Омега

***

— А где Сынмин? Чанбин не хочет сдавать Сынмина Чану и рассказывать про его прогулы, но телефон Сынмина не отвечает уже более двух часов, так что он начинает волноваться. Выговор от Чана Сынмин вполне себе переживет, но вдруг с ним что-то случилось? — Он звонил мне, — Чан пожимает плечами, — что-то сбивчиво тараторил, я, если честно, так и не понял. Записываемся сегодня без него. Чанбин думает, что такое поведение на Сынмина не похоже абсолютно, тот всегда ведет себя ответственно, не пропускает репетиции и, даже если приходит совершенно убитый, все равно пытается хоть что-то, хотя бы по минимуму, записать. Чанбин хмурится, покидая студию, и раздумывает, куда ему двинуться дальше: в общагу или сразу в тренажерку. В последний момент он выбирает первый вариант, вспомнив, что в общаге сейчас никого не должно быть, и, предвкушая пару часов отдыха в тишине, едет домой. Приехав домой, он отшвыривает рюкзак в сторону, громко напевает застрявший в голове мотив, идет в душ, поет еще громче, пританцовывает, пытается сочинить пару строк к новой песне, а потом выходит из душа в одних трениках с влажными волосами и полотенцем на голове. И натыкается на Сынмина, сидящего в темном углу коридора, прямо на полу, обняв колени. Взгляд Сынмина направлен вперед, и он просто сидит, не шевелится, ничего не говорит, а рядом с ним валяются какие-то бумажки. — Сынмин-а! — рявкает Чанбин, чувствуя странную смесь облегчения и злости, — почему ты мне не отвечал? Я звонил и писал тебе. Я думал уже, что у тебя что-то случилось. — У меня что-то случилось, — монотонно выдыхает Сынмин, шумно сглатывая и продолжая таращиться перед собой. — Что-то настолько важное, что ты не мог хотя бы раз ответить на звонок? Написать одну несчастную смс, что, мол, занят, перезвоню? Что вообще… Чанбин вдруг осекается и хмуро смотрит на лежащие рядом с Сынмином бумажки. На них печати и полотна текста, и так сразу не разберешь, что там, но Чанбину вдруг кажется, что это похоже на медицинские документы. Злость проходит сразу, а вот страх затапливает так, что Сынмин вздрагивает и трясет головой тяжело дыша. — Извини, пожалуйста, мне все еще трудно это контролировать, — Чанбин садится перед ним на корточки и несмело берет руку Сынмина в свою. — Что случилось, Сынмин-а? Знаю, что не должен был кричать, но ты правда меня напугал. У тебя все в порядке? Сынмин качает головой и прикрывает глаза. Чанбин видел, что они сухие и злые, будто что-то изнутри сжирает Сынмина, будто в нем клокочет ярость, которую он отчего-то не может выплеснуть ни криком, ни слезами. — Эй, щеночек, ну что… Сынмин роняет голову между коленей, впивается пальцами себе в волосы и протяжно мычит. Инстинкт, Чанбин знает, что это именно он, срабатывает быстрее, чем нужно для того, чтобы сообразить и дать трезвую оценку ситуации — Чанбин хватает Сынмина, прижимает к себе и баюкает в своих руках, защищая и стараясь окутать собственным запахом. В последнее время альфа-инстинкты проявляются все чаще и вопреки его желанию. Врачи говорят, что это нормально, что все они достигают половой зрелости и со временем научатся контролировать это и осознают, что защищать и быть сильным не так уж и плохо для альфы. Чанбин пытается выпустить феромоны, пожалуй, впервые осознанно применяя их на другом человеке, и Сынмин скулит и утыкается ему в шею, а потом сдавленно шепчет: — Нам нельзя. — Да хорош, я же просто хочу успокоить тебя. Это же вовсе не означает, что альфы не могут подходить друг к другу, касаться, проявлять заботу. — Я не альфа, Чанбин, — перебивает Сынмин и горестно вздыхает, — все дело в том, что я не альфа. Чанбин вздрагивает. Такое тоже случается. Конечно же, это ударит по имиджу Сынмина, конечно, он будет не так интересен фанатам, и никто не будет при его появлении картинно охать, ахать и падать в обмороки, но все же, возможно, это не так уж и плохо. В конце концов, его жизнь никак не изменится и ему не надо будет привыкать к странным изменениям собственного тела. И ему не придется вздрагивать от одной мысли, что не сегодня-завтра у него должен начаться первый гон. Чанбину вот натурально плохо от этой перспективы, и он совершенно не понимает, что его ждет и как ему ко всему относиться. — Не горюй ты так, — Чанбин ласково гладит его по голове, уже смелее прижимая к себе и не обращая внимания на слабые попытки Сынмина отпихнуть его от себя, — быть бетой не так уж и плохо. Тебя ждет минимум позорных ситуаций, связанных с неспособностью контролировать гормоны, феромоны и член. Мы с Хенджином, если честно, уже вот задолбались, я на полном серьезе вообще эту часть своего тела больше не контролирую, и она живет своей отдельной жизнью. Большую часть времени находясь по стойке смирно. Сынмин хихикает, оценивая шутку, но качает головой и пытается отстраниться. — Пожалуйста, Сынмин-а, я понимаю, что тебе кажется, что это плохо и как будто бы тебе не выпал счастливый билет в жизни, но… это же все равно не отменит твою красоту, верно? И твои таланты. Твой голос все равно останется таким же, потрясающим, многослойным, невероятным и самым узнаваемым. Да, фанатки будут пищать при виде Феликса и Хенджина, но ведь тут дело вовсе не во вторичном поле. При виде меня они как не пищали, так и не пищат, и то, что я альфа, мне не особо в этом помогает. Не расстраивайся, чаги-я. Сынмин вздрагивает и вдруг отталкивает его от себя с силой, выставляя между ними руку и тяжело дыша. Он взъерошенный, с покрасневшим лицом и расширенными зрачками, и он смотрит так, что Чанбину становится плохо. — Ты все равно самый лучший, Сынмин, — потерянно пытается хоть как-то его утешить Чанбин, не желая отходить, не желая терять контакт с чужим теплом, — клянусь тебе, ты великолепен, и если бы… — Я омега, хен, — хрипло выдыхает Сынмин, а потом сглатывает и разочарованно качает головой, — быть бетой для меня было бы благословением, вообще-то. Я бы никогда так не расстроился, но я — омега. Сынмин горько усмехается, и его лицо становится жестким и злым, и он сжимает кулак и бьет им в пол, злобно выплевывая ругательства. А Чанбин таращится на него и не смеет ничего сказать. Это немыслимо. Это такая редкость для мужчины. Да и строение внутренних органов у омеги ведь сильно отличается. Это альфу от беты до полового созревания практически не отличить, но вот признаки омеги должны же были проявиться раньше. Чанбин спрашивает об этом Сынмина, а тот кивает и кривится. — Они и проявились. Мои родители знали и скрыли от меня. Не показывали результаты узи и анализов, а я никогда и не лез особо. И компании они медицинские документы не дали, предоставляя только справки об общем состоянии здоровья. Я звонил родителям сегодня, и они подтвердили. — Почему они не сказали тебе? — Боялись, что я откажусь от спорта. Потом боялись, что я не рискну лезть в это айдольское болото, зная, что я омега. В целом боялись, что я впаду в депрессию, возненавижу себя, закроюсь в своей комнате и буду стенать до конца жизни. Или до первой течки, когда мне захочется… Сынмин сглотнул и спрятал взгляд. — Они хотели, чтобы ты выбрал свой путь не оглядываясь на свой пол, да? — понимающе проговорил Чанбин и погладил Сынмина по щеке, с восторгом отмечая, как тот, забывшись, по привычке, потянулся за ласковым прикосновением, — разве они не правы, Сынмин? — Да какая разница?! — вдруг рявкнул Сынмин, довольно резво вскакивая на ноги. — Правы они или не правы? Я чертов омега, хен, вот что главное! Я же… я ведь… Сынмин задыхается, но и Чанбин тоже, поднимаясь следом и не решаясь касаться его рук. Сынмин сказал, что им нельзя. И сейчас выходит, что он прав и не прав одновременно. У Чанбина сводит внутренности от того, что его желания, которые он гнал от себя подальше и старательно подавлял, сейчас могут быть реализованы. Не прямо сейчас. Но однажды… — Ты прекрасен, — тихо говорит Чанбин, а Сынмин замирает на полувздохе и таращится на него с удивлением, — ты прекрасен любой, Сынмин-а. Но то, что ты омега… — Ужасно. — … мне нравится. — О чем ты говоришь, хен? — Сынмин поджимает губы и несчастно морщится, а Чанбин довольно улыбается, вспоминая, как упрямо Сынмин лез к нему в постель и зарывался носом в подушку. Как приваливался к боку и все время стремился потрогать. Когда Чанбин узнал, что он альфа, и у него начали выделяться феромоны, Сынмин стал лезть к нему только активнее. Это почти всегда сопровождалось шутками и смехом, и Чанбин и правда думал, что Сынмин над ним подшучивает, но сейчас он вдруг понимает: если Сынмин омега, то для него это нормально — стремиться быть поближе к альфе. Это желание естественно. — Сынмин, послушай. Только не пугайся, пожалуйста. Чанбин подходит ближе, обнимает Сынмина, прижимая к своей голой груди, и слышит сдавленный писк, а еще как будто явственно ощущает чужое смущение. Он чувствует дрожащие пальцы на своей талии, будто Сынмин раздумывает и не знает, можно ли ему теперь касаться или нет. И тогда Чанбин совершенно сознательно утыкает Сынмина себе в шею, прямо в запаховую железу, и всеми силами старается выпустить феромоны. У Сынмина не было первой течки, у него пока нет запаха, и не выделяются феромоны, его еще нельзя считать взрослым омегой, но он все равно омега. Именно поэтому Сынмин расслабляется, бездумно тыкается носом в его шею и тихо мурчит. — Мне нравится, что ты омега, Сынмин, — честно говорит Чанбин. Раньше он никогда бы в этом не признался, но сейчас не видит смысла скрывать, — если бы ты был альфой, нам действительно было бы странно касаться друг друга вот так, но, если ты омега… понимаешь, теперь эта близость становится правильной. — Только не говори, что я тебе нравлюсь. В жизни не поверю, — гудит Сынмин и на пробу лижет шею Чанбина языком. Чанбин вздрагивает и сразу пытается отстраниться, чувствуя возбуждение и очередной неконтролируемый стояк. А вот этого он точно не может допустить. Сынмин будет считаться взрослым только после первой течки, трогать его до этого момента — под строжайшим запретом. — Ты мне нравишься, — серьезно говорит Чанбин, стараясь отодвинуться на почтительное расстояние и одной рукой прикрыть топорщащиеся штаны, — я понял это не сегодня. Просто в этом не было смысла, если бы ты был альфой, но если ты омега — то я бы хотел за тобой ухаживать. Чтобы, когда ты будешь готов и сможешь по-настоящему выбирать, с кем быть, ты рассмотрел и мою кандидатуру тоже. Сынмин фыркает и очаровательно надувается, чувствуя, очевидно, и смущение, и некоторую степень восторга и гордости. — Я думал, что со мной что-то не так. Мне так хотелось зарыться в тебя, окутаться твоим запахом. А когда ты узнал, что ты альфа, и твои феромоны стали атаковать окружающих, особенно в первое время, когда ты не мог с ними справиться... Для меня это было лучшими мгновениями. — Ты ни в чем себе не отказывал, верно? — Чанбин фыркает, вспоминая. Сынмин и правда таскался за ним следом, но Чанбин