Дым среди сосен

      Дождь барабанил по крыше старого семейного внедорожника, капли стекали по окнам, размывая вид на дорогу. Тсунаеши вздохнул и прижался виском к двери — он, как и любой японский школьник хотел отметить день рождения в кругу друзей, а не тащиться черт знает куда с семьей. Черт знает куда — это в сельскую местность Токио, в небольшую деревеньку на севере префектуры, где у них был загородный дом, доставшийся от покойной бабушки. Нет, Тсунаеши был рад тому, что проведет целую неделю вдали от школы и сможет отдохнуть от нескончаемого потока новых знаний, но вместе с тем — у него уже были планы с Гокудерой и Ямамото. Они хотели собраться на выходных и провести время в центре Токио как настоящие старшеклассники — играть в игры, объедаться вредным фастфудом, а потом завалиться в дом к Гокудере на ночь и бездельничать, не думая о школе и уроках. Это был идеальный план, Тсуна долго откладывал деньги с праздников и подработок, чтобы повеселиться от души и ни в чем себе не отказывать, а что в итоге? А в итоге тащится уже два часа по серпантину, так еще и дождь зарядил так, словно стране грозила невиданная ранее засуха, и все шаманы одновременно помолились богам, принося в жертву ягнят или кого вообще принято приносить в таком случае. Он фыркнул и скрестил руки на груди. — Да будет тебе, Тсу-чан, — старший брат толкнул его локтем в бок, заставляя вынырнуть из не радужных мыслей. — Всего неделя, успеешь еще признаться своей Киоко-чан.       Вот он — главная причина того, почему Тсунаеши вообще согласился на эту поездку, сидит, лыбится во все тридцать два, словно Рождество наступило раньше времени. Тсуна фыркнул и отвернулся, прижимаясь виском к холодному стеклу. С тех пор, как Джотто поступил в университет и уехал в Киото, потому что, видите ли, он внезапно осознал, что хочет связать свою жизнь с выращиванием риса, они виделись очень редко. Так что только узнав, что брат приедет, он сразу отменил все планы и нехотя согласился поехать. — Я хотел провести день рождения с друзьями, — Тсуна взглянул на брата и вновь отвернулся.       Джотто поправил светлые волосы, убирая непослушную челку со лба. За два года он почти не изменился, только стал шире в плечах и приобрел эту уверенность, которая приходит ко всем, кто уходит из отчего дома и становится на путь самостоятельной жизни. От Джотто больше не пахло маминой стряпней, теперь нос забивает терпкий запах кофе и одеколона, которым он начал пользоваться, чтобы скрыть тонкий запах табака. Тсунаеши ненавидел его — запах напоминал о том, как редко брат теперь бывает дома. Они не виделись с марта, летом у Джотто была практика в университете и он не смог приехать на каникулы, все лето проторчав в полях. Тсуна не понимал, почему его старший брат — лучший ученик школы, бывший президент студенческого совета, решил выбрать что-то настолько простое, как агрономия. Он мог поступить в любой университет страны на бюджет, мог выбрать любую профессию и преуспеть в ней, создать хорошую карьеру и жить в лучших городах, но почему-то выбрал возиться на рисовых полях и приезжать дай бог раз в год на праздники.       Тсуна скучал. Отчаянно, сильно скучал по дням, в которых они делили беззаботное детство, одну комнату до тех пор, пока Джотто не стал достаточно взрослым, чтобы хотеть личного пространства, игрушки и интересы. Скучал по совместным завтракам, походам в школу и поездкам на море, по разговорам, шалостям и тому теплому ощущению защищенности, которое всегда возникало рядом со старшим братом. В детстве казалось, что Джотто всегда будет рядом, всегда поможет справиться с трудностями и решить проблемы, всегда окажется близко, когда будет нужен. А потом ему исполнилось восемнадцать, старшая школа оказалась позади, а университет слишком далеко, чтобы иметь возможность принимать активное участие в жизни младшего брата. Они поддерживают связь, Тсуна упрямо продолжал каждый день писать ему, даже если рассказывать было совершенно не о чем, потому что казалось, что если он прекратит, их особая связь, которая всегда прочно связывала их, растянется и совсем исчезнет, лопнув под давлением километров и обстоятельств. И если у него есть возможность сохранить ее, Тсуна откажется от любого праздника с друзьями, чтобы провести немного больше времени с любимым старшим братом.       Машина резко свернула на грунтовую дорогу, и Тсуна вжался в сиденье, глотая проклятия. Дождь замедлился, а вскоре и вовсе стих, лишь темные тучи, затянувшие небо, напоминали о нем. Через полчаса машина остановилась у старого загородного дома — фамильного «сокровища», которое папа упорно называл «раем для души». Рай пах сыростью и хвоей, а душа, судя по всему, предпочитала Wi-Fi и горячую воду. Тсуна с тоской посмотрел на экран телефона, на котором безжалостно мигало «нет сигнала». «Рай» во всей своей первобытной красе явно собирался устроить ему цифровой детокс против воли. — Ну что, Тсуна, разве это не прекрасно? — Отец расплылся в улыбке, осматривая владения. — Никакой суеты, только природа и тишина! — Прекрасно, — буркнул Тсуна, пиная шишку под ногами. — Особенно если ты мамонт и тишина — твоя естественная среда обитания.       