Где растут кактусы

Он курил нечасто — только когда становилось совсем невыносимо. В тот июньский вечер было именно так. Лето пахло пылью, липами и чьей-то кожей, оставшейся на воротнике его рубашки. Сону сидел на ступеньке, на пролёте между четвёртым и пятым этажом. Там, где солнце к вечеру ложилось на облупленные стены особенно красиво, превращая серую клетку в золотую. Он обожал это место — потому что оно было первым по-настоящему его. Потому что именно сюда вечно сбегал мальчишка из квартиры напротив. Ни-Ки появился, как всегда, босиком. С затёртой футболкой, тенью под глазом и хрустящей тишиной за спиной. — «Ты опять здесь», — пробормотал Сону. — А ты опять куришь, — ответил Ни-Ки, опускаясь рядом. В их подъезде всегда пахло жареным луком, мокрыми коврами и чужими криками. Но на лестничной клетке пахло солнцем и сигаретным дымом. А иногда — чем-то ещё. Теплом, что ли. — «Я люблю курить», — Сону крепко сжал сигарету между пальцами. — «Но тебя больше». Ни-Ки не улыбнулся, но посмотрел на старшего так, словно впервые за день дышал спокойно. Он не просил ничего — не жаловался, не спрашивал. Просто сидел рядом. Ему было семнадцать, Сону — восемнадцать. И они были одинаково одиноки. — «Почему ты всегда выходишь именно сюда?» — спросил Ни-Ки спустя молчание. Сону глубоко затянулся, затем выдохнул дым в сторону окна: — «Потому что здесь солнце красивое. И ты здесь». Рики не ответил. Только наклонился и уткнулся лбом в чужое плечо. Он не плакал. Просто устал. А Сону в тот момент понял — если кто-то и заставит его бросить курить, то только он.

***

Он вышел босиком, как обычно. Но на этот раз не сел. Просто стоял, прижавшись острыми лопатками к тёплой стене, и трясся. Лицо было мокрым, не от летней жары — от реки слёз. Сону услышал, как щёлкнула дверь — узнал звук. Ким вышел из квартиры почти сразу, даже не включая свет. Глаза сразу же нашли его. — «Эй», — он сказал это мягко, почти неслышно. Ни-Ки не отреагировал. Только сжимался внутрь себя — как треснувшая чашка, которую никто так и не склеил, даже не выбросил, просто оставил валяться осколками на холодном кафеле. Сону подошёл ближе. Осторожно. Положил ладонь на чужое плечо. Почувствовал, как под кожей дрожат кости. — «Они опять?» Ни-Ки всхлипнул и больно закусил нижнюю губу. Слишком сильно. Он всегда делал так, когда хотел быть сильным, когда не хотел казаться маленьким. — «Мне просто… просто надоело», — выдохнул он, почти шепча. — «Я не хочу туда возвращаться. Никогда». Сону не сказал: «всё будет хорошо». Потому что знал — не будет. Не сразу. Может, не скоро. Или никогда. Ким просто опустился рядом с парнем на ступеньку и тихо протянул руку: — «Сядь. Пока солнце не ушло». И Ни-Ки послушно сел. Плечом к плечу. Всё ещё всхлипывал, тихо, словно извиняясь за шум. А Сону вытащил из кармана мятую конфету. Единственную, что осталась. — «На. Я не курю, когда ты плачешь», — тихо, но уверено сказал Ким. И солнце — упрямое, тёплое, живое — как по сценарию легло им на лица. Они сидели молча. Конфета хрустела между зубами, а тишина не была неловкой. Ни-Ки успокаивался — дыхание стало ровнее, слёзы давно высохли, только следы на щеках остались, как мокрые тени. Сону бросил взгляд на чужие босые ноги. — «Ты же замёрзнешь». — «Тепло», — выдохнул Ни-Ки. — «Здесь тепло». — «У меня плед есть. И лапша». — Сону посмотрел в сторону своей двери. — «Хочешь… зайдёшь?» Рики поднял взгляд. Глаза были ещё красные, нос блестел от слёз, но он выглядел так, словно впервые за долгое время услышал что-то, похожее на «дом». — «А можно?» — «Можно всё», — ответил Сону, вставая и подавая ему руку. — «Ну, почти». Рики медлил, но всё же взялся за пальцы. Осторожно, якобы без нужды. Сону почувствовал, как сильно тот сжал его ладонь, когда дверь за ними закрылась. Квартира была тихая. Пустая, но не холодная. На подоконнике лежал кот — плюшевый, из детдома. Коврик у двери пах мылом, на плите что-то булькало — вчерашний бульон. — «Хочешь лапшу? Или просто ляжешь?» Рики не ответил сразу. Просто стоял посреди комнаты, словно не знал, куда смотреть. Затем шагнул к кровати и аккуратно сел на самый край. — «Я всё равно потом уйду. Они не заметят». Сону присел рядом. — «А если не уйдёшь?» Молчание. — «Никто не ищет меня», — сказал он тихо. Сону кивнул. Он знал это чувство. Знал по себе. Ким достал тот самый расхваленный плед, укрыл им парня, который впервые за день не дрожал. — «Засыпай. Я никуда не уйду. И ты не уходи. Ладно?» Ни-Ки не ответил. Только лег, повернувшись к нему спиной, и прижал к груди того плюшевого кота с подоконника. Сону не стал спрашивать, когда и почему именно у этого ребенка сломалось сердце. Он просто остался рядом.