снова думал, что тот прикалывается над ним. — Мне страшно, — вдруг говорит Сынмин и грустно вздыхает, поджимая губы. Чанбин тянет его за собой, укладывает в свою постель и ложится рядом, укрывая их обоих пледом и снова прижимая к себе. Вечером Чан придет в общагу и ему придется все рассказать, но сейчас они еще могут нарушать правила, вот так тесно сплетаясь в один клубок и заглядывая друг другу в глаза. То, что они разного пола, с одной стороны, позволяет им быть вместе, но с другой — возможно, им строго-настрого запретят подходить друг к другу, чтобы это не бросало тень на деятельность группы. Чанбин еще не знает, что ему скажут, что позволят, а что запретят, поэтому хочет насладиться этими, возможно, последними моментами рядом. — Что тебе сказал врач? — спрашивает он, тыкаясь Сынмину в линию роста волос за ухом и пытаясь уловить запах. Еще рано — и он предсказуемо чувствует только запах кожи, но эти близость и тепло все равно приятны. — Столько всего наговорил, что мне стало дурно, — гудит Сынмин. — Спустя пару лет тебе это покажется такими глупостями, ты будешь наслаждаться собой, — Чанбин хихикает, представляя, как Сынмин вальяжно идет по коридорам компании, распространяя убийственно призывные феромоны и заставляя всех окружающих альф крутиться на месте, желая узнать, чей же это потрясающий запах. — Спустя пару лет, может быть, но вот ближайший год будет тяжелым, — Сынмин ворочается, лезет ближе и будто бы невзначай касается пальцами обнаженной кожи. Чанбин честно хотел натянуть футболку, но в последний момент решил этого не делать. За это он тоже по шее от Чана получит, если тот узнает, но он же ведь не собирается набрасываться на Сынмина. Да и позволить омеге облапать собственное тело — вовсе не запрещено. — Течка? — понимающе гудит Чанбин, поглаживая его по волосам. В каком-то смысле он понимает Сынмина. Его собственный гон задержался, и ожидать его стоит в ближайшие месяцы, и страх с неведением сводят его с ума. Но он будет желать проявить силу, а вот что почувствует Сынмин, вынужденный желать подчиняться, — он даже представить себе не может. — Появление запаха, повышенное либидо, феромоны и в конце, да, течка. Врач сказал, что альфа может свой первый гон и без омеги пережить, но вот омеге желательно кого-то себе подыскать. Меня на этой фразе стошнило, — Сынмин невесело фыркает и ежится. — Мысль об этом тебе неприятна? — Я не знаю. Я ведь думал, что я буду альфой. Мысленно мечтал быть бетой, конечно же, но в этом смысле разницы особо не было. Я совершенно не думал, что буду тем, кто вынужден подчиняться, понимаешь? Отдавать себя кому-то — это так… Сынмин вздрагивает, и вся игривость и желание его потискать уходят из Чанбина за секунду. Это ему вторичный пол Сынмина играет на руку. Это он может взять, присвоить его себе, обладать им. Для него одни плюсы и бонусы. Для любого альфы, который ранее смотрел на Сынмина. Но для самого Сынмина… — Страх — это единственное, что я чувствую, — тихо говорит Сынмин, — и я понимаю родителей, правда понимаю, но, если бы только я знал раньше. Я почти уверен, что за долгие годы я бы смирился, привык, вел бы себя соответствующе. Я бы знал, кто я и кем мне положено быть. Ну просто, я ведь парень. И я как представлю, что меня ждет… — Гормоны все решают за нас, — уверенно отвечает Чанбин, стараясь воздействовать на Сынмина успокаивающе, — то, что нас ждет впереди, нас обоих, — должно изменить наше восприятие мира. Ты поймешь, что значит быть омегой, буквально за несколько дней и ночей. Это странно, но это так и происходит. К сожалению, я не знаю, что еще можно сказать тебе, кроме того, что — просто прими это. Ты и твоя природа прекрасны. — Но ведь ты тоже боишься, разве нет, хен? — Сынмин изворачивается и заглядывает ему в глаза. — Разве ты не в ужасе от того, что тебя ждет? — Рад ли я, что несколько дней буду бегать с квадратными яйцами и стояком наперевес, — фыркает Чанбин, — абсолютно точно нет. А еще, скорее всего, я перестану всех узнавать и буду злым, как собака. Сомневаюсь, что хоть кто-то в здравом уме чего-то подобного хочет. — Ну если сравнивать, — Сынмин щурится, и на его лице проскакивает игривость, — у меня из задницы будет течь смазка, ты представляешь? Мне двадцать, хен. Я спал с девушками раньше, вообще-то. А теперь я должен буду раздвинуть ноги перед альфой. И я буду в бессознательном состоянии, и буду этого отчаянно желать. Буквально — умолять. Хочу ли я вместо этого квадратные яйца, плохое настроение и жесткий стояк? Да, несомненно. Жаль, мы с тобой поменяться не можем. Чанбин хрюкает, пытаясь сдержать смех. А потом смотрит на Сынмина, считает до трех и вместе с ним взрывается хохотом. Сынмин все такой же язвительный и забавный, и его истинная природа вряд ли когда-нибудь сможет изменить его характер. Чанбин благодарен его родителям, которые позволили ему вырасти и сформировать внутренний стержень без оглядки на то положение в обществе, которое он будет вынужден занимать. — Нет, ну серьезно, — стонет Сынмин, пытаясь отдышаться от смеха, — я хочу быть бестолковым альфой. Да ты посмотри на меня! Я даже уже подсознательно считаю всех альф бестолковыми! Как самая настоящая омега. А я эту информацию про себя несколько часов назад всего получил. Что дальше? Захочу накрасить ногти, проколоть уши и потребую добавить юбку в свой сценический образ? — Не говори этого, Сынмин, у меня от этого то самое, с чем я в свой гон наперевес буду бегать, — хихикает Чанбин, очень ярко представляя Сынмина в таком прикиде. Ему бы определенно подошло. Хотя Чанбин уверен, что отсутствие одежды подошло бы ему в сто раз лучше. — И я буду на вас всех пялиться. Раньше мне до ваших голых жоп дела никакого не было, а сейчас я буду захлебываться слюной с первым же шагом в гримерку, — продолжает с улыбкой стенать Сынмин. — Шесть альф в группе! На одного Чонина надежда осталась. — Сомневаюсь, что на него есть хоть какая-то надежда, — фыркает Чанбин, — этот типичный альфа, по нему видно. — Но по мне тоже было видно! Я же вел себя обычно. — Ты спал носом в моей подушке, Сынмин. Это определенно наводило на мысли. — Феликс спит с подушкой, на которой напечатано твое лицо! — У Феликса феромоны раньше, чем у меня и Хенджина, начали выделяться, так что ты тут не сравнивай. — Это совершенно нечестно, — ноет картинно Сынмин, а потом затихает и хрипло выдыхает, — это нечестно, Чанбин. Чанбин смотрит на него, хочет что-то сказать, а потом опускает взгляд на губы, наклоняется и целует. И Сынмин льнет к нему, оплетает руками, зарывается пальцами в волосы, придвигается ближе и толкает свою острую коленку Чанбину между бедер. Чанбина поражает его напор и страсть, он пропускает момент, когда Сынмин кусает его за губы, а потом оттягивает и лижет, перемещая руки с талии выше и касаясь груди. — Черт, все время хотел так сделать. Сынмин сжимает пальцы, играет с соском и трется о Чанбина уж слишком очевидно. А потом пытается поменять позу и улечься сверху. Чанбин пытается удержать его на месте, понимая, что они просто не могут продолжить дальше. Но вот от комментария удержаться не может. — Не будь ты настоящей омегой, ты бы никогда… — Заткнись, Со Чанбин, ты мне просто нравился все это время. Должен же быть в моем положении хоть какой-то плюс, — отрезает Сынмин и целует снова. Сам. Вторгаясь языком между губ, исследуя чужой рот, толкаясь еще и бедрами, позволяя Чанбину почувствовать свое возбуждение. — Сынмин, мы не можем, — хрипит Чанбин, понимая, что начинает терять контроль, что его феромоны рвутся наружу, кружат ему голову и, очевидно, воздействуют на Сынмина, вызывая у того возбуждение и отключая мозг. — Что мы не можем? — пыхтит Сынмин. — Потрахаться, — мямлит Чанбин, а Сынмин фыркает так оглушительно, что заставляет подпрыгнуть на месте. — А я тебе и не предлагаю. Врач сказал, что ни один приличный альфа не посмеет меня тронуть до первой течки. Ты ведь приличный, правда? Сынмина очень сильно хочется треснуть. А еще сделать с ним что-то… Чанбин запрещает себе думать о своем члене внутри Сынмина, потому что так нельзя, это табу, нерушимый запрет, за пренебрежение которым любого альфу, каким бы высоким ни было его положение, ждет самое строгое наказание. Но Сынмин в его руках сейчас, и он возбужден, и пусть как с омегой с ним допустить близость нельзя, но вот как просто с парнем… Чанбин замирает, а потом уверенно тянет с Сынмина треники, обнажая твердый покрасневший член. Чанбин лижет ладонь и касается его, выбивая из Сынмина высокий стон, а потом замирает и смотрит внимательно, решаясь и тихо проговаривая: — Ты ничего мне не обязан, но, если хочешь, можешь считать, что это вклад в наше совместное будущее. Просто хочу продемонстрировать, каким я буду, если ты подаришь свою первую течку мне, а не какому-нибудь там альфе. Сынмин скулит, потерянно моргая, а Чанбин сползает вниз и касается его члена языком. У Сынмина все еще нет никакого вкуса, и он не появится до первой течки, но это все равно ощущается приятно. Чанбин чувствует лишь отголосок чего-то сладкого, терпкого, слизывает выступающую смазку и аккуратно направляет член себе в рот. Он понятия не имеет, что нужно делать с омегой-парнем, но первое же движение головой — и Сынмин выгибается, вновь вплетая пальцы ему в волосы и сжимая, будто он не в силах справиться с эмоциями. Чанбин хочет показать ему, что он будет желанен, даже не будучи альфой. Что его будут хотеть и будут любить, несмотря на то, что он омега. Что быть омегой — это вообще не плохо, и что так, именно так и никак иначе, они могли бы быть вместе. Его симпатия к Сынмину, тихая, маленькая, не оформившаяся раньше в осознанные чувства, растет с каждым толчком с каждым удивленным стоном Сынмина, а потом проливается Чанбину в рот сладкой спермой с тягучим вяжущим послевкусием. — Ты вкусный, — смеется Чанбин, поднимаясь выше и целуя смущенного Сынмина. — Не говори глупостей, я еще пока никак не ощущаюсь. — Неправда, ты самый вкусный. Сынмин хихикает и лезет сам, обнимает, целует и запускает руку Чанбину в штаны, кладя ее на член и вполне уверенно и размашисто дроча. Чанбин кончает от пары движений, содрогаясь и кусая Сынмина за плечо, а тот стонет, но не ругается, просто подкатывает глаза и качает головой. — Мы будем говорить остальным? — Мы обязаны сказать. Особенно Чану. Да и, сам понимаешь, они альфы, они заметят, что ты отличаешься от них. И я не хочу, чтобы они думали, что ты свободен, потому что это очевидно больше не так. Сынмин распахивает глаза, а потом улыбается, послушно кивает несколько раз и внезапно кладет голову Чанбину на грудь, тихо сопя. — Хен, а, хен? — Чего тебе? Чанбин чувствует липкость в штанах и хочет пойти в душ, но не решается скинуть с себя Сынмина. — Ты самый лучший хен. Мой любимый хен. Чанбин замирает, а потом расслабляется, решая, что душ подождет, а милые щенячьи признания Сынмина — совершенно точно нет.