Судя по всему, дом помнил ещё те времена, когда мамонты были обычным явлением. Скрипучие половицы, паутина в углах и запах, словно из бабушкиного сундука, перемешанный с запахом грибов. — Да брось, братишка, — Джотто громко рассмеялся, помогая маме разбирать багажник. Он вытащил большую сумку с вещами и похлопал младшего по плечу, — иногда полезно отключиться от внешнего мира и побыть наедине с собой. В конце недели даже уезжать не захочется. — Тебе больше бы пошло на пользу наоборот почаще выбираться в люди, — Тсуна со вздохом помог отнести оставшиеся сумки к дому и с некой опаской наступил на ступеньки невысокого крыльца, надеясь, что доски не проломятся под его весом. Но те лишь скрипнули, чуть прогибаясь, и стойко выдержали испытание. — Мне и здесь хорошо, — Джотто вдохнул полной грудью запах леса после дождя. Здесь было немного холоднее, чем в городе, лес уже окрасился в краски осени и выглядел потрясающе красиво. Чего не скажешь о перспективах Тсуны на ближайшую неделю. — Мальчики, — мама смахнула грязь и пыль с подоконника и пошарилась под цветочными горшками в поисках ключа, — идите пока осмотритесь, а мы с папой подготовим дом. — Мы поможем, — Джотто вытащил ключ из-под третьего горшка на высокой полке и протянул маме. — Нет-нет, — женщина беззаботно отмахнулась, — идите, чего пылью дышать, мы с вашим отцом быстренько тут управимся. — Нана нашла взглядом супруга и влюбленно вздохнула, словно снова возвращаясь в беззаботную молодость, когда трава была зеленее и выше. — Ладно, мам, — Тсуна потянул брата за рукав теплой рубашки, — зовите, если что, мы к озеру спустимся.       Женщина что-то пролепетала в ответ, но мыслями была уже далеко не здесь, а где-то в своих грезах. Если бы Тсуна не знал их, то подумал бы, что они познакомились совсем недавно и проживают этап влюбленности, наивной и чистой, но его родители уже двадцать пять лет были вместе, а знали друг друга еще дольше, но каким-то образом смогли сохранить безграничную любовь друг к другу.       Лес встретил их прохладой и тишиной, нарушаемой лишь шелестом опадающей листвы и треском ломающихся под ногами веточек. Густые, плотные ряды хвойных деревьев, в основном сосен и елей, доминировали в ландшафте, создавая ощущение вечного сумрака, даже несмотря на то, что солнце пыталось пробиться сквозь их сомкнутые кроны. Редкие вкрапления широколиственных деревьев, кленов и дубов, вносили яркие штрихи в эту зеленую монотонность. Осень уже вовсю орудовала кистью, окрашивая кроны в огненно-красные, золотисто-жёлтые и багряные оттенки. Клёны словно пылали, а дубы, хоть и держались до последнего за зелень, уже обзавелись рыжими пятнами, предвещающими скорое опадание листьев.       Земля была усыпана ковром из опавшей листвы, шуршащей под ногами, и желудей, рассыпанных щедрыми дубами. Могучие деревья, словно древние стражи, возвышались над ними, их корни, переплетаясь, выступали из земли, словно когтистые лапы. Нижние ветки, не достававшие до света, были тронуты рыжим налётом, будто их коснулся огненный поцелуй осени.       Где-то внизу, среди корней и мха, журчал ручеёк, его тихий плеск разносился в звенящей тишине леса. Звук был манящим, обещающим прохладу и утоление жажды. Ручеёк, петляя и прячась между камнями, впадал в небольшое озеро, скрытое от глаз густой растительностью. На водной глади тихо покачивались опавшие листья, создавая неповторимые узоры. Казалось, что это место затеряно во времени, оторвано от всего мира, уголок нетронутой природы, где можно обрести покой и умиротворение.       В основном они шли молча, погрузившись в созерцание окружающего мира. Оба с любопытством вертели головами, осматриваясь и запоминая окрестности. В этом лабиринте из деревьев и кустов было легко заблудиться. Каждое дерево, каждый камень, каждая причудливая коряга должны были отложиться в памяти, чтобы потом, в случае чего, можно было найти дорогу обратно. Не хотелось бы заблудиться в лесу в первый же день приезда. Перспектива ночевать в лесу в компании комаров и, возможно, диких зверей не прельщала ни одного из них. Поэтому каждый из них по-своему старался запомнить дорогу, чтобы в случае чего спасти не только себя, но и другого. — Далеко еще до озера? — перебираясь через очередное сваленное дерево, спросил Тсуна. Кора была скользкой после дождя, и он едва удержал равновесие, ухватившись за мохнатую ветку. Последний раз он бродил здесь лет в одиннадцать, и воспоминания казались смазанными, как старый фильм: запах хвои, крики совы за окном да мамины упреки, чтобы «не лез в чащу».       Джотто, шедший впереди, обернулся. Лучи выглянувшего из-за туч солнца пробивались сквозь кроны, оставляя на его рубашке пятнистый узор. — Еще минут десять, — он улыбнулся, явно наслаждаясь ролью проводника. — Или уже сдаешься?       Тсуна фыркнул, сбрасывая с кроссовка ком грязи. Соперничать с братом было бесполезно — Джотто всегда выигрывал, даже в мелочах. Они шли молча, и лишь треск сучьев под ногами нарушал тишину. Лес здесь был гуще, чем у дома: корни деревьев сплетались в ловушки, а кусты росли в человеческий рост, будто пытаясь скрыть что-то. — Стой, — Джотто резко замер, подняв руку. Тсуна едва не врезался в него.       