***

Он непривычно проснулся не от шума — от запаха. Воздух был тёплым и пряным, как мягкое одеяло. Где-то рядом негромко потрескивало масло. Аромат был острым, живым — он щекотал нос, проникал в подушку, в волосы, в сам сон, вытаскивая из него осторожно, но без шансов на сопротивление. Ни-Ки приоткрыл глаза. Комната была наполнена светом — тем самым утренним, когда солнце ещё не жарит, но уже красит стены в нежно-жёлтое. А на кухне — он сразу понял — варилось что-то, о чём он когда-то только мечтал. Сундубу. Он узнал аромат кимчи, поджаренного на кунжутном масле. Острый, почти что фруктовый запах всегда щемил ему грудь — он чувствовал его, проходя мимо уличных ресторанчиков. Там, где на огромных красных баннерах были нарисованы глиняные горшки, из которых клубился пар. Он всегда замедлял шаг и нюхал воздух, стараясь запомнить, как пахнет еда, которую он не может себе позволить. А теперь она была здесь. Совсем рядом. Для него. Рики вышел в коридор босиком. Сону стоял у плиты в какой-то старой серой футболке, волосы у него были немного растрёпаны, а руки пахли чесноком и перцем. На плите кипел котелок — настоящий, как в тех заведениях. Красный, горячий бульон пузырился, в нём плавали кусочки мягкого тофу, ломтики кимчи, зелёный лук, тонкие полоски говядины. Всё шевелилось в ритме кипения — как живое. А в стороне уже ждал рис — пушистый, чуть липкий, с лёгкой паровой шапкой. — «Ты…» — Ни-Ки охрип. — «Ты правда сделал сундубу?» Сону обернулся. Улыбнулся так, словно не спал всю ночь, но ни капли не жалел. — «Ты же говорил, что мечтаешь его попробовать. Увидел в рекламе и всё. Ну… я решил — почему бы не дать мечте сбыться?» — «У тебя ж почти не было денег», — прошептал Рики. Сону пожал плечами: — «Я — сирота. Привык… Но ты вчера впервые уснул спокойно. И я тоже. Оно того стоило». Ни-Ки шагнул ближе. Глаза блестели — от света, от жара плиты и от чего-то большего. Он сел за стол. Сону аккуратно налил бульон в маленькую керамическую миску. Подал ложку. — «Осторожно, горячо. Но вкусно. Я проверил». Ни-Ки попробовал. Медленно. И сразу замер. Он прожевал кусочек тофу с усилием, словно не верил, что еда может быть такой: настоящей, горячей, и именно для него. — «Это… лучше, чем на плакате», — выдохнул он, глядя на Сону. А Ким просто поставил перед ним ещё чашку риса. И сел рядом. На столе парила мечта. Она была солёной, острой, и очень, очень, очень тёплой.