***

— Бин! — Сынмин врывается в гримерку всклокоченный, со сверкающими глазами и таким возмущением на лице, что Чанбин не может сдержать смешок. Сынмин выглядит одновременно грозно и забавно. — Он сказал, что у меня некрасивая грудь. Чанбин охает, когда Сынмин, не стесняясь никого вокруг, усаживается ему на бедра и прижимается ближе, заглядывая в глаза. — Кто тебе такое сказал? — Чанбин раздумывает пару секунд, а потом кладет руку Сынмину на задницу, слегка сжимая. Он знает, что этот жест не понравится Чану, если тот их увидит вместе, но просто ничего не может с собой поделать. — Йена, — капризно жалуется Сынмин, — говорит, что у Джисона красивая грудь, у тебя, у Чана. А у меня нет, представляешь? Чанбин усилием воли отвлекается от его задницы и разглядывает его костюм. На нем пиджак, у которого слишком большой вырез, слишком много открытой кожи. Нетипично для Сынмина. — Ну, — многозначительно тянет Чанбин, ныряя пальцами в этот вырез и нащупывая рукой маленький, тут же становящийся твердым сосок, — Чонин еще маленький он не понимает. — Мм? — Сынмин ерзает на нем, придвигается ближе и сам расстегивает одну пуговицу за другой, обнажая грудь, заставляя Чанбина не только чувствовать ее пальцами, но и видеть глазами. — Чонин еще просто не понимает, — хрипит Чанбин, приподнимаясь и касаясь губами соска, — не знает, что значит — быть омегой. Не знает, что значит, ценить и хотеть омегу. У тебя идеальная грудь, Сынмин. А будет еще лучше, когда внутри тебя будет мой ще… Чанбин осекается, вздрагивая, и смотрит на Сынмина слегка испуганно, но тот лишь выгибается, подставляясь, и томно закусывает губы, прикрывая от наслаждения глаза. Смущающие речи его не заботят. В последнее время он требует все больше внимания, сам лезет под прикосновения и хочет, чтобы с ним разговаривали откровенно. — Ну вы хоть бы постеснялись, — гаркает входящий в гримерку Чонин, — нет, ну правда. Я понимаю, что у вас тут у всех, кроме меня, гормоны шалят, но можно как-то хоть немного держать себя в руках. — О, тебя это еще ждет по полной программе, — фыркает из своего угла незамеченный ранее никем Хенджин, — вот это ты охуеешь и взвоешь. Посмотрим, как наш милый макнэ начнет кидаться на людей. — Ты сказал, что я некрасивый, — тут же взвивается Сынмин, поворачиваясь к Чонину, — я омега, вообще-то, мне нужно, чтобы меня утешили после твоих ужасных слов. — Кому ты чешешь? Тебе нужно, чтобы Чанбин-хен тебя облапал, вот и все. И я не говорил, что ты некрасивый, я сказал, что у тебя ненакачанная грудь. Где я не прав, скажи, пожалуйста? Сынмин вздрагивает и смотрит на Чанбина чуть виновато. — Ты просто хотел моего внимания, да? Сынмин поджимает губы и молча тянется к пуговицам, чтобы застегнуть их, но Чанбин отбрасывает его руки и снова приникает к плоской груди, облизывая и посасывая каждый сантиметр кожи. Сынмин давит на него феромонами, возможно, неосознанно, заставляет голову кружиться, а член наливаться кровью. С каждым днем с ним становится все сложнее, и Чанбину кажется, что еще немного — и он начнет выть. Его гон так и не наступил, но он ощущает себя оголенным проводом, а странный, меняющийся и внезапно жадный до его ласк Сынмин сводит с ума. — Жаль, что я старше, — хрипит Чанбин, оставляя заметный укус на груди, а потом все же застегивая злосчастный пиджак, — жаль, что мой период наступит раньше твоего. Я бы хотел наоборот. — Ты задерживаешься, хен, — говорит Сынмин, сползая с его колен и устраиваясь рядом, неловко поправляя штаны в попытке скрыть свое возбуждение, — у Хенджина уже был и у Феликса с Джисоном тоже. Они достигли зрелости раньше. А они ведь младше. — Знаю. Врач сказал, что такое бывает. Я не стал рассказывать ему про тебя. Но иногда мне кажется, что мой организм ждет тебя, — Чанбин улыбается, видя изумление в глазах Сынмина, — я ведь могу быть с тобой в твою течку в любой момент. Но ты в мой гон быть со мной не сможешь. Понимаешь? — Это интересная мысль, — Сынмин закусывает губу и хмурится, — и знаешь, я вчера… Он вздрагивает и отводит взгляд, а Чанбин чувствует его беспокойство и неуверенность. Сынмин стал чаще прятаться, уходить из-под объектива камеры, закрывать лицо. Все вокруг теперь знают, что он омега, и Сынмин будто стыдится себя. Сынмин ведет себя открыто только с ним, а для других он стал дерганным, нелюдимым и вспыльчивым. Принимает каждое слово близко к сердцу. Обижается. Язвит в ответ. — Я почувствовал возбуждение, — тихо говорит Сынмин, ковыряя стразу на штанах Чанбина. — А потом… я стал влажным, представляешь? Это так странно. Я испугался и провел в душе полчаса, пытаясь смыть с себя все. И оно прекратилось, но я испугался, что вот сейчас начнется снова, а я совершенно к этому не готов. Чанбин сглатывает, представляя обнаженные ягодицы Сынмина с поблескивающей между них смазкой. Он представляет густые мутные капли, прикрывает глаза и снова сглатывает скопившуюся слюну, пытаясь вообразить их вкус. Сынмин наверняка будет вкусным. Сладким и терпким. Чанбин не знает наверняка, но каждый раз, когда он касается кожи Сынмина, ему кажется, что у нее сладкий вкус. — Это нормально, чаги-я, — Чанбин давит в себе растущее желание и обнимает Сынмина, стараясь вложить в этот жест как можно больше тепла, а не вожделения, — так и должно быть. Тебе не надо было загонять себя в душ и пытаться смыть с себя то, что заложено в тебе природой. — Я не знал, что мне делать. — Надо было просто подрочить, — фыркает Чанбин и с радостью принимает громкий шлепок по бедру от Сынмина, — ну чего ты? Твое тело способно подарить тебе столько удовольствия, пользуйся этим. — Легко тебе говорить, твоя-то задница не течет, — обиженно бурчит Сынмин, а потом принюхивается. — Ты опять курил? — Я не курю, Сынмин-а. — Не ври мне, я знаю, что вы с Джисоном балуетесь. Это очень нехорошо и вредит голосу, прекрати, пожалуйста. — Но я правда… — Чанбин хочет оправдаться и дальше, но Сынмин утыкается носом в его кожу и тихо сопит, глубоко вдыхая запах. Чанбин знает, что он тоже ничего особенного не чувствует, но все равно улыбается и гладит Сынмина по волосам. — С нами будет все в порядке. Надо просто немного подождать.