За поворотом тропы, в пятне тусклого света, склонившись над чем-то, сидел мужчина. Его черная куртка сливалась с тенью, а движения были резкими, он нетерпеливо бормотал что-то себе под нос, перемежая невнятные слова тихими проклятиями. Тсуна присмотрелся: железный капкан впился в лапу волчонка, а мужчина, пригнувшись, пытался разжать зубья голыми руками. Маленький зверь, застигнутый врасплох, бился в тихом ужасе. Его шерсть вздыбилась, глаза расширились от страха, а из горла вырывался приглушённый скулёж, полный отчаяния и боли. — Эй, вам помощь нужна? — Джотто подошел ближе, но незнакомец даже не вздрогнул. — Не кричи. Испугается, — резко одернул мужчина и кивнул на волчонка. — Держи слева, чтобы не убежал.       Джотто кивнул и мягко прижал ладонь к земле, создавая барьер из веток. Тсуна застыл, наблюдая, как мужчина ловким рывком вырвал капкан. Волчонок рванулся прочь, но, обессилев, рухнул на бок. Заскулил жалобно, свернулся в комок, заставляя сердце болезненно сжаться от жалости. — Идиот, — проворчал незнакомец, снимая куртку и заворачивая в нее дрожащий комок шерсти. — Бежал бы к стае, а не в петлю лез. — Похоже, он заблудился, — Джотто выпрямился и стряхнул с рук мелкие иголки и крошку влажной земли. — Раньше волки не забредали так близко к людям. — Летом горели леса, — мужчина неопределенно махнул рукой в сторону озера, — к нам много животных бежало. Теперь здесь и волки, и лисы, и черт возьми что еще обитает.       Тсуна присел на корточки, с неким волнением, поселившимся в душе, отодвинул край куртки и с интересом посмотрел на щенка. Тому было едва ли больше трех месяцев, маленький, худой, серая шерсть мягким пушком окружала его щуплое тельце. Зверек храбро скалился, хоть глаза и были испуганными, огромными. Тсуна осторожно протянул руку к носу, позволяя понюхать свой запах, чтобы волчонок привык, а когда тот перестал скалиться, кажется, что-то поняв, осторожно отодвинул куртку и посмотрел на рану. Задняя правая лапа не была сломана, но выглядела плохо: кожа разодрана до кости, шерсть клочьями свисала, кое-где засохнув от крови, что не останавливалась до сих пор. Видимо, он уже давно попал в капкан и совсем обессилил — поняв, что ему не причинят боли, волчонок завалился на бок и закрыл глаза, тяжело дыша. — Ему нужно оказать помощь и срочно, — Тсуна поднял обеспокоенный взгляд на Джотто, — надо отнести его к маме. — Наша мама ветеринар, — объяснил Джотто мужчине, — она сможет помочь. — Я знаю, — незнакомец наклонился, завернул волчонка обратно в куртку и взял на руки. — Твоя мать когда-то вытаскивала мне пулю. Без анестезии.       Мужчина ушел первым в ту сторону, откуда пришли братья. Тсуна проводил его удаляющуюся фигуру ошарашенным взглядом, поднялся с земли, отряхнул от грязи колени и, нахмурившись, поравнялся с Джотто. — Он странный, — пробормотал он. — У нашего папы нормальных друзей не бывает, — Джотто хмыкнул и повел младшего брата к дому, придерживая за край рукава, чтобы тот не споткнулся. — Это друг нашего отца? — Тсуна недоверчиво прищурился, перешагивая корни дерева. С его везением зацепиться и упасть, прочесав подбородком землю, раз плюнуть. — Откуда ты знаешь? — Это Реборн-сан, — Джотто перелез через валун и помог младшему брату, — они служили вместе, ты был маленьким, когда он гостил у нас, наверное и не помнишь. Хотя тебе было восемь.       Тсуна задумался, пытаясь вспомнить хоть что-то связанное с этим человек, но в голове царила раздражающая пустота. Лес, казалось, втягивал звуки в свою сырую пасть — даже их шаги тонули в мху, будто земля стремилась стереть следы этой встречи. Тсуна шаркнул ботинком по корявому пню, пытаясь выскрести из памяти хоть обрывок: черная куртка, голос, что звенел, как лезвие… Ничего. Тсуна тряхнул головой, прогоняя навязчивое желание вспомнить хоть что-то. Он был маленьким, нормально не помнить людей, которых он видел от силы пару раз, да и голова в то время была забита совсем другим — Тсуна тогда впервые в жизни влюбился и все его мысли крутились вокруг ангела с рыжими волосами.       Тсуна, всё ещё слегка взволнованный встречей, задержался у калитки, наблюдая, как мама болтает с Джотто о планах на ужин. Её беззаботный смех развеял остатки напряжения. — Тсу-кун, не стой столбом! — окликнула мама, махнув метлой в сторону дома. — Поможешь папе? Он собирается готовить барбекю.       Тсуна кивнул, следуя за ней, но едва он успел переодеться в домашнюю одежду, как на пороге появилась уже знакомая фигура. Реборн держал на руках завернутого в куртку волчонка, который теперь мирно посапывал, уткнувшись мордочкой ему в плечо. — Савада-сан, — кивнул он маме, снимая обувь. — Принес вам «пациента» на осмотр. — Реборн-кун, ты как всегда вовремя! — мама рассмеялась, принимая волчонка. — Заходи-заходи, сейчас посмотрим, что можно сделать.       Женщина привычным движением натянула резиновые перчатки и указала на обеденный стол, где уже были разложены лекарства — и когда она только успела все подготовить? Реборн аккуратно положил волчонка на стол, придерживая его, чтобы он не дёргался. Женщина внимательно осмотрела лапу, мягко прощупывая кость, чтобы убедиться, что перелома нет. — Жить будет, — Нана ловко обработала рану, пока волчонок, заворожённый её спокойным голосом, даже не пискнул. — Я сделаю необходимые уколы и перевязки, рану нужно обрабатывать два раза в день. И следи, чтобы он её не зализывал. Ты же собираешься оставить его себе? — Она подняла взгляд на мужчину и, дождавшись кивка, мягко улыбнулась. — Ничего не меняется, Реборн-кун! Через пару недель рана затянется, и он будет как новенький. — Я выпущу его сразу, как только он поправится, — Реборн коснулся шерсти на загривке и грубо погладил. — Чем его кормить? — Пока лучше давать молоко, но можешь варить каши с мясом и давать понемногу, — женщина сняла с рук перчатки и выкинула в урну несколько шпицев. — Он еще маленький, да и после пережитого ему нужна щадящая диета. Молоко лучше козье.       