***

Он долго думал. Целый день ходил по квартире, словно что-то выискивал взглядом. Сону это сразу заметил — как Ни-Ки принюхивается к шкафам, заглядывает в пакет с рисом, крутит в руках банку с кунжутом. Но не спрашивал. Просто ждал. А вечером, когда солнце снова коснулось стен, на этот раз не золотом, а медью, Ни-Ки встал в дверях кухни и сказал: — «А можно я… что-то приготовлю?» Сону приподнял брови. — «Конечно. Только… ты умеешь?» Рики предательски покраснел, насупился, но не отступил. — «Нет. Но я хочу попробовать. Я могу. Я ведь… хочу тоже». Он не договорил. Но Сону понял. Ни-Ки хотел сделать что-то хорошее. Просто потому что рядом с ним был человек, ради которого хотелось. Рики нашёл в шкафу упаковку яиц, немного риса, половину моркови. Примитивно. Но для него — почти что праздник. Он резал неровно, пальцы дрожали. Морковь вышла слишком толстой, яйца — слиплись. Рис лип ко всему, кроме ложки. Но он старался. Рики не говорил ничего, только хмурился, кусал губу и снова пробовал. Сону сидел на стуле рядом. Не мешал. Только один раз встал — когда нож соскользнул, и Нишимура тихо выругался, крепко сжав палец. Ким взял руку младшего, легонько подул на царапину, не говоря ни слова. — «Я… просто хотел, чтобы ты тоже почувствовал, как это. Когда для тебя», — тихо сказал Рики, когда блюдо почти было готово. — «Чтобы кто-то… заботился». На столе стояла простая миска. Омурайсу у него не получилось, рис был обычным, а яйцо — не идеальным. Но когда он подал тарелку Сону, глаза у него блестели. — «Пробуй», — тяжело выдохнул Ни-Ки, словно сдавал экзамен. Сону ел молча. Медленно и смакуя каждую ложку. Затем небрежно вытер губы тыльной стороной ладони, кивнул и сказал: — «Это было лучшее яйцо в моей жизни». Рики рассмеялся. Тихо, но по-настоящему. И впервые за много дней улыбнулся широко — так, что скула чуть приподнялась, а глаза стали совсем щелочками. И Сону подумал: может, мир и не стал безопаснее. Но на их этаже, между трещинами старой лестничной клетки, поселилось что-то похожее на дом. ! Рики уснул быстро. Он лежал, по-детски обняв плюшевого кота, и дышал глубоко, размеренно. Волосы растрепались по щеке, футболка чуть сползла с плеча. Он выглядел… спокойно. Словно всё, что было до — шум, слёзы, холодные вечера у закрытой двери — растворилось в новом, тёплом воздухе квартиры. Сону стоял у кровати, глядя на него несколько минут. Улыбнулся краем губ — очень мягко, словно боялся вспугнуть покой. Затем тихо повернулся, прошёл к выходу, спешно накинул худи и выскользнул за дверь, аккуратно прикрыв её за собой. На площадке было темно. Только фонари с улицы бросали бледные полосы света сквозь мутные окна в конце лестницы. Всё казалось чужим и знакомым одновременно. Ким достал мятую пачку сигарет из кармана. Последняя. Закурил. Дым медленно потёк в воздух, скользя вверх, растворяясь в бетонной пустоте. Он сел на ту же ступеньку, где вчера сидел заплаканный Рики. Провёл пальцем по холодной стене. Молчал. Тишина была полной, но не гнетущей. Просто город спал. И рядом, за стеной, в его квартире — тоже спал кто-то, кому он больше не был чужим. Сону затянулся. Горло жгло, но приятно. Он любил курить. Это было его. Старое, привычное. Дым помогал думать, забывать, собираться. Но в голове всё равно всплывало: «Я люблю курить. Но тебя больше. Скоро брошу…» Он посмотрел на сигарету. На огонёк на её конце. Затем — на дверь своей квартиры. На того, кто сейчас спал за ней. Сону затушил сигарету о бетон. Медленно. Без пафоса. Просто — словно заканчивал что-то важное. Выбросил окурок в урну. Встал и потянулся, гулко хрустнув спиной. И вернулся внутрь. Не потому что кто-то просил. А потому что кто-то, наконец, ждал.