***

— Куда дел всех остальных? — Чанбин удивленно озирается, наблюдая совершенно пустую общагу и Сынмина, тихо напевающего на кухне и моющего посуду. — Кто ушел, а кто еще не приходил, — Сынмин вертит задницей, пританцовывает и довольно улыбается. — Ты выглядишь несильно раздосадованным одиночеством, — фыркает Чанбин и подкрадывается ближе. — Они мне все надоели. Им хочется меня лапать, трогать и тискать, — Сынмин ойкает и пищит, а потом нудно и недовольно тянет, — вот как ты прямо сейчас. Чанбин утыкается носом в его шею, чувствуя сладкий запах, слегка отдающий чем-то ягодным, напоминающим вишню. Наверняка Сынмина не до конца смыл с себя парфюм, который ему сегодня наносили на съемках. — Вкусные духи. Чанбин обнимает Сынмина поперек живота и заползает руками под футболку, касаясь теплой кожи. Живот Сынмина плоский, но он надавливает пальцами, и Сынмин напрягается, позволяя почувствовать твердость мышц. — Такова судьба омеги, живущего среди альф, — мурчит Чанбин, проходясь губами и языком по теплой коже чуть ниже линии роста волос. Сынмин изгибается, подставляется и тихонечко стонет. — Но это же все равно я. Вы забыли все, что ли? Раньше на меня особо никто не смотрел, а сейчас все как с цепи сорвались. Я иногда вас боюсь, вот без шуток. — Никто тебя не тронет, — рычит Чанбин, сжимая его в объятиях. Сладость забивает нос и слегка дурманит, и Чанбин мысленно делает пометку в голове, спросить потом у стилисток, чем таким вкусным они облили Сынмина. И попросить делать это почаще. — А ты? — в голосе Сынмина смешливость и возбуждение, а Чанбину кажется, что он просто в очередной раз не способен себя контролировать. Он разворачивает Сынмина к себе, подхватывает под бедра и усаживает на кухонную стойку, внутренне радуясь, что никого нет дома, чтобы отругать их за вольность на кухне. Сынмин стонет, обвивает его ногами и притягивает ближе. — От тебя опять пахнет сигаретами, Бин, — ругается он, — ну я же просил… — Это, наверное, менеджер-хен. Он курил рядом со мной. Я правда бросил, Сынмин-а, не ругайся. Я бы не стал тебе врать о такой мелочи. Чанбин подцепляет его футболку, стягивает и отбрасывает в сторону, а Сынмин удивленно охает и дергает плечами, будто его смущает нагота, но Чанбин рычит на него, давит феромонами, и Сынмин послушно расслабляется, позволяя себя рассматривать. — Что там про твою грудь говорили? Мне надо изучить поподробнее, чтобы можно было сказать экспертно. Сынмин дрожит от его касаний, покрывается мурашками, но прижимает его голову ближе, сначала просто позволяя целовать, а потом подозрительно гудя на каждый новый укус. — Эй, хватит, нам нельзя, — его голос такой нуждающийся, а пальцы впиваются так сильно, что Чанбин с трудом себя останавливает, чтобы не прокусить его кожу до крови. Для них это неопасно сейчас. Но если стафф увидит — будут проблемы. — Я хочу тебя, — хрипит Чанбин и тянет Сынмина за собой в комнату. Им повезло, что дома никого нет. Им повезло, что они оба слишком увлечены друг другом, чтобы скрываться и отрицать это. Чанбин валит Сынмина на свою кровать и ложится следом, придвигаясь ближе и касаясь пальцами его лица. Сынмин сам льнет к нему, сам целует и сам закидывает одну ногу на его бедра. Он прижимается, потирается, мычит и стонет в поцелуй. Возбуждение и страсть дурманят Чанбину голову, и он уже хочет снять с Сынмина оставшуюся одежду, как тот вдруг крупно вздрагивает, отстраняется и широко распахивает глаза. В них ужас и паника, его взгляд бегает, а потом Сынмин просто отползает в сторону и сжимается в комочек, тихо скуля. — Сынмин, что с тобой? — Чанбин не понимает его реакции, не может почувствовать эмоции, его затапливает и свое, и чужое возбуждение; и никакие другие чувства Чанбину сейчас не доступны. Он чувствует феромоны возбужденного омеги. Они давят на него, кружат вокруг, окутывают своей мягкостью и заставляют желать большего. А Сынмин скулит и трясет головой, сжимаясь все сильнее, подтягивая колени к груди со следами отметин и засосов, и Чанбин моргает несколько раз и вдруг понимает. — Сынмин-а, — снова тихо зовет, сглатывая и стараясь звучать успокаивающе, — это нормально. — Нет! — хрипит Сынмин. — Я чувствую, как я прямо сейчас… боже мой. Он прячет лицо в ладонях, его трясет так, что Чанбину становится страшно, но он не решается приблизиться. — Так и должно быть, Сынмин. То, что происходит с твоим телом сейчас — это правильно. Именно так омега реагирует на альфу, и в дальнейшем… — Я не хочу так, — в голосе Сынмина истерика и ужас, — я не понимаю, я не хочу! Это ощущается ужасно, стыдно, отвратительно. Я это чувствую прямо сейчас, оно не останавливается. Сынмин конвульсивно дергается и стонет, а Чанбин тяжело вздыхает. — Ты омега, Сынмин. Пойми, ты не сможешь быть с альфами иначе. — Но я ведь был с тобой ранее, — Сынмин поднимает на него безумный взгляд, — и мне все нравится! Я хочу так, хочу касаться тебя, дарить удовольствие, ртом, руками… но это… Я не хочу, чтобы ты меня трахал, Чанбин. Таким способом. Чанбин кивает и все же касается его колена, осторожно поглаживая. — Я и не могу сейчас. Сейчас нельзя. Ты не достиг зрелости. — Но однажды ведь будет можно, верно? Однажды ведь кто-то схватит меня, раздвинет ноги и… и я, блять, потеку для него! — Сынмин орет, снова пряча лицо, а Чанбин болезненно сжимается, боясь вслух сказать: «Для меня. Однажды ты потечешь для меня, Сынмин. Я бы так этого хотел». — Успокойся, Сынмин-а. Ты ведь спал с девушками, ты должен знать, что омеги тоже получают удовольствие от такого. И парни, и девушки. — Моя течка так задержалась. Омеги ведь обычно намного раньше достигают зрелости. Может, я неправильный? Может, я вовсе не омега? Может, это какая-то болезнь? Вдруг я никогда не… Пожалуйста, вот бы я никогда не столкнулся с этим по-настоящему. Чанбин чувствует боль от этих слов и не может этого вынести. Сынмин не принимает себя, свое тело и его особенности. Он не принимает свой пол, хотя и влюблен в альфу. Говорит, что влюблен. Чанбин не знает, что может сделать для Сынмина, чтобы заставить его почувствовать себя лучше, и все идеи неизбежно связаны с поклонением тому, что Сынмин в себе ненавидит. Он подгребает Сынмина под себя, а потом накрывает собой, прижимает и сильно кусает за загривок, держа и слегка рыча. Он знает, что Сынмин расслабится и успокоится, знает, что силы покинут его тело и он растечется покорной милой лужицей. Возможно, это и нечестно, но Чанбин просто не знает, как еще по-другому ему помочь. — Ты правильный, Сынмин, а твоя течка не наступает, потому что, возможно, ты ее до того боишься, что твой организм находится в постоянном стрессе, вот и не позволяет тебе сделать следующий шаг. — Мне это не нравится. — Что именно, Сынмин? Мне надо знать. Сынмин замирает под ним, тяжело дыша и снова напрягаясь. — Я ведь альфа, Сынмин, и я хочу тебя, как альфа хочет омегу. Мне нужно знать, захочешь ли ты когда-нибудь меня в ответ, как омега может хотеть альфу? — Бин, пожалуйста, не надо, — шелестит, Сынмин, — я хочу тебя, но… — Тебе стыдно и неловко? Тебе страшно, что придется кому-то позволить войти в твое тело, присвоить его, пометить? Ты боишься этого или правда ненавидишь эту часть себя? Тобой движет стыд или все-таки настоящее отвращение и одна мысль об этом… Сынмин дрожит только сильнее, всхлипывает и зарывается носом в подушку, а Чанбин гладит его по волосам и ползет вниз, стягивая с него шорты. — Я кое-что сделаю для тебя. Не бойся, я не позволю себе лишнего, просто покажу, как альфа может хотеть омегу. И как я хочу тебя. Как восхищаюсь тобой и как отчаянно желаю наконец тобой обладать. Правильно обладать. Чанбин скользит пальцами между чужих ягодиц и чувствует влагу. Сынмин вскрикивает и дергается, но Чанбин легонько шлепает его по ягодице и шикает, и тот затихает, настороженно замирая. Чанбин наклоняется ниже, разводя ягодицы в стороны и жадно разглядывая. Сынмин течет даже сейчас. Его дырочка пульсирует, сжимается и выталкивает небольшие капли смазки. Чанбин размазывает их вокруг входа, массирует, но не смеет толкнуться внутрь. Он не сделает этого, даже если Сынмин попросит. Не посмеет, даже если тот начнет умолять. Пока рано. Для них обоих пока еще рано, но Чанбин не может не заметить, как Сынмин замирает на месте, настороженно гудит и дергает тазом, когда он останавливает движения пальцев. — В этом нет ничего унизительного, Сынмин. Только удовольствие. Близость. Открытость. Доверие. Даже если сейчас тебе кажется, что это не так, даже если это ощущается дико, поверь мне. Ты правильно сказал — однажды это все равно случится и ты позволишь. Ты найдешь человека, которому разрешишь раздвинуть свои потрясающие ноги и… — Тебе. Я разрешу тебе, — совсем тихо говорит Сынмин, и Чанбин больше не сомневается. Он прижимается к Сынмину и осторожно слизывает новую каплю выступающей смазки. Сынмин задыхается, но больше не дергается, и Чанбин может спокойно прильнуть к нему, касаться языком, тереться лицом, прикусывать кожу. И бесконечно вылизывать. Чанбин чувствует себя пьяным, язык вяжет от сладости и терпкости, и он думает, что так хочет Сынмина, что сам придумывает ему вкус. Чанбин фыркает, аккуратно, легонько толкаясь языком в приоткрытую сейчас дырочку, а потом тут же отстраняется, чувствуя смущение. Сынмин скулит под ним и ерзает, и когда Чанбин снова зарывается лицом между его ягодиц и дразнит языком края, Сынмин дергается, стонет и потом растекается расслабленно и безвольно. Его отверстие ритмично сокращается, а под ним Чанбин рукой нащупывает влагу. — Боже мой, — выдыхает потерянно Сынмин, а Чанбин переползает к нему, утирая лицо рукой, и обнимает, прижимая носом к своей шее. — Удовольствие, Сынмин. Оно и ничего больше. И будет только лучше. — Поверить не могу, что ты меня вылизал. — Хорошие альфы так и заботятся о своих омегах, — фыркает Чанбин, — если ты позволишь мне быть твоим альфой… — Мы ведь это уже обсуждали, — Сынмин неловко смеется и внезапно довольно больно кусает Чанбина за шею, — я ведь уже дал согласие. — Ооххх! Ты сказал, что не хочешь, чтобы я тебя трахал, — Чанбин потирает место укуса и смотрит на приподнявшего голову Сынмина с осуждением. — Это другое, Бин. Это вовсе не значит, что я не хочу, чтобы меня любил. — Тогда давай просто подождем. Я ведь тоже припозднился. Люди в интернете уже пишут, что неправильный. — Они идиоты, — тут же вскидывается Сынмин, и его глаза метают молнии, — они ни черта не понимают. Ты самый лучший, просто твое время еще не настало. Даже не смей об их словах переживать. Лучше давай вместе устроим компании скандал, раз они позволяют такой конфиденциальной информации стать достоянием общественности. — У меня нет запаха, это не спрячешь, — неловко фыркает Чанбин, а Сынмин тяжело вздыхает, хмурится и ложится рядом, потираясь о него вихрастой макушкой. — Я постоянно чувствую от тебя запах дыма. Горький такой. В целом приятный, но… — Я не курил, Сынмин-а, ну хватит, — подкатывает глаза Чанбин, а Сынмин неделикатно бьет его по бедру. — Вот и отлично, но учти, увижу тебя с сигаретой — в глотку тебе ее затолкаю. — А если это будет стик? — Ну, как будто это проблема. Как будто в твоей глотке не помещались вещи и побольше. Сынмин язвительно хихикает, а Чанбин краснеет и ругается, чувствуя минутное смущение. — И почему я вообще об этом переживаю, — ворчит он. — Я сделал приятно своему омеге. А ты меня сейчас так стыдишь, будто это что-то пошлое и отвратительное. — Я не стыжу тебя, Со Чанбин, я констатирую факт. Чанбин вновь пытается подмять его под себя, рычит, но Сынмин хихикает и больше не подчиняется; и они ворочаются и толкаются, пока Сынмин не ухватывает его за ворот футболки и не тянет к себе, чтобы поцеловать. — Ты сладкий! — в один голос говорят они и смеются, прижимаясь друг к другу лбами. — Все будет в порядке, Сынмин-а. Обещаю, с тобой все будет хорошо, я никогда не позволю тебе почувствовать себя плохо, некомфортно или неправильно.