Тсуна, как завороженный, наблюдал за происходящим из дверного проема. Реборн, этот загадочный мужчина, которого он видел в лесу, и его мама, такая спокойная и уверенная в своих действиях. Волчонок, такой маленький и беззащитный, и этот дом, ставший для него временным пристанищем. Все это казалось каким-то волшебством, вырванным из страниц сказки. — Спасибо, Савада-сан, — Реборн помог убрать остатки лекарств и взял щенка на руки. — Выручаете, как всегда. — Да будет тебе, — Нана беззаботно улыбнулась, — это моя работа. Следи за тем, чтобы он нормально питался и пил воду, и если что-то будет не так, сразу приходи или зови меня.       Реборно слегка склонил голову в знак благодарности и уже почти вышел, когда Нана окликнула его: — Реборн-кун, приходи к нам вечером. Иемитсу собирается готовить барбекю, он будет рад тебя видеть. — Спасибо, Савада-сан, я постараюсь заглянуть. — Реборн кивнул, прижимая к себе волчонка. Маленький зверь, казалось, чувствовал себя в безопасности в его руках и лишь тихо посапывал.       Вскоре шаги за дверью стихли, и Нана, вздохнув, принялась мыть руки, чему-то улыбаясь. Тсуна постоял еще немного и ушел помогать отцу — из окна уже тянуло запахом дыма и слышался негромкий разговор между Джотто и папой.       Вечер прошел хорошо, запах жареного мяса смешивался с запахом хвои и осенней листвы, создавая неповторимую атмосферу осеннего вечера. На небе уже начали появляться первые звёзды, и воздух становился прохладным.       Тсуна весь вечер помогал отцу, нанизывая овощи на шампуры и расставляя на столе тарелки. Он старался не думать о Реборне и волчонке и просто хотел провести этот вечер в кругу семьи, насладиться теплом и уютом, забыв эту странную встречу. Мужчина так и не пришел, так что весь вечер наслаждаясь временем с семьей, шутливыми спорами отца и брата, возгласами мамы, Тсунаеши смог выкинуть этого странного человека из мыслей. В конце он помог все убрать и со спокойной душой завалился спать, улыбаясь прожитому дню. Все же поехать в за город было не такой уж и плохой затеей.

***

      Тсуна в пятый раз перечитал сообщения от друзей, в пятый раз вздохнул и швырнул телефон на диван. Даже тупой сериал не спасал — интернет здесь ловил хуже, чем сигнал в глухой тайге, а старенький телевизор показывал только три канала. Он подошёл к окну: лес манил зелёной глушью, а вдалеке, за полем, виднелась крыша дома Реборна. И волчонок… вдруг ему стало хуже? Нет, мама всё сделала идеально, Тсуна даже не сомневался, но ведь можно проверить? Утром родители уехали в ближайший город за покупками, оставив лишь записку с предупреждением и завтрак.        Джотто смылся куда-то в лес сразу после того, как помыл за собой тарелки, и Тсуна был предоставлен сам себе. Сначала он хотел пойти с братом, но, вспомнив итог вчерашней прогулки, решил пока не соваться в лес — мало ли кого еще Реборн захочет спасти, а они станут свидетелями. В нём не было ничего пугающего, но в его присутствии возникало странное ощущение, которое Тсуна так и не смог понять. Его пронзительный взгляд, словно сканирующий насквозь, заставлял поеживаться даже сейчас. И эта странная фраза про волчонка… «Ему нужна помощь». Неужели Реборн действительно занимается спасением диких животных? Звучало как сюжет дешевого фильма, но… Тсуна почему-то верил. — Ладно, — пробормотал он, решительно натягивая куртку. — Просто прогуляюсь и посмотрю на волчонка. Не более.       Дорога к дому Реборна оказалась короче, чем он думал. Тропинка виляла между сосен, а под ногами хрустели прошлогодние шишки. Тсуна то и дело спотыкался, ругаясь на невидимые корни. С каждым шагом сердце билось всё сильнее. Что он ему скажет? «Привет, я тут подумал, может, тому волчонку нужна помощь?» Звучит глупо. Может, просто пройти мимо, делая вид, что гулял, и удивиться встрече? Или вообще лучше развернуться и уйти?       Дом Реборна напоминал старый, но ухоженный лесной домик: с резными ставнями, цветочными горшками на подоконниках и скворечником в виде совы. На крыльце, развалившись в плетеном кресле, сидел сам хозяин. В одной руке — книга о повадках волков, в другой — дымящаяся сигарета. — Пришел проверить, не сожрал ли я твоего волчонка? — Реборн не поднял глаз, будто читал мысли. — Волчонок — ваша ответственность, — Тсуна нахмурился, стараясь не смотреть на сигарету. — Просто… гулял и прошел мимо. — Мимо? — Реборн наконец посмотрел на него, и в уголке губ заплясала усмешка. — От вашего дома до моего полкилометра глухого леса. Романтики назвали бы это «судьбой». — Романтики бы еще сказали, что курить в лесу — самоубийство. — Тсуна покраснел и недовольно пробурчал. — Или вы хотите устроить пожар?       