***

Они шли рядом, не касаясь друг друга, но шаг в шаг. Рынок шумел: кто-то перекрикивался, кто-то спорил, где дешевле капуста, кто-то хрустел зелёным яблоком прямо на ходу. Воздух был тёплым, пахнул рыбой, приправами и жареными пирожками. Ни-Ки щурился от света, но улыбался — немного растерянно, словно всё вокруг всё ещё было слишком ярким и настоящим для него. — «А что нам нужно?» — спросил он, заглядывая в глаза Сону. — «Рис, тофу… Ну и что-нибудь к чаю. Всё по-простому», — ответил Сону, подбирая рюкзак повыше на плечо. Они остановились у прилавка с фруктами. Там, между апельсинами и яблоками, лежала клубника — крупная, глянцевая, сочная, словно только что с картинки. Она благоухала. Слишком красиво. Слишком дорого. Рики застыл. Он не сказал ни слова, только смотрел. Долго. Словно видел не просто ягоды, а целое лето. Или детство, которого у него не было. Сону это заметил. Конечно заметил. Ким не стал ничего говорить. Просто взял его за рукав и повёл дальше — к прилавку с капустой, к пучкам кинзы, к вёдрам с кимчи. Ни-Ки не сопротивлялся. Только чуть незаметно поник. И пока Рики выбирал свежий пучок шпината, Сону вернулся. Он подошёл к прилавку, покашлял, отвлёк продавца вопросом о манго, а другой рукой — ловко, быстро, почти по-кошачьи — скользнул пальцами в открытую корзину с клубникой. Взял всего одну. Самую красную. Она уместилась в ладони как драгоценность. Ким спрятал её в карман худи и, как ни в чём не бывало, вернулся к Рики, который уже спорил с бабушкой-продавщицей, почему зелень такая дорогая. — «Идём», — сказал Сону. — «Тут всё равно дорого. Вон там дешевле». Они пошли дальше. Сону молчал, пальцы в кармане чувствовали лёгкую прохладу ягоды. Когда они сели на лавку у выхода, деля между собой жареный пирожок с кимчи, Сону достал клубнику. — «На». Рики замер. Глаза стали слишком круглыми. — «Ты… ты купил её?» — «Не совсем», — усмехнулся Сону. — «Но это неважно». Рики взял ягоду двумя пальцами. Осторожно, как какое-то хрупкое стекло. — «Она идеальная», — выдохнул он. — «Как ты», — тихо сказал Сону и тут же отвернулся, будто ничего не говорил. Рики рассмеялся. И съел клубнику. Медленно. С наслаждением и закрытыми, от блаженства, глазами. И вдруг сказал: — «Сону?» — «А?» — «Я хочу, чтобы ты тоже когда-нибудь попробовал клубнику. Так. Чтобы тебе тоже было можно». Ким посмотрел на него — удивлённо, немного растерянно. А потом просто коротко кивнул. И понял, что эта ягода стоила куда больше, чем её ценник.

***

Солнце уже давно ушло, оставив только блики фонарей и гул далёких машин за собой. Воздух был липким от ночного тепла, пахло асфальтом, чуть прелым летом и чужими окнами. Рики молчал, нервно покусывая ноготь на указательном пальце. Сону тоже молчал — не потому что не было слов, а потому что они не подходили. Тишина казалось многословней. — «Мне пора», — вдруг сказал Ни-Ки, тихо, почти шёпотом. — «Она будет переживать, если снова меня не увидит». Сону кивнул. Не от того, что хотел отпускать, а потому что всё понимал. Они встали, но не обнялись. Только взглядом задержались — чуть дольше, чем надо. И этого хватило. — «До завтра?» — спросил Сону. — «Ага». Ни-Ки ушёл. Легко, почти бегом. И всё вдруг затихло. Сону вернулся в квартиру. Разделся. Лёг. Но не спал. В голове крутилась та клубника. Те руки. Тот взгляд. Заснул он лишь под утро. Мелко, беспокойно. И проснулся от тихого, едва слышного стука в дверь. Ким слегка приподнялся на локтях, не сразу поняв, что это не сон. Затем встал, спешно подошёл к двери и, даже не смотря в глазок, открыл её. На пороге стоял Ни-Ки. В тонкой растянутой футболке, привычно босиком, с маленьким кактусом в одной руке и деревянной ложкой — в другой. Глаза совсем красные. Под носом — едва видимая полоска от соплей. А ещё Нишимура дрожал. — «Бабушка умерла», — выдохнул он, губы дрогнули. — Сону просто молча отступил в сторону. А Рики просто вошёл, словно падая. И не успев дойти до дивана, он всё же опустился на пол. Как был, с ложкой и кактусом. Сону присел рядом. И обнял молча, без «всё будет хорошо», «держись», просто — был. Ни-Ки положил голову ему на острые колени. Кактус аккуратно поставил рядом, ложку сжал крепко, словно в ней была последняя ниточка к «дому». И заплакал. Тихо, будто стыдясь. Сону лишь гладил его по волосам и хрипло шептал: — «Я здесь. Я никуда». Рики заснул прямо на полу. Сону не стал перекладывать его — только подложил под голову сложенный плед, укрыл вторым и сел рядом, прислонившись к дивану. Он не спал — смотрел в окно, гладил Ни-Ки по волосам, слушал, как скрипит здание, как за стеной кто-то ходит босиком, как капает вода из крана на кухне. Когда за окнами начал светлеть рассвет, Сону медленно встал, слегка протянувшимь, и пошёл на кухню. Ким открыл шкафчик и нашёл последние яйца. Пачку риса. Немного кунжутного масла. И кусочек мяса в морозилке, который оставил «на потом». Сейчас как раз было то самое «потом». Он готовил в тишине, почти не издавая звуков, стараясь не потревожить утро и Нишимуру. Жарил рис с яйцом, добавил лук, обжаренные кусочки мяса, каплю соевого соуса. Сверху — чуть перца аккуратно нарезанная зелень. Тёплая тарелка дымилась, наполняя кухню уютом и соблазнительным ароматом. Когда еда была готова, Сону налил два стакана воды, достал палочки, положил рядом. А затем пошёл в комнату. Ни-Ки уже не спал. Он сидел, обняв колени, с растрёпанными волосами, смотрел в окно. Кактус стоял рядом с ним, прямо на полу. Маленький, с кривым, словно улыбающимся изгибом. Ложка — на коленях. — «Ты рано», — прошептал он, не глядя. — «Ты плакал», — ответил Сону. Рики лишь кивнул. Потёр щёку. И вдруг тихо сказал: — «Она очень любила клубнику. И заставляла меня есть из этой ложки. Говорила, что деревянная — теплее». Сону присел рядом. — «Пойдём есть? Там тепло». Ни-Ки не ответил, но встал. Принёс кактус, поставил его на подоконник в кухне. Ложку положил рядом со своей тарелкой. — «Это…» — он вдохнул запах еды. — «Боже, как пахнет. Ты всё это… ради меня?» Сону пожал плечами. — «Ради нас. Но сегодня — больше ради тебя». Они ели молча. Ложка мягко постукивала о керамику, у окна всё начиналось утро, и мир за ним был всё ещё пугающе большим, но на кухне было место, где можно было пережить. После еды они сидели, прижавшись плечом к плечу. Рики аккуратно крутил пальцем кактус в горшке, а Сону смотрел на него. — «Я боюсь», — вдруг сказал Ни-Ки. — «Что она меня всё ещё слышит. И зла, что я ушёл». — «Она бы тебя не винила», — тихо ответил Сону. — «Она хотела, чтобы ты ел горячее и держал кактус у солнца». Рики кивнул. И впервые за всё утро — чуть улыбнулся.