***

Чанбин чувствует жар и головную боль. Чувствует, как в животе ворочается какое-то странное ощущение, будто что-то рвет внутренности и наматывает их на кулак. Он терпит это состояние, сжимает зубы и продолжает работать, пока на его мучения не обращает внимание Джисон. — Что с тобой, хен? Выглядишь так, будто сейчас прямо тут откинешься. — Мне нехорошо, — хрипит Чанбин, сгибаясь к коленям и пытаясь хоть как-то дышать. Боль и жар пульсируют в голове и животе, и мысль о том, что это может быть то самое — начало первого в его жизни гона, пугает его так сильно, что он вздрагивает, вскакивает с места и шарахается в сторону, упираясь лопатками в стену. — Тебе бы к врачу сходить, — сочувственно качает головой Джисон, — у нас новенький, кстати, неплохой парень, молодой. И лаборатория у них обновилась. Сходи прямо сейчас, я предупрежу Чана. Чанбин нехотя плетется по коридорам, боясь и себя, и окружающих. Странно, но он не ощущает изменения в сознании, только боль и какой-то бесконтрольный страх, а проходящие мимо омеги не кажутся ему безумно привлекательными. В медицинском кабинете первым делом у него берут кровь и слюну на анализ, и действительно очень молодой врач, альфа, садится перед ним, касаясь места, где расположена запаховая железа. Он также касается запястий, проверяет зубы, светит фонариком в глаза, а потом задумчиво берет в руки его документы. — Вы альфа, верно? — Да, — хрипит Чанбин, чувствуя новый приступ нестерпимой головной боли. — Но вы еще не достигли зрелости, верно? — врач смотрит на него поверх бумаг с явным сомнением. — Сколько вам лет? — Двадцать один, — Чанбин беспокойно крутится на месте и настороженно смотрит на медсестру, приносящую результаты экспресс-тестов. — У вас есть омега? — Да. — Сколько времени вы состоите с ней в связи? Чанбин моргает и неловко пожимает плечами. Формально они с Сынмином в связи как альфа и омега и не состоят. — Несколько месяцев. — Сколько вы знакомы? — Несколько лет. — Почему только сейчас? — Это странный и некорректный вопрос, вы не находите? — рявкает раздраженно Чанбин и с остервенением чешет руку. Кожа будто горит изнутри, — мне, кажется, у меня гон начинается. — Нет, — пожимает плечами врач, — никакого гона, по крайней мере, прямо сейчас у вас не предвидится. И это довольно странно. Вам уже много лет. Ваш организм давно к этому готов, ваша запаховая железа воспалена, полагаю, если мы сделаем более детальный анализ, то обнаружим, что она уже какое-то время готова продуцировать запах и феромоны как у взрослого альфы. — Тогда почему? — хрипит Чанбин, хватаясь за живот, и тихо скулит. — Действительно, почему? Почему будучи знакомым с омегой, которая вам нравится так долго, вы вступили в отношения с ней только сейчас. — Я не говорил, что он мне долго нравился, — Чанбин удивленно моргает, — и это он, да, вы не ослышались. Он парень, и мы не знали, что он будет омегой. Я не знал. — Когда узнали? — Несколько месяцев назад. Какая-то мысль плавает в воспаленном затопленном болью мозге. Чанбин не может ее уловить и не может ничего сформулировать. — Ваш омега достиг зрелости? У него была первая течка? Чанбин качает головой и глухо стонет, снова сгибаясь пополам. — Что со мной, почему вы… — С вами все порядке. Ваши гормоны, ваши феромоны, все в вас в порядке, и эта боль, полагаю, всего лишь психосоматика. Ваше тело давно готово к зрелости, но отчего-то задерживало этот процесс. Нарочно это, конечно, нельзя сделать, этим невозможно управлять, но… бывают случаи. Как пахнет ваш омега? — У него нет запаха, он незрелый ведь, — раздраженно отвечает Чанбин, мысленно проклиная компанию, которая наняла на работу очередного идиота, неспешащего помогать там, где это необходимо. — Да, но у него есть запах? — Конечно же, нет! — Совсем? Вы совершенно ничего никогда не чувствовали? Чанбин подвисает, вспоминая сладость, всегда сопровождающую Сынмина. Он всегда думал, что это духи, его или чужие, вишневые жвачки, бальзамы для губ, сладкие пирожные. — При каких обстоятельствах вы встретились? — совершенно внезапно спрашивает врач, а Чанбина будто бы насквозь прошибает осознание. Он помнит этот день. Внезапно он очень четко его помнит. Сынмина к зданию компании привез отец. Чанбин был с Джисоном, который к тому моменту с Сынмином уже был знаком, и, увидев Сынмина, он сразу потащил Чанбина поздороваться. Из салона пахло дорогой кожей и сигаретами — отец Сынмина курил прямо в машине. Едкий дым въелся в растрепанные волосы Сынмина, в его одежду и даже, казалось бы, кожу, так что, когда он подошел ближе, чтобы протянуть руку, Чанбин очень четко уловил этот запах. — Рад познакомиться, вишенка-хен, — хихикнул Сынмин, стреляя глазами в маленький пакетик вишневого сока в руках Чанбина, на котором были изображены кругленькие глазастые вишенки. Сок на вкус был сладкий и терпкий, будто бы сделан был из самых спелых черных вишен, и он горчил на языке, вызывая повышенное слюноотделение. В этот же день Чанбин видел Сынмина точно с таким же пакетиком сока, который тот, видимо, купил в ближайшем супермаркете. — Какого черта?! — Чанбин испытывает ужас. Самый настоящий, и все физические ощущения вмиг отходят на второй план. — Такое бывает, — вздыхает врач, откидываясь на кресле, — но поскольку тогда у вас обоих не наступило половое созревание, вы не смогли понять это в моменте. С точки зрения вторичного пола, вы и вовсе были детьми, так что вы просто запомнили запах друг друга. Запомнили, чтобы спустя годы подарить его друг другу. — Но это ведь… — Ваш гон не наступает не потому, что у вас какая-то патология или вы больны. Ваш организм тормозит это событие до момента, пока зрелости достигнет омега. Это что-то вроде защитного механизма, который действует на самом глубинном уровне. Незрелый альфа может спать со зрелой омегой, но наоборот — строжайший нерушимый запрет. Поэтому вы, как бы это сказать, ждете его. — Он младше меня всего на год, у него тоже течка поздней будет. Почему? — Скорее всего это просто его физиология. Для кого-то этот момент наступает в шестнадцать, а кто-то вынужден ждать до двадцати пяти, и иногда даже дольше. Ваш организм готов, а его, очевидно, нет, но вы связаны, так что вам пришлось ждать. — В чем выражена эта связь, я не совсем понимаю. — До определенного момента вы и не поймете. Пока что возможности вашего организма ограничены, но когда это изменится… Хотя полагаю, что ваша взаимная симпатия возникла намного раньше, чем вы узнали, что вы разнополые, верно? Чанбин кивает, вспоминая отчаяние Сынмина на полу их общаги. Вспоминает разбросанные листы с напечатанным диагнозом и свою собственную радость. Вспоминает, как накинулся на него Сынмин, как отзывчиво тянулся за прикосновениями. Неужели все это для них началось с первого дня, с первого момента их встречи, с первого вздоха рядом друг с другом? — Да, — соглашается Чанбин, — мы всегда были привязаны друг к другу. Но как же мы это упустили? — Не корите себя, вы не могли знать. А намеки на наличие запаха могли списываться на все что угодно. Поверьте, вам только предстоит впервые встретиться. Снова. — А что со мной сейчас? — вдруг вспоминает Чанбин изначальную причину прихода в этот кабинет. — Полагаю, так ваш организм реагирует на начало течки вашего партнера. — И вы все это время молчали?! — Чанбин подскакивает с места, со скрипом отодвигая от себя стул. — Почему не сказали сразу? Для чего все это, если мне надо бежать к нему? — Чтобы вы знали, что вас ждет, — с нажимом отвечает врач, глядя очень внимательно, — он испугается, запаникует, будет в ужасе, а вы должны знать, что с вами обоими произошло. Возможно, именно сейчас, сегодня, вы впервые почувствуете это по-настоящему, Чанбин-щи. Скорее всего, это ошеломит и испугает и вас тоже. Я просто хотел, чтобы вы вспомнили все сами и сами себе признались, что это началось не сегодня. То, что между вами возникло, то, что связало вас помимо вашей воли и желания — случилось много лет назад. Это нельзя исправить. — Я и не хочу это исправлять, — раздраженно рявкает Чанбин, — я хочу, чтобы это, чем бы оно ни было, стало только сильнее.

***

Продираться к Сынмину сквозь вопли, недовольство и беспокойство его родителей оказалось выматывающим делом. Сынмину и правда стало плохо в общаге и все, до чего он додумался, это позвонил сестре и упросил привезти его домой. Решение было возможно действительно правильным, но сейчас на Чанбина смотрело несколько пар глаз раздраженных альф и омег и все они явственно выражали свое неудовольствие присутствием здесь Чанбина. Они прекрасно понимали, что пустить его к Сынмину, означало позволить им провести течку вместе. Позволить Чанбину присвоить Сынмина, воспользоваться им. — Ему ведь все равно нужен альфа, — вдруг проговорила сестра Сынмина, — в первый раз без альфы будет тяжело. Вы же помните, да? Мне казалось, что я не переживу это. — Я чувствую его боль, — тут же подтвердил Чанбин, — ее отголоски, но это просто нестерпимо. Я даже представить боюсь, что чувствует он сейчас. — Боль пройдет, а вместо нее наступит желание, — скрипуче ответил отец Сынмина, хмурясь, — полагаю, с болью ему мучаться осталось недолго, так что… — Он ненавидит себя за это! — вдруг заорал Чанбин, — ненавидит эту часть себя. И Сынмин бы предпочел умирать от боли, но могу заверить, остаться один на один со своими желаниями он точно не хотел бы. Если бы вы спросили, он бы подтвердил, что хотел бы, чтобы я был рядом в этот момент. — Нет, — отец Сынмина отвернулся и покачал головой, — нет. — Он все равно принадлежит мне, он связан со мной! Много лет назад вы сами привезли его в компанию, и мы встретились и… мы запечатлены. Наш запах. — Это чушь, у него нет запаха. — Есть, я чувствую его. А он чувствовал меня. Долгое время мы были вместе и мы знали, на самом деле знали, как именно мы будем пахнуть. — Если он предпочтет быть с тобой после своей первой течки, я не стану вмешиваться, но сейчас я тебя туда не пущу. И твои рассказы про запах проверить невозможно. Ты скажешь, что он пахнет гребанными ромашками, но как я об этом смогу узнать сейчас? Запах проявится позже, сейчас ты сможешь солгать все, что угодно. — Но он чувствует мой запах, — беспокойно воскликнул Чанбин, — сигаретный дым. Он всегда чувствовал его рядом со мной. — Ну, что могу сказать, тебе просто надо избавиться от вредных привычек. — Но я не курю! Последний раз год назад, а Сынмин все равно чувствует мой запах. Он будет таким. — Это мы тоже не можем проверить сейчас. — Спросите его, умоляю! Сестра Сынмина вдруг молча поднялась с места и ушла. Чанбину казалось, что он слышит плач и стоны, ему казалось, что сладость вишни, несомненно, фантомная, странно ощущается на языке, будто она немного перебродила. Когда девушка вернулась, она выглядела испуганной и ее губы дрожали. — Он не отвечает на вопросы. Но он спросил, почему я курила. Сказал, что везде чувствует запах горького дыма. А потом заплакал. — Я не лгу вам, — тихо сказал Чанбин, — и в конечном итоге я ведь все равно получу его. В этот или в следующий раз. Для вас разница только одна — проживет ли он в агонии несколько этих дней или вы избавите его от этой участи.