Реборн замер, медленно выдыхая дым. Глаза сузились, будто оценивая собеседника. А затем усмехнулся и выпустил облачко дыма. — Ого. Савада-младший объявил войну моим привычкам? — Он постучал пеплом по краю керамической пепельницы. — Расслабься. Я всегда тушу за собой. — Это не смешно, — Тсуна скрестил руки на груди. — Кто вообще курит в лесу? Здесь же животные, деревья… — И один очень принципиальный подросток, — Реборн погасил сигарету и встал. — Ладно, герой. Заходи, покажу, что волчонок жив.       Тсуна неуверенно посмотрел на мужчину. Одна его часть хотела зайти и убедиться, что с животным действительно все в порядке, что Реборн выполняет все предписания мамы и хорошо следит за питанием и поведением волчонка. Другая его часть всеми силами протестовала против этого решения, называла Тсуну идиотом и грозилась, что он очень сильно пожалеет о своем решении. Не сейчас, а чуть позже. И стоило бы, наверное, послушать ее, развернуться и уйти, ведь интуиция редко подводила, но любопытство оказалось сильнее. Тсуна пробормотал привычное «простите за вторжение» и толкнул калитку, оказываясь на чужой территории.       Внутри дом мало чем отличался от дома Тсунаеши. Такая же примерно планировка и размеры комнат, только если их дом был пропитан уютом и теплом, согреваясь на солнце, то дом Реборна казался несколько заброшенным. Словно он приезжал сюда не больше раза в год, да и тогда предпочитал долго в стенах не задерживаться.       Мужчина направился в гостиную, и Тсуна последовал за ним, остановившись на пороге и с любопытством осматриваясь. На книжных полках виднелись корешки с какой-то специальной литературой, пара диванов небрежно накрыта пледом, у стены напротив входа тлели в большом каменном камине дрова, заставив Тсунаеши неслабо удивиться. В традиционных японских домах редко можно было встретить нечто подобное, но Реборну это, почему-то подходило. На каминной полке стояло несколько фотографий в рамках: Реборн с каким-то высоким блондином, оба в военной форме, видимо, фотография была сделано во время службы. На второй тоже был Реборн, он сидел на крыльце этого дома, а рядом у его ног развалилась большая лохматая собака. Но всем вниманием Тсуны завладела третья фотография: на ней была его семья и Реборн. Он сам лет четырех, не больше, сидел на руках отца, рядом, обнимая его за плечи, стоял Реборн, чему-то ухмыляясь, а в его ногу вцепился Джотто, зареванный и испуганный. Мамы не было, но она, видимо, сделала эту фотографию — край ее был размыт, словно кто-то закрыл часть камеры пальцами. — Вы действительно знали меня в детстве, — Тсуна перевел взгляд на мужчину и застенчиво улыбнулся. До этого как-то не верилось, что они были знакомы, Тсуна не помнил мужчину лично и в семейном альбоме его фотографий не было, а теперь, найдя подтверждение, он немного успокоился.       Реборн замер у камина, слегка наклонив голову, будто рассматривая фотографию через призму лет. Его пальцы скользнули по раме, смахнув невидимую пыль. — Твой отец тогда настаивал, чтобы я улыбнулся, — наконец произнес он, указывая на свой ухмыляющийся образ. — Говорил, иначе ты вырастешь и решишь, что я маньяк.       Тсуна фыркнул, подходя ближе. На фото маленький Джотто, вцепившийся в ногу Реборна, выглядел смешно — словно пытался защитить брата от «страшного дяди». — А почему… у нас нет этих фото дома? — спросил он, стараясь не звучать грубо. — Потому что твоя мать считала, что я слишком часто пропадаю, — Реборн взял со стола кружку с остывшим чаем. — Говорила, что не хочет, чтобы вы с братом привыкали к людям, которые исчезают на годы. Мудрая женщина, — добавил он, и в его голосе зазвучала тень сожаления.       Тсуна кивнул, вспоминая, как мама всегда отшучивалась, когда он спрашивал о друзьях отца. Теперь пазл складывался: Реборн был тем самым «странным дядей», о котором говорили шепотом, чтобы не сглазить. — А этот блондин? — он указал на первую фотографию, где Реборн стоял рядом с высоким мужчиной в военной форме. — Колоннелло, — Реборн усмехнулся чему-то своему, — мы вместе служили. Вчетвером: я, он, его жена и твой отец. — Он махнул рукой, приглашая Тсуну сесть на диван.       Тсуна хотел спросить что-то еще, но волчонок, услышав шорох, выполз из-за стола, держа в зубах палку, которая ему была явно большевата. Волчонок рычал, неуклюже заваливался вперед под тяжестью ее веса, но упрямо не желал с ней расставаться. — Видишь? Жив, здоров, — Реборн присел рядом, проверяя повязку. — Твоя мама — мастер своего дела. Скоро уже поправится.       Тсуна осторожно приблизился и сел на колени, стараясь не сделать резких движений. Волчонок потянулся к его руке мокрым носом, и он невольно улыбнулся. Почесал за ухом, отмечая мягкость шерсти, и поднял взгляд на Реборна. — Он хорошо кушает? Мама говорила, что хорошее питание очень важно сейчас, если не будет есть, не сможет выжить в лесу.       Реборн усмехнулся, наблюдая, как волчонок тщетно пытается удержать непосильную ношу. — Ест как настоящая зверюга. Утром — свежее мясо, вечером — витаминный комплекс от твоей мамы. — Он потянулся к холодильнику, стоявшему в углу комнаты, и достал контейнер с аккуратно нарезанными кусочками оленины. — Смотри.       