***

Ни-Ки не говорил об этом вслух, но каждый вечер, когда солнце опускалось за окна пятого этажа, он всё чаще ловил себя на том, что не хочет возвращаться. В квартире Сону пахло мылом и тёплой едой, а не перегаром. Здесь никто не кричал. Никто не швырялся пепельницей. Здесь можно было заснуть на диване и проснуться под пледом, а не в холодной ванной, прячась от отца. Он всё ещё возвращался домой — иногда. За вещами, чистыми футболками, школьной тетрадью, если не сожгли. Но возвращался всё реже. И каждое возвращение было как удушье. Однажды вечером он пришёл к Сону с рюкзаком. Молча. Без слов. И положил его у двери. Ким только взглянул и сразу понял. — «Ты уверен?» — тихо спросил он. Ни-Ки кивнул. Затем слегка пожал плечами. — «Я просто… я не хочу туда. Никогда. Я боюсь, что если вернусь ещё хоть раз — больше не выберусь. А тут… тут я хотя бы дышу». Сону подошёл, взял его за плечи. Осторожно, но крепко. — «Тогда оставайся». И всё. Не было торжественных обещаний, слёз или театральных сцен. Только тёплая ночь, тишина, запах варёного риса из кухни и окно, распахнутое навстречу лету. Они вместе пересадили кактус в старую чашку, потому что та, в которой он стоял, треснула. Рики расписывал керамику маркером, выводя кривое сердечко. Сону варил кимчи-чиге, снова тратя последние деньги — но без жалости. Потому что сейчас за этим столом они были вдвоём. Потому что Рики смеялся. И потому что у него теперь был дом. Небольшой. С тусклым светом в прихожей, полуразобранным диваном и облупленной стеной в ванной. Но дом. Когда ночью Ни-Ки, кутаясь в чужую футболку, лёг рядом и прошептал: — «Я больше никуда не уйду», — Сону повернулся к нему и сказал: — «Я знаю». И погладил его по волосам.