***

Приоткрывая дверь в комнату и улавливая терпкий запах вишни, с трудом сглатывая слюну и решаясь наконец зайти, Чанбин ожидает увидеть гнездо и обнаженного дрожащего Сынмина в нем. Впрочем, Сынмин и правда дрожит. Только не в гнезде, а в углу комнаты, забившись туда, обняв колени руками, всхлипывая и трясясь, отгородившись горами мягких вещей и подушек. — Можно засчитать за гнездо, — тихо говорит Чанбин, не зная, уместна ли такая шутка, но все равно желая похвалить, — мне нравится. Очень креативно, ты всегда отличался тем, что мог меня удивить, щеночек. Сынмин поднимает на него красные воспаленные глаза, и Чанбин ожидает чего угодно, но… Они сияют. Смотрят неотрывно и сияют желтыми огнями, вспыхивают золотом и не гаснут. А Чанбину вдруг кажется, что он погружается в чужую боль, в чужое отчаяние и потерянность, словно ныряет в чужие эмоции с головой. Там отвращение к себе, боязнь прикоснуться к собственному телу, чтобы наконец познать его и его возможности, стыд, неуверенность. Страх услышать, что он отвратительный, нелюбимый и нежеланный. Сынмин захлебывается в этих мыслях, тонет в них, сегодня особенно выкрученных на максимум, гипертрофированных. Совсем один, запертый в этой комнате, брошенный, оставленный тем, кого он так сильно ждет. Чанбин чувствует только это и не может продраться глубже, не может увидеть хоть что-то еще и слепо делает шаг вперед, надеясь дойти до Сынмина, прикоснуться к нему, почувствовать наконец тепло и запах его кожи. Рассказать, что он потрясающий. Что он вкусно пахнет. Что Чанбин умирает от восторга, предвкушая, когда впервые коснется его по-настоящему. Что для них все давно предопределено. Что это вызывает радость предвкушения, потому что Чанбин точно знает, что сможет подарить Сынмину столько любви, что однажды она вытеснит из его сердца все другие плохие и разрушающие эмоции. Чанбин представляет Сынмина обнаженным, тяжело сглатывает слюну и чувствует, как твердеет член в штанах. Он трясет головой и пытается отогнать видение. Сейчас он должен помочь Сынмину, это его главная задача. А Сынмин вдруг вздрагивает, поднимается с места и делает шаг ближе. На темно-серых трениках видно огромное мокрое пятно в промежности, но Чанбин ничего не говорит, только задыхается от чужого сладкого запаха и удивленно пищит, когда Сынмина толкает его в сторону кровати и валит на нее. Его глаза все еще сияют. — Ты правда так сильно меня любишь? Чанбин кивает, не в силах выговорить ни слова, потому что Сынмин прижимает своим весом его член, и это чувствуется восхитительно. — Я знаю все твои мысли о себе, — шепчет Сынмин, — чувствую твое желание. И твой запах. Он преследовал меня все это время. Я думал, что мне кажется, не мог поверить, не верил, что такое возможно. — Ты догадывался, что это значит? — Чанбин чувствует удивление, смешанное с горечью, но Сынмин тут же кусает его, и все печальные чувства истончаются и исчезают. — Не сразу, нет. Но дым сигарет преследовал меня везде, я задыхался, не мог спать, все время чувствовал его. Я понял, что это значит, когда поймал Джисона с сигаретой. От него воняло. А в тебя хотелось зарыться и не отпускать. Я понял, что твой запах — табачный, горький, очень специфический, но мне он… — Нравится. Сынмин кивнул, глядя открыто, доверчиво. — Наши запахи повторяют то, чем мы пахли друг для друга в первый день встречи. Ты обратил внимание на вишневый сок в моих руках, а потом купил такой же, а я встретил тебя, а после в этот же день впервые покурил с Джисоном. Я не знал, почему я это сделал, никогда этого не хотел, но… Теперь все это начинает обретать смысл. Сынмин кивнул, а потом поморщился. Тень беспокойства мелькнула на его лице, но он выдохнул, поджал губы и прямо попросил: — Разденешь меня? Я чувствовал такую боль, что хотелось сжаться, закутаться в десять вещей и исчезнуть. Но сейчас одежда раздражает. И я снова это чувствую. Смазку. Чанбин обнимает его и переворачивает их, оказываясь сверху, и мягко целует Сынмина, аккуратно подцепляя его толстовку и стягивая ее вместе с надетой под низ майкой. Его соски кажутся воспаленными, набухшими и алеют как два ярких пятна на фоне смуглой, покрытой потом груди. Чанбин сжимает один, и Сынмин вымученно стонет, выгибаясь ему навстречу. — Больно? — Нет, но боже мой. Я чувствую, что из меня как будто водопад льется. В тысячу раз хуже, чем было. Чанбин мурчит, думая о том, что нет, это в тысячу раз лучше. Он стягивает с Сынмина мокрые штаны и белье, наслаждается его прижимающимся к животу членом, похлопывает поджавшиеся яички, выбивая из Сынмина натуральный скулеж, а потом раздвигает его бедра и разглядывает во все глаза. Сынмин открытый, мокрый, его дырочка судорожно сокращается и из него выходят все новые сгустки смазки. Они густые, крупные и Чанбин едва держится, чтобы не присосаться к нему, пробуя на вкус. Он чувствует запах, слабый, не яркий, хоть и вполне узнаваемый, и надеется, что ему это не приснилось. Что когда он коснется его языком, он почувствует терпкую спелую вишню, а не что-нибудь другое. — Бин? — Мм? — Если я все еще в сознании, это значит, течка еще не началась? В смысле, еще же ведь рано, да? — Ты хочешь подождать немного? Я не стану торопиться, Сынмин-а, хотя я думаю, что твоя течка по-настоящему началась несколько часов назад. — Ты не понял, — Сынмин краснеет и дергается, — я имею в виду, что я хочу сейчас. Если уже можно. Чанбин хочет спросить его, уверен ли он в своей просьбе, а потом его затапливает чужими эмоциями, мыслями и образами. Он видит себя глазами Сынмина, чувствует, как собственные пальцы сжимаются на шее, как руки гладят и сжимают каждый сантиметр кожи, как губы касаются сначала трепетно, а потом настойчиво, жадно, как зубы вгрызаются в кожу, а тело распирает, наполняет… Чанбин вздрагивает, пораженно вглядываясь в лицо Сынмина. — Ты говорил, что не хочешь этого, Сынмин. Сейчас ты правда уверен? Сынмин фыркает и тянет его к себе, а потом толкает его руку вниз, но на попытку Чанбина прикоснуться к члену, шлепает его ладонью и тянет ниже. Сынмин закусывает губу и беспомощно таращится на него, а Чанбин вдруг понимает, на что он намекает. — Мне было тошно от одной только мысли об этом. Но ты сказал, что, когда придет мое время — все изменится. Сейчас я чувствую твое желание, чувствую пустоту внутри себя, я чувствую… все странно, ново и непонятно, но если мы созданы для этого, если для нас это правильный способ быть вместе, то почему бы и нет? Вдруг мне понравится так, что ты потом меня от себя отцепить не сможешь? — Я обещаю, что тебе понравится. Чанбин касается его пальцами, размазывает влагу, потирает скользкие края отверстия, и Сынмин стонет, двигается, дергается, но не отстраняется, а наоборот, старается прижаться теснее. Чанбин глубоко вдыхает, прикрывает глаза, стараясь настроиться на ощущения Сынмина, и аккуратно погружает два пальца в жаркую пульсирующую глубину. Он двигается медленно, скользит внутрь и выдыхает только когда упирается костяшками. Сынмин, по ощущениям, вообще не дышит, замирает и молчит, и тогда Чанбин сгибает пальцы, медленно двигается внутри, разводит их в стороны, касаясь гладких нежных стенок. — Я-я… — заикается Сынмин и замолкает снова, так и не высказав свою мысль, а Чанбин понимает и без слов, что он хочет почувствовать больше. — Я могу делать это пальцами, а могу и… — Да, я хочу твой член, — быстро выговаривает Сынмин и тянет с Чанбина футболку, — только разденься, пожалуйста. Хочу на тебя смотреть. Чанбину приходится отстраниться, приходится слезть с кровати и раздеться, но он смотрит на Сынмина, не моргая, и подмечает, как тот жадно наблюдает в ответ. — Мне всегда нравилось твое тело, — признается Сынмин, — но я стеснялся об этом сказать и стеснялся предложить внимание со своей стороны. Я принимал твою ласку и не спешил дарить свою в ответ. Я сожалею об этом. Чанбин чувствует его вину. И желание. Дикий коктейль из подавляемых, отрицаемых чувств. И Чанбин очень надеется, что связь между ними двусторонняя, и Сынмин может ощущать и его эмоции тоже. — Ты же чувствуешь то же, что и я? — спрашивает он, наклоняясь к Сынмину, нависая над ним и с силой разводя ноги в стороны, заставляя Сынмина охнуть, а потом застенчиво покраснеть, — ты ведь знаешь сейчас, о чем я думал каждый момент времени, когда смотрел на тебя? Сынмин кивает, а Чанбин придвигается ближе, беря свой член в руку и касаясь открытого сжимающегося отверстия. — Скорее всего, когда мы выйдем отсюда, придем в норму и успокоимся, мы перестанем чувствовать друг друга так ярко. Возможно, мы слышим мысли друг друга в первый и последний раз. Я хочу, чтобы ты это запомнил, Сынмин-а. Я хочу, чтобы ты помнил каждую мою мысль о тебе, чтобы ты подсмотрел их все. Хочу, чтобы ты знал, что я чувствую. — Вряд ли я смогу сосредоточься, — забавно хихикает Сынмин, двигаясь навстречу и ахая и постанывая оттого, как головка задевает края отверстия и надавливает на них, — я уже путаюсь в мыслях. И я уже просто хочу, чтобы ты… — Тогда смотри внимательно, — Чанбин лег на него, придавливая собой, — смотри мне в глаза, Сынмин-а. И думай лишь о том, что это я. Я с тобой. И я люблю тебя. Чанбин надавил, почувствовал, как мышцы обхватили головку, сжали, а потом расслабились, пропуская внутрь. Сынмин закатил глаза и откинул голову назад, приоткрыв рот. Его кадык дернулся, и Чанбин едва удержал себя оттого, чтобы укусить его. — Пожалуйста, смотри на меня. Сознание уплывало. Чанбин чувствовал жар и тесноту чужого тела, но ощущал себя странно. Он чувствовал себя в Сынмине, но и его в себе. Сынмин открыл глаза, и они снова сияли, и его запах, до этого тонкий, едва заметный, вдруг ударил Чанбину в нос, а следом сразу в голову. Он застонал, а Сынмин под ним застонал еще громче, притянул его к себе за шею и уткнулся носом в запаховую железу. — Я тебя чувствую, — прохрипел он, — все это время это был ты. И сейчас я чувствую тебя, Бин. Я чувствую… Сынмин протяжно застонал, когда Чанбин вошел до конца. Он замер, переводя дыхание, наклонился, лизнул губы Сынмина, ощущая на губах сладость вишни и толкнулся снова. И снова, и снова. Сознание, держащееся на мысли, что за состоянием Сынмина надо следить и проверять, не чувствует ли он боли или дискомфорта, снесло напрочь, когда Сынмин обхватил его ногами и резво ударил пяткой по ягодице, заставляя двигаться быстрее. Чанбин понял, что с ним происходит только спустя время, когда пришел в себя на пару минут, и обнаружил Сынмина под собой, лицом вниз, с россыпью кровавых укусов на спине. Он пораженно замер, а Сынмин тихо зарычал, завел руку назад и за шею притянул его к себе, утыкая в загривок. — Еще, я хочу еще, — прохрипел он. Чанбин понял, что прошло довольно много времени. В воздухе витал явный запах табака с вишней, насыщенный, горько-терпкий, почти ликерный. Чанбин впервые чувствовал себя, свой запах, осознавал его реальным. Это было странно, но Сынмин дернулся под ним и теперь призывно заскулил, и сознание вновь стало ускользать, и все, что Чанбин помнил — как наклонился к Сынмину, поцеловал шею, а потом вонзил в нее клыки.

***

— Ого, у хена теперь есть свой запах, это так мило, — фыркал Джисон, расхаживая вокруг и издеваясь. Чанбин отмахнулся от него и кинул взгляд на Сынмина. Тот сидел с самым невозмутимым видом. В черной водолазке с высоким горлом и рубашке сверху. Он почти ничего не говорил, но Феликс с Чонином облепили его с двух сторон и теперь восторженно водили носами, вдыхая его запах. Чанбин хотел найти внутри себя ревность и не смог. Сынмин скосил на него глаза, ухмыльнулся, закусил губу и спокойно продолжил смотреть вперед. — Так, новые правила нашей компании, — Чан зашел в кабинет, в котором они все сидели, и потер руки, — к Сынмину близко не подходим, не лапаем. Это правило первое. Ликс, Йена, брысь от него. — Он вкусный. — Он сладкий. — Он мой, — низко прорычал Чанбин, а Джисон рядом расхохотался. — Серьезно? Чанбин урвал себе щенка, и мы должны просто что? Поверить в это? — Мы запечатлены, — авторитетно проговорил Сынмин, стреляя в Джисона глазами и криво улыбаясь. Чанбин заметил, как Джисон быстро нервно сглотнул, прежде чем продолжить. — Да как это возможно? Я же вас и познакомил! Я помню, как представлял вас и ничего такого не заметил. Все было обыденно! — Эта штука работает только со зрелыми альфами и омегами. Поэтому мы просто ждали своего часа. — А вы реально слышите мысли друг друга? — Хенджин вытянул шею и смотрел с любопытством. Сынмин качнул головой и посмотрел на Чанбина. Их взгляды встретились, и Чанбин почувствовал его. Нежность, страсть, привязанность. Расплывчатые, не оформленные в мысли эмоции. Скорее даже просто ощущение кого-то, кто навсегда с тобой связан. — Больше нет, но несколько дней слышали. — Как жаль, что вы эти несколько дней проебали, да? — Джисон захихикал, — причем в самом прямом смысле этого слова. — Завидуй молча, Хан-и, — Сынмин показал ему язык, склонил голову и провел рукой по водолазке от шеи до груди, распахивая края рубашки. Джисон снова сглотнул, сделал шаг назад, оступился и чуть не упал. — Так, ну все, хватит, — Чан нахмурился, пытаясь привлечь внимание, но Джисон заорал: — Он на меня давит! Посмотри на него! Щенок получил суперспособность горячего омеги и теперь атакует меня своими феромонами! В новых правилах случайно не сказано, что он тоже должен себя в руках держать? — Сказано. Тихо всем. Ну серьезно! Мы все взрослые, кроме Чонина, все достигшие зрелости, так что давайте будем вести себя как профессионалы, хорошо? В группе есть омега, но он занят, так что никаких склок, ссор, попыток завоевать чье-то внимание. Все поняли? Друг друга не бесим, в драки не лезем, феромонами не воздействуем, Сынмин, тебя это тоже касается, перестань собирать вокруг себя альф, у Чанбина вон уже пар из ушей идет. Феликс хихикнул, мурлыкнул и растекся у Сынмина на коленях. Сынмин вплел пальцы в его волосы и посмотрел на остальных с вызовом. — Нам пиздец, — простонал Хенджин. — Я верю в лучшее и что мы все справимся, — Чан нахмурился, покачал головой, а потом улыбнулся, — все берем себя в руки и не тупим. Файтин!

***

— Так и знал, что ты будешь таким, — Чанбин переплел их пальцы, отчего Сынмин радостно вздохнул и тут же потерся о его плечо носом, — правда, я думал, что на это потребуется пара лет, а ты стал таким сразу. Зачем нервируешь Джисона? — Это, оказывается, весело. Быть омегой не так уж плохо. У альф совсем нет мозгов. Только члены. Красивые, крепкие, такие что… Чанбин притормозил, притянул его к себе и поцеловал. — Хватит болтать, Сынмин-а, — Чанбин чувствовал жажду рядом с ним. Течка Сынмина ожидаемо спровоцировала его гон, и все, что произошло между ними в эти несколько дней, осталось в памяти весьма туманными обрывками жарких стыдных воспоминаний. — Ты злишься, — Сынмин хихикнул и чмокнул его в нос, отстраняясь, — и ревнуешь. Какой смысл? Ты же буквально всем рассказал, как именно мы связаны. — Потому что все на тебя теперь смотрят. Ты самый красивый. И вкусно пахнешь. — Я пахну тобой в том числе. Прекрати кидаться на окружающих и дай мне поупиваться своим новым положением. Я буду дразнить наших альф и дальше, сразу тебе говорю. Это весело. Я даже не представлял раньше насколько. И, Бин… Сынмин замер и его зрачки расширились, а запах усилился, став глубже и прянее. — Если сейчас все торчат в компании, то дома, получается, никого нет, да? — Мм, — Чанбин запнулся и захлебнулся слюной. — Может, уедем отсюда? — А ты хочешь? Сынмин кивнул и состроил щенячью моську. — Проведем время только вдвоем. Я, знаешь… ну в общем… почти ничего не помню, и все эти ощущения, и… Он замолчал, но смотрел очень красноречиво. И его запах, яркий, вкусный, сладкий, обволакивал Чанбина, давил на него, и сейчас Чанбин был уверен, что Сынмин делает это специально. Он учится управлять своей силой, своим влиянием, учится каждую секунду, используя окружающих людей как подопытных кроликов, и, потренировавшись минутами ранее на Хане и Феликсе, без зазрения совести давит сейчас и на него. — Мне нравится эта идея, — мягко ответил Чанбин, протягивая руку, кладя ее Сынмину на талию и слегка сжимая, — мне нравится, что ты этого хочешь и просишь об этом сам. Чанбин еще успел заметить, как Сынмин смутился и покраснел, но тот отвернулся, схватил его за руку и резво потянул вниз.

***

— Разденешь меня? Сынмин сидел напротив на кровати и смотрел широко открытыми глазами. Доверчиво, с любопытством, с желанием. Чанбин кивнул и потянулся к нему, стаскивая сначала рубашку с плеч, а потом помогая освободиться от водолазки. Чанбин аккуратно отложил вещи в сторону, а Сынмин коснулся его собственной футболки и все так же, молча, вглядываясь в его лицо и закусывая губу, потащил ее вверх. Сынмин ерзал на месте, приоткрыл рот, а потом громко сглотнул, потянулся рукой и коснулся обнаженной груди, сдавливая кожу и мышцы. Его чувства и эмоции набатом стучали в голове Чанбина. Его запах стал таким тяжелым, тягучим и густым, что стало невозможно дышать. Сынмин был возбужден, его возбуждало то, что он видел перед собой, и сейчас, когда он был в себе, когда его течка прошла, а следующая будет через несколько месяцев, это ощущалось до щемящего чувства в груди приятно и правильно. Сынмин сжал пальцы у него на груди, сжал челюсть так, что заиграли желваки, прикрыл глаза, со свистом выдохнул, а потом кинулся вперед, уселся на бедра, обвил ногами. Он зарычал, низко, опасно, и укусил. Один, второй, третий раз. Тело прошила боль, сменившаяся наслаждением, и Чанбин захрипел, а потом застонал, не в силах держать это в себе. Чужие зубы ранили плечи раз за разом, Сынмин хищно, совсем по-животному рычал и не желал останавливаться. К запаху вишни добавился запах меди. Чанбин обвил его руками, прижал к себе, а потом, когда Сынмин затих, подрагивая, провел ладонью по обнаженной спине, доходя до резинки штанов, замирая и все же опускаясь на ягодицу. Чанбин сжал ее с силой, и Сынмин выгнулся, открывая беззащитное горло со следами еще не заживших укусов и синяков. — Прости, что был груб, — выдохнул Чанбин, вдруг теряя запал и теперь просто успокаивающе поглаживая, — обещаю, что в следующий раз я постараюсь быть сдержаннее. — Это другое, — выдохнул Сынмин, склоняя голову и довольно урча от нежных прикосновений, — это ощущалось правильно. В тот момент, когда мы оба были не собой, когда мы оба менялись и не могли себя контролировать, в тот самый момент, эти отметины, эта боль, были словно единственным якорем. Я чувствовал тебя, чувствовал принадлежность. Это было правильно. Чанбин сжал зубы на его горле, и Сынмин тихо застонал и мелко задрожал. Чанбин снова коснулся его ягодиц, погладил сквозь штаны и глубоко вдохнул чужую терпкую сладость. Сейчас рядом с Сынмином он почти не ощущал собственного запаха. Ему и не было это нужно. Зато Сынмин уткнулся ему в шею, коснулся приоткрытыми губами, лизнул языком и глубоко часто задышал. — Тебе нравится мой запах? — обеспокоенно спросил Чанбин. Сынмин так часто ругал его за сигареты, что предположить сейчас, что ему и правда нравится, было сложновато. Когда у Сынмина началась течка, он сказал, что да, но Чанбину хотелось еще раз получить ответ на это вопрос. — Мы пахнем друг для друга тем, чем пахли сами при первой встрече. Наш запах, наши гормоны изменились, подстроились друг под друга. Мой отец курит, так что тогда это казалось чем-то привычным и родным. Ты пахнешь для меня домом. Долгими поездками всей семьей на пикник. Долгожданной встречей, когда отец заезжал за мной после тренировок или школьных занятий. Защитой, когда я обнимал его после особенно трудных дней в школе и рассказывал про все случившиеся со мной неприятности. — Да, я это понимаю, но… тебе нравится? — Конечно, мне нравится, Чанбин, — Сынмин улыбнулся, все еще не отрываясь от его шеи и проводя языком по запаховой железе, — правда, нравится. Это близость, безопасность, что-то знакомое, родное и понятное. Место, куда нужно вернуться, чтобы все было в порядке. Ты станешь моим домом, Бин. Ты уже им стал. Чанбин тоже изогнул шею, подставляясь под чужие касания, а сам запустил руки Сынмину под резинку штанов. Он тек. Чанбин знал, чувствовал это и раньше, но сейчас, касаясь влажной ткани белья, он не смог задушить зарождающийся в груди рык. Сынмин — его омега и он течет для него. И Сынмин не вздрогнул, не оттолкнул и не попросил прекратить. Он покорно подставлялся под откровенные жадные касания, не пугался и не зажимался. А потом внезапно слез с бедер Чанбина и улегся на спину, сверкая на него огромными глазами. Чанбин понятливо кивнул и потащил его штаны и белье вниз, обнажая его полностью, открывая для себя. — Сними и свои тоже, — тихо попросил Сынмин, а потом сразу же коснулся его пальцами, как только Чанбин успел стащить с себя треники и боксеры. Сынмин обвил его член пальцами, двинул кулаком вверх-вниз, и издал какой-то задушенный жалобный звук. Он смотрел, не отрываясь, и Чанбин вновь почувствовал его возбуждение, плохо контролируемое, яркое и такое честное. Сынмин все также прямо смотрел в глаза, а потом быстро несколько раз моргнул, приподнялся и подался вперед, приближаясь к Чанбину, склоняясь над ним и касаясь губами члена. Его движения, медленные, чувственные, осторожные, но все же уверенные, казалось, сводят с ума. Чанбин рвано хватил ртом воздух, чувствуя, как Сынмин целует головку, облизывает ее языком, причмокивает, а потом аккуратно обхватывает губами и проталкивает дальше в рот. Он делал это и раньше, но сейчас все ощущалось иначе. Может, потому что Сынмин вкладывал в эти ласки сейчас совершенно иной смысл. Не просто желание развлечься, не необходимость ответить хоть чем-то на то внимание, которое он получал от Чанбина, не скука и не обреченность омеги, который понял, что это то, что от него требуется сейчас и до конца жизни. Сынмин сейчас будто впервые изучал человека, которого ощущал не только физически — руками, губами, кожей, но и к разуму которого мог прикоснуться его собственный разум. Чанбин чувствовал его смятение и волнение, он был очарователен в своей неуверенности и при этом твердой решимости. Его движения ускорились, и он несдержанно застонал, и Чанбин увидел — коснулся себя, слегка сжимая и собственный член. Сынмин выпустил головку изо рта, влажно облизал, пробуя выступающую смазку на вкус, а потом снова направил член себе в рот и начал качать головой, позволяя проникать в себе все глубже и глубже. Единственное, что сейчас Чанбин мог найти в его мыслях — возбуждение. Сынмин отчаянно желал того, что делал, и больше совершенно ни о чем не думал. Не сомневался, не переживал. Просто дарил удовольствие и получал его сам. И Чанбин собирался позволить ему ощутить себя, вкусить сполна, но сначала… — Повернись на бок, Сынмин. Спиной ко мне. Сынмин оторвался от него и удивленно вскинул брови, помедлил, но все же лег, как его просили. — Коснись себя. Сынмин вздрогнул и несмело завел руку назад да так и застыл с ней навесу. — Давай же. Коснись себя, Сынмин. Сынмин опустил руку на ягодицу, погладил себя, а потом легонько пошлепал. Он оттянул ее в сторону, и Чанбин рыкнул, разглядывая влажную блестящую кожу вокруг пульсирующего ануса. Сынмин тут же отпустил ягодицу и снова шлепнул себя по ней. Один, второй раз, все звонче и звонче, пока сам не застонал и на сжал собственные пальцы на коже, оставляя красные отметины. — Поиграй с собой, — прохрипел Чанбин, обхватывая ладонью свой член и медленно лаская, — почувствуй себя. Я хочу, чтобы ты умел дарить себе наслаждение, чтобы не боялся собственного тела и его реакций. Сынмин покружил пальцами вокруг входа, размазывая смазку, пачкаясь в ней, а потом медленно скользнул двумя пальцами внутрь. Его тихий протяжный стон выкрутил нервы Чанбина на максимум, заставив сжать себя и стиснуть зубы до боли. Он был уверен, что Сынмин касается себя вот так — впервые. — Бин? — беспомощно выдохнул Сынмин, явно не зная, что делать дальше. — Давай, Сынмин-а, подвигайся. Его длинные тонкие пальцы заскользили внутри, толкаясь сначала очень медленно, боязливо, а потом все быстрее и резче. Сынмин тихо вздыхал и охал, а потом вдруг повалился на живот, раздвигая ноги шире и проникая в себя на максимальную глубину. Он застыл так на мгновение, а потом вытащил пальцы, погладил себя по ягодицам и снова проник внутрь теперь уже тремя. Он трахал себя, поскуливая и слегка виляя задницей, заставляя смазку вытекать из открытого пульсирующего отверстия. Он больше не стеснялся, забылся, утонул в своих ощущениях, не сомневался и не хотел уползти и забиться в угол, сжаться в комочек. Чанбин рыкнул, дернул его на себя, вновь заставляя лечь на бок и осторожно, медленно, но неумолимо вошел в него, продвигаясь, пока не коснулся лобком его ягодиц. Сынмин выругался и сжался, а Чанбин зарычал и толкнулся глубже, выбивая из Сынмина все новые звуки и стоны. Он трахал его, уже не в первый раз, но впервые осознанно, чувствуя каждое движение, ловя каждый вздох, стон и дрожь Сынмина. Они оба были возбуждены и оба тонули в возбуждении друг друга. — Ты все еще не хочешь, чтобы я трахал тебя так? — звук был резким, а голос низким, будто чужим, но слова, сказанные однажды Сынмином, видимо все еще болели и горели внутри, заставляя давить на него феромонами, сжимать в руках, оставляя новые следы. — Хочу, — совсем тихо выдохнул Сынмин, — я хочу этого. Чанбин вышел из него, и Сынмин вновь упал на живот, но Чанбин перевернул его к себе лицом, уместился между его ног и толкнулся снова, наклоняясь близко-близко, чтобы коснуться губ, а потом чуть отстраниться и заглянуть в глаза. Чанбин задвигался быстрее, глубже, трахая Сынмина без страха, понимая, что и в Сынмине больше никогда не увидит страха или отвращения к себе. Сынмин смотрел на него во все глаза, дышал приоткрытым ртом, сжимал руками бока, нервно перебирая пальцами. И подавался навстречу. Чанбин уткнулся лицом ему в стык плеча и шеи, двигая только тазом, почти не выходя, стараясь прислушаться к чужим эмоциями, прочувствовать чужие ощущения и вдруг… Он чувствовал себя в Сынмине и вдруг почувствовал Сынмина в себе. Будто их эмоции переплелись, смешались и теперь невозможно было разобрать, где чье тело и где чьи чувства. Чанбин будто ослеп, не понимая, двигаясь по инерции, неспособный остановиться, сходящий с ума от ощущений, которые дарила ему их связь. Он был собой и был Сынмином. Хотел Сынмина и хотел себя. Ощущал себя и им, и собой одновременно, но не мог понять, где заканчивается он сам и начинается его омега. Он утонул в Сынмине, растворился, позволил проникнуть в себя, а когда удовольствие скрутило его тело до крика, и он упал, неспособный больше двигаться, только тогда он ощутил липкую влагу между их телами. — Когда ты кончил? — Не знаю, — хрипло ответил Сынмин, — я будто бы не знал, где я, а где ты. — В прошлый раз ты ведь чувствовал то же самое, да? — Чанбин приподнялся, заглядывая ему в глаза, а Сынмин кивнул и вдруг потянулся вперед и поцеловал его, забивая ноздри сладкой спелой вишней, вытесняя все мысли из головы. — Поэтому ты больше не боишься? Ты сосредотачиваешься на чувстве, будто это ты альфа? Сынмин облизнулся и качнул головой, а потом устало фыркнул. — Нет. Это лишь приятный бонус. Отголоски твоих эмоций и моих собственных воспоминаний о том, что я чувствовал раньше. Я знаю, кто я, Чанбин. Я омега. И я твой. Мне не нужно бояться, стесняться или прятаться. Я желанен. Это все я подсмотрел в твоих мыслях. Чанбин кивает, принимая этот ответ. Сынмин научился быть омегой так быстро. Понял, на что способен, смог подобрать нужные воздействия на разные ситуации. Пользовался феромонами очень точно и успешно. Заставлял альф сгибать головы и капать слюной. — Ты будешь невероятно востребован, — пробормотал Чанбин, скатываясь с него, а потом подгребая ближе, стараясь уткнуться хоть куда-нибудь, почувствовать вкус и запах кожи, — никто не сможет пройти мимо тебя. — Наверное. Для меня это не имеет значения. Я буду играть ими, потому что это весело, но я больше не сомневаюсь в себе и своих чувствах. Ты сказал однажды, что я пойму, что значит быть омегой, и на это потребуется всего пара дней. Тех самых дней. Всего лишь одна течка, и я пойму, кто я. И я не верил тебе, Чанбин. Я думал, что я совершенно не такой. Не такой, как остальные парни-омеги, сталкивающиеся с теми же самыми проблемами. Что для меня точно все будет иначе, по-другому, но как оказалось… — Почему для тебя все изменилось? Лично для тебя? — Чанбину кажется, что он знает ответ, но ему отчаянно хочется услышать его от Сынмина. — Потому что я люблю тебя. Когда ты зашел в мою комнату, я посмотрел на тебя, и я понял — я только для тебя, и ты это знаешь. Ты пришел ко мне, уже зная это. Продрался сквозь недовольство и недоверие моих родителей, не отступил, не струсил и, что самое главное, ты отчаянно этого желал. Я люблю тебя, Чанбин, мы предназначены друг другу, и то, что я омега — единственный верный, правильный способ для нас быть вместе. Однажды ты сказал мне, что это хорошо, ведь если ты альфа, то только будучи омегой я смогу быть рядом с тобой. Я так много переживал за себя, что совершенно не вникал в эти слова, а теперь понял — какая разница, как именно мы будем трахаться, если мы любим друг друга? Если мы хотим друг друга? — Но я хочу, чтобы тебе было комфортно. — Мне стало комфортно в тот самый момент, когда я понял, что это нечто большее, чем просто встреча. Что-то произошло с нами тогда, несколько лет назад. Запах сигарет на моей одежде и волосах, вишневый сок в твоих руках, первый взгляд, первое прикосновение. Ты сжал мои пальцы в своих, и я забыл, как дышать. Ты смотрел на меня, и я застыл, забыв поздороваться с Джисоном и попрощаться с отцом. Мы не смогли понять, каждый решил, что нам просто показалось, но… не показалось. Мы друг для друга. Только друг для друга. Но я ведь был омегой уже тогда. Я стал омегой не после встречи с тобой, я таким родился, а наша встреча — это подарок судьбы, подарок мне. И сейчас я рад, что я могу быть твоим, принадлежать именно тебе. Мне это нравится. — Спасибо, — тихо проговорил Чанбин, прикрывая глаза и наслаждаясь чужим чувством спокойствия и нежности, — спасибо, что случился со мной. Хоть это и был длинный путь, хоть нам и пришлось провести годы раздельно, не вместе, сейчас все это кажется как будто еще более ценным. Ты нравился мне все это время. Но я не знал причину и просто тихо любил тебя, взращивал это чувство в своем сердце и не считал его вынужденным. Я до сих пор так не считаю. Да, мы запечатлены, но я верю, что мы были бы вместе и без этого. — Я пах бы чем-то другим, — весело фыркнул Сынмин. — Какая разница. Я любил бы тебя любым. Мне кажется, что я любил бы тебя любым. Сынмин улыбнулся, а потом скосил на него глаза и посмотрел долгим взглядом. Чанбин нахмурился, а Сынмин продолжал смотреть, его запах давил, оседал в легких, ощущался терпкой сладостью на языке. — Что ты… Сынмин моргнул, склонил голову набок, и Чанбин почти задохнулся. Сынмин давил феромонами, специально воздействовал, транслировал свое возбуждение, но просил не словами, а призывал. Как омега призывает альфу. Так, как раньше Сынмин не делал никогда. — Я принимаю свою суть, — тихо проговорил Сынмин, — я знаю, кто я, и знаю, кто ты. И хоть нам и предстоит узнать, кто мы друг другу и как должны сосуществовать вместе, я все равно хочу, чтобы ты знал — мне нравится быть твоим омегой. Запах, казалось, забил ноздри и легкие и достал до мозга, а Сынмин тихо проскулил и откинулся назад, изгибая шею, разводя ноги в стороны, призывая к себе. Его звуки были жалобными и просящими, а запах таким сладким, что хотелось наброситься на него и попробовать, поскорее приникнуть к нему, как к источнику, и пить, с наслаждением утоляя жаду. Альфа внутри Чанбина зарычал, заворочался от удовлетворения и гордости, а потом дал команду телу, обходя сознание. Чанбин набросился на Сынмина, придавил собой к кровати, сжал в руках и укусил, не думая совершенно ни о чем. Все это было между ними совсем недавно. Все повторялось в точности. Но тогда Чанбин все еще не верил в это. А сейчас он отчетливо это видел. Сынмин принадлежит ему. Принадлежал все это время. С самой первой встречи и до сегодняшнего дня и еще много-много дней, которые будут после. И теперь они оба уверены, что хотят именно этого.

***