Мужчина щелкнул пальцами, и волчонок тут же бросил палку и, заваливаясь неуклюже вперед, устремился к еде с восторженным поскуливанием. — Видишь? Аппетит — лучшее доказательство, что всё в порядке. — Реборн бросил кусочек мяса в миску, и зверь принялся уплетать его, забавно прижимая лапой край посуды. Тсуна рассмеялся, глядя, как уши волчонка подрагивают от удовольствия. — А когда отпустите его? — Через пару недель. Сначала выпущу в вольер — пусть привыкнет к звукам леса, вспомнит запахи. Потом открою ограждение. — Реборн сел на пол рядом, протягивая Тсуне пакет с сушеным мясом. — Держи. Если хочешь заслужить доверие — корми с руки.       Тсуна осторожно протянул лакомство. Волчонок насторожился, прижав уши, но через мгновение не выдержал и аккуратно взял мясо, едва касаясь зубами пальцев. — Он же не дикий… — пробормотал Тсуна, чувствуя, как щемит сердце. — Дикий, — поправил Реборн. — Просто умный. Понимает, что мы не враги. — Он провел рукой по спине щенка, и тот, не отрываясь от еды, мотнул хвостом. — Но инстинкты сильнее. Как только он вернется в стаю, забудет нас за день.       Тсуна кивнул, глядя, как волчонок вылизывает миску до блеска, насытившись, он плюхнулся на бок, тычась мордой в ладонь Тсуны. — Он в хороших руках, — Тсуна впервые открыто улыбнулся мужчине. Он был рад, что вчера на пути волчонка появился именно Реборн, потому что теперь ему не грозило ничего страшнее пары уколов в день.       Солнце заглянуло в окно, пробиваясь сквозь расшитые узорами занавески. Уже вечерело, Тсунаеши и не заметил, как пролетело время. Оно, казалось, замедлилось, а теперь дало о себе знать. Живот предательски заурчал, напоминая, что он пропустил обед. — Ты, наверное, голоден, — сказал Реборн, поднимаясь. — Сейчас я что-нибудь приготовлю. — Не стоит, — поспешил возразить Тсуна. — Я пойду, родители, наверное, уже вернулись.       Он бережно потрепал волчонка за ушами и поднялся. Тот, немного поковыляв, устроился в углу под столом, с благодарностью глядя на Тсуну. — Ты можешь навещать его, — сказал Реборн, провожая Тсуну к двери.       Тсуна кивнул. Он не знал почему, но ему хотелось помогать этому волчонку. И ему хотелось проводить время с Реборном, несмотря на его странную отстранённость. Это чувство оказалось незнакомым и пугающим, и Тсуна поспешил отмахнуться от него. — Реборн-сан, — Тсуна замер у калитки, сцепляя пальцы в замок, и неуверенно посмотрел на мужчину. — У меня через пару дней день рождения, приходите к нам в гости. — Я подумаю, — мужчина потянулся за новой сигаретой, прикурил и окинул его взглядом. — Отец тоже будет рад видеть вас, обязательно приходите, — робко улыбнувшись, Тсуна помахал рукой и направился к дому.       Солнце уже коснулось верхушек сосен, окрашивая небо в теплые оттенки янтаря, когда Тсуна шагал по тропинке к дому. Воздух был наполнен ароматом хвои и влажной земли, а где-то вдалеке кричала сова, будто поддразнивая его нерешительность. Он обернулся, увидев, как Реборн, все еще стоя на крыльце, задумчиво смотрел на тлеющий кончик сигареты. Дым вился призрачной лентой, растворяясь в вечерней прохладе.       Тсуна, добравшись до дома, застал родителей за чаем. Джотто, развалившись на диване, копался в телефоне, но поднял голову, заметив выражение брата. — Пригласил его, да? — спросил он, будто читая мысли. — Не знаю, придет ли, — Тсуна плюхнулся рядом, хватая печенье с тарелки. — Реборн-кун всегда приходит, когда дает слово. Даже если не говорит этого вслух, — мама улыбнулась, наливая ему чай. — Как же хорошо, — запричитала она, — соберемся все вместе, отпразднуем два праздника сразу. Нужно столько всего наготовить, столько всего.       Нана уже умчалась в лабиринты размышлений, мечтательно прижав ладонь к щеке, и чему-то улыбалась. Она всегда была такой — стоило только задуматься о чем-то, как она выпадала из мира, лавируя в своих мыслях и мечтах. — Два праздника? — Тсуна запоздало посмотрел на маму. — А Реборн-кун тебе не сказал? — Нана удивленно захлопала ресницами, а потом нежно улыбнулась. — У Реборна-куна день рождения на день раньше твоего. Тсуна удивленно застыл, так и не поднеся чашку ко рту. — Он… он же мог… — Тсуна попытался собраться с мыслями, но язык будто одеревенел. — Мог сказать? — мама закончила за него, вытаскивая печенье из духовки. Аромат выпечки заполнил кухню, смешиваясь с её спокойствием. — Он всегда был таким. Когда ты был маленьким, он принёс тебе плюшевого льва на день рождения, но сам даже торт не взял. Сказал, что «праздники — для детей».       Тсуна медленно поставил чашку на стол, чувствуя, как щёки горят от стыда. Плюшевый львенок — Натсу, был его любимой игрушкой в детстве, да и сейчас он все еще лежит на кровати, напоминая о беззаботном прошлом. Тсуна не расставался с ним до тринадцати лет, брал в поездки к бабушке и на экскурсии, пока не решил, что уже достаточно взрослый, чтобы спать в обнимку с мягкими игрушками. — Мы должны… отметить вместе, — выдохнул он, глядя на маму. — Хочет он или нет.       Джотто, до этого молча ковырявшийся в телефоне, поднял голову. Его глаза блеснули знакомым озорством: — Предлагаешь сюрприз? Реборн-сан ненавидит сюрпризы. — Тогда… тогда просто ужин. Без глупостей, — Тсуна упрямо сжал кулаки. — Он же друг отца. И… и у него день рождения.       Нана рассмеялась и согласно кивнула: — Только не говори ему ничего, ладно?       Тоже согласно кивнув, Тсуна наконец сделал глоток чая. В душе росло доселе незнакомое ему чувство, оплетая каждую клеточку сознания. Но в этот момент, решив во что бы то ни стало отпраздновать два дня рождения, Тсунаеши не испугался этого нового чувства.