***

Рики проснулся первым. Это случалось нечасто — обычно он дотягивал утро, свернувшись комком рядом с Сону, пока тот тихо варил кашу или стоял на балконе с кружкой. Но сегодня солнце пробивалось через грязное оконное стекло особенно настойчиво, золотя всё вокруг, что Рики просто не смог уснуть обратно. Он встал, потянулся, накинул рубашку — длинную, до колен, с оторванной пуговицей на вороте. Прошёлся босиком по квартире, заглянул в холодильник, хмыкнул, и вдруг заметил: окна… грязные. Очень. В пыли и разводах. Нишимура подошёл ближе, провёл пальцем — осталась светлая полоска. — «Ну и что», — пробормотал он себе. — «Будем жить тут — придётся жить красиво». Ни-Ки нашёл какую-то тряпку, ведро, вылил в него остатки средства для посуды, добавил чуть воды. Сунул телефон в кружку, включил музыку — что-то лиричное, но с ленивым ритмом — и взялся за дело. Он мывал стекло старательно, даже с языком между губ. Подтанцовывал, пел вполголоса. Солнце било по светлым волосам, врезалось в лопатки, отражалось от мыльных разводов. И ему казалось — сейчас он делает что-то важное, астоящее, создаёт чистое, уютное место в этом крошечном, но своём мире. Сону проснулся от шума и света. Ким вышел из комнаты, потёр глаза и увидел: Рики на подоконнике, мокрая тряпка в руке, лицо в мыльных каплях, волосы в беспорядке, рубашка чуть сползла с плеча. — «Ты что творишь?» — хрипло спросил он, но уже улыбаясь. Рики обернулся. — «Я живу тут теперь», — просто сказал он. — «А жить надо с чистыми окнами». Сону подошёл ближе. Провёл пальцем по стеклу, затем по щеке Рики, стирая пену. — «С чистыми окнами, да?» — шепнул он. — «И с поцелуями по утрам?» Рики улыбнулся, не отвечая. Сону лишь поднял его лицо за подбородок и поцеловал. Медленно. Смешно — со вкусом мыла и клубничной пасты. Липко и нежно. Домашне. Словно он целовал не только губы, а и весь момент: окно, свет, утро, мокрые тряпки, своё «остаюсь». А затем Ни-Ки громко засмеялся и уткнулся лбом в его плечо. — «У тебя спина вся мокрая», — сказал Сону. — «И что?» — фыркнул Рики. — «Главное — окна теперь сияют».

***

Ни-Ки держал в руках дешёвый каталог из ближайшего хозяйственного. Принёс его несколько дней назад «просто посмотреть», но теперь листал взахлёб, словно мог купить всё прямо сейчас. — «Вот смотри», — ткнул он пальцем в страницу. — «Этот диван. Видишь? Серый такой. Раскладывается. И внизу ящик, можно спрятать всякую фигню». Сону наклонился ближе. — «Фигню — это твои футболки?» — «Фигню — это твои сковородки», — фыркнул Рики. — «У тебя их три, но ты всё равно пользуешься одной. Остальные — для понта». — «Это набор», — возмутился Сону. — «И я вообще-то мечтаю о четвёртой». Они засмеялись, затем Рики перевернул страницу. — «А вот стол. Такой нормальный, не шатается. Можно поставить у окна. Я бы за таким рисовал. Или делал вид, что учусь». — «Я бы за ним смотрел, как ты рисуешь и делаешь вид», — сказал Сону, чуть тише. Ни-Ки повернулся к нему. — «Думаешь, у нас когда-нибудь будет квартира… не с облезлой стеной?» — «Думаю», — ответил Сону, даже не задумываясь. — «Может, даже с двумя комнатами. И с балконом. Где можно будет сушить постельное бельё, а не развешивать его на стульях». Рики уткнулся подбородком в колени. — «Я бы туда кактус поставил. На самый свет». Сону посмотрел на него — взъерошенного, с полоской солнца на щеке, блестящей каплей воды на шее, и вдруг почувствовал: если эта квартира — их начало, пусть и с облупленными обоями, то впереди точно что-то будет. — «У нас всё будет», — сказал Ким. Рики молчал. А затем вдруг положил голову ему на плечо, лениво вытянул ноги и прошептал: — «Только не отпускай меня. Никогда». Сону крепче сжал чужие пальцы. — «Даже если ты купишь ужасный диван и спрячешь туда свои футболки — не отпущу». Они сидели так ещё долго, пока солнце медленно пересекало стекло. Пока день превращался в воспоминание. Пока мир за окном оставался шумным, но не страшным — потому что теперь у них было «вместе».