***

      Весь вчерашний день Тсунаеши старался не высовываться из дома, чтобы не встретиться с Реборном и случайно не рассказать о сюрпризе. С каждым часом, проведённым в укрытии, волнение нарастало. Утром он помогал отцу чинить крышу, стараясь не думать о предстоящем визите к соседу, но солнечные лучи, отражаясь от блестящей черепицы, лишь напоминали о завтрашнем дне. Днём он съездил с мамой и Джотто в город за подарком, но так ничего и не нашёл. Он ходил от прилавка к прилавку, рассматривая различные сувениры и безделушки, но ни один из них не казался подходящим. Он вернулся расстроенным, всем нутром ощущая пропасть между ними. Он ничего не знал о Реборне, кроме того, что он друг отца, ему было неизвестно, чем мужчина занимается сейчас, сколько ему лет и зачем он приехал в деревню. Этот человек был загадкой, головоломкой, которую Тсуна никак не мог решить. Незнание раздражало и пугало одновременно, ведь от чего-то хотелось стать ближе. Раскрывать его тайны одну за одной, снимать слои защиты, выставленные в виде ухмылок и небрежности, с которыми он смотрел на всех, кого не хотел впускать за границу личного пространства.       Ночь прошла мучительно. Тсуна долго не мог заснуть, ворочаясь в постели и перебирая в голове возможные сценарии завтрашнего дня. Он представлял, как вручает Реборну подарок, как тот сдержанно благодарит его, и как между ними повисает неловкое молчание. Ему хотелось избежать этой ситуации, но он знал, что это невозможно.       Утром, едва солнце пробилось сквозь занавески, Тсуна поднялся с кровати. Он чувствовал себя разбитым и уставшим, но знал, что не может откладывать неизбежное. Быстро одевшись и умывшись, он спустился на кухню, где его уже ждал завтрак. За столом царила праздничная атмосфера. Нана напевала веселую песенку, готовя омлет, а Джотто суетился вокруг, предвкушая праздник. Отец читал газету, поглядывая на них с улыбкой.       После завтрака, чтобы отвлечься от мыслей о предстоящем поздравлении и развеяться, они с Джотто решили все же дойти до озера, ведь в прошлый раз так и не вышло. Тсуна надеялся, что тихая гладь воды и свежий воздух помогут ему прийти в себя. В этот раз путь казался легче, земля не хлюпала безобразно под ногами, трава не мочила ноги, и совсем скоро они вышли к берегу небольшого озера.       Оно было окружено густым лесом, и его поверхность казалась зеркальной, отражая голубое небо и белые облака. На берегу росли высокие камыши, шелестящие на ветру. Тсуна с Джотто уселись на траву и стали кидать камешки в воду, наблюдая за тем, как расходятся круги.       Джотто с энтузиазмом рассказывал о своих планах на будущее, о том, как вернется в университет и продолжит заниматься любимым делом. Тсуна слушал его вполуха, продолжая думать о Реборне. Ему было интересно, как он провел свой день рождения: один в доме или в кругу друзей и близких. Был ли у него торт или мужчина больше предпочитает алкоголь и мясо, повеселился ли он или предавался грустным воспоминаниям, понравилось ли волчонку или он не принял гостей и забился под стол, как когда Тсуна впервые пришел навестить его.       В какой-то момент Джотто замолчал и посмотрел на Тсуну с серьезным видом. — Тсу-чан, с тобой все в порядке? — Да все нормально, просто… переживаю немного, — Тсуна вздохнул и посмотрел на брата. — Из-за Реборна-сана, да? — Он какой-то странный, — Тсуна кивнул, — я никак не могу понять его. — Просто поздравь его и все, не зацикливайся так сильно. — Это так просто, да? — он перевел взгляд на гладь озера и, подобрав небольшой плоский камень, кинул в воду. — Конечно! Не усложняй все, — Джотто улыбнулся и тоже принялся кидать камешки в воду, возобновляя негласное соревнование между ними.       Тсуна кинул камень, и он на пару раз больше ударился о воду, чем у брата. Может, он действительно слишком много думает? Может, ему просто нужно быть проще и не пытаться понять того, кого он не понимает и вряд ли сможет? Наверное, выкинуть мужчину из головы будет правильнее. Он просто поздравит Реборна с днем рождения, а потом постарается забыть о нем. Не будет пытаться разгадать его загадки и не будет пытаться сблизиться с ним. Он просто будет жить своей жизнью. Но, несмотря на решение, Тсуна не мог отделаться от ощущения, что Реборн еще сыграет в его жизни какую-то важную роль.       Вечером, когда солнце скрылось за горизонтом, окрасив небо в гранатовые оттенки, дом Савады наполнился смехом и ароматом жареной якисобы. Гирлянды, развешанные мамой по периметру комнаты, мигали теплым желтым светом, создавая атмосферу домашнего уюта, а на столе красовался торт с семнадцатью свечами — каждая из них казалась Тсуне нелепо огромной, как символ взросления, к которому он не чувствовал себя готовым. Он смотрел на них, как на незваных гостей, пришедших напомнить о неумолимом течении времени. — Тсу-чан, не ёрзай! — Джотто слабо пихнул рукой в бок, указывая на окно, где в свете фонаря показалась знакомая фигура. — Особый гость уже пришел. — Проходи-проходи, Реборн-кун! — мама распахнула дверь, и в комнату ворвался запах сосновой хвои, смешанный с табаком и кофе. — Просто Реборн, — поправил мужчина, но улыбнулся, вручая ей коробку. — Для именинника.       Тсуна, краснея, принял подарок. Внутри оказался альбом для фотографий. Он недоуменно посмотрел на мужчину и открыл после кивка. Первая страница была занята фотографиями волчонка, Тсуна ласково улыбнулся и перевернул страницу, замирая. Та самая фотография, которую он видел в доме Реборна, и записка, написанная аккуратным почерком. В голове всплыли слова «твой отец заставил меня улыбнуться». Тсуна перевел неверящий взгляд на Реборна и обратно на записку. «Пусть и у тебя будет эта фотография, с днем рождения». Горло медленно сжалось, на мгновение перекрывая доступ к кислороду, и сердце взволнованно пропустило удар, а после затопило теплом внутренности. — Спасибо, — пробормотал он, не поднимая на мужчину взгляд. Отчего-то посмотреть на него сейчас было слишком трудно, просто невозможно. Румянец окрашивал щеки ярко алым, Тсуна прочистил горло, но мама перебила его, хлопая в ладоши: — А теперь наш сюрприз!       Она вынесла из кухни второй торт с аккуратной серебристой свечой в центре. Джотто, не скрывая ухмылки, зажег ее. — Реборн, поздравляем! — мама протянула нож. — Два праздника — одна семья.       Реборн замер, его пальцы непроизвольно сжались в кулак, взгляд скользнул по лицам: Иемитсу, кивающий с одобрением, Джотто, готовый взорваться от смеха, Тсуна со смущенной улыбкой смотрели на него в ответ. — Вы… помните, — произнес он не то как вопрос, не то как утверждение, словно сомневался, что это вообще возможно. — Ты думал, мы сможем забыть этот день? — мама рассмеялась, нарезая торт. — Ты тогда кричал, как ребенок, от страха, потому что змея каким-то образом заползла в твой дом. А когда мы пришли посмотреть, что происходит, перепуганные не меньше твоего, ты сидел на тумбочке и бормотал, что не так собирался отметить день рождения. У меня начались схватки, а через десять часов родился Тсуна.       Тсуна отвел взгляд, стараясь не рассмеяться от представленной картины. Кто же знал, что такой храбрый и отважный человек, как Реборн, боится змей? Хотя едва ли сам Тсуна в такой ситуации смог бы отреагировать нормально. Он не то что змей, он даже обычных жуков боялся и начинал вопить, как кто-то из них решал пролететь рядом. От вида змеи в своем доме он бы просто упал в обморок и молил всех богов никогда не просыпаться или оказаться где угодно, но только не один на один с рептилией.       Реборн медленно поднял чашку с чаем, пытаясь сохранить достоинство, но уголки его губ дрожали от сдерживаемой улыбки. — Это любимая история нашего папы, — Джотто фыркнул по-доброму, усаживаясь за стол. — Вы тогда выбили дверь плечом, крича: «Иемитсу, пристрели ее сейчас же!». Папа до сих пор шутит, что это был лучший подарок на рождение сына — история для семейных ужинов.       Тсуна не выдержал и рассмеялся, представляя, как Реборн, обычно невозмутимый, мечется по комнате в попытке избежать «страшной твари». Волчонок в его доме казался теперь не таким уж пугающим контрастом. — Ну, я бы тоже испугался, — признался он, краснея под вопросительным взглядом. — В прошлом году паук заполз на кровать, и я… ээ… запрыгнул на стол. — Полагаю, — Реборн приподнял бровь, и в его взгляде мелькнула редкая искра тепла, — что ночь ты провел на столе.       Тсуна фыркнул, пристыженный, проворчал что-то про заклинателей змей и сел рядом с братом. Мама закончила разрезать торт и разложила по тарелкам, воткнув в каждый по свече. — Загадывай желание, Реборн. Только чур, не просить «никогда больше не видеть змей».       Он задумался на секунду, глядя на пламя, а потом резко задул свечу. Дымок потянулся к потолку, смешиваясь с ароматом корицы. — Ну? — Тсуна не удержался. — Что загадали? — Если расскажу, не сбудется, — Реборн отломил кусочек торта, делая вид, что сосредоточен на еде. Но Тсуна заметил, как его взгляд скользнул к окну, за которым темнел лес, а затем короткая улыбка изогнула тонкие губы.       Вечер прошел в уютной атмосфере праздника. В комнате мягко мерцали гирлянды, создавая причудливые тени на стенах, украшенных самодельными открытками. Аромат якисобы смешивался с запахом свежей выпечки, наполняя дом теплом и уютом. Нана, сияя от счастья, потчевала всех травяным чаем, а отец, удобно устроившись в кресле, рассказывал смешные истории из детства Тсуны и Джотто, заставляя их то и дело краснеть с попеременным успехом.       Родители вспоминали истории из прошлого, воскрешая в памяти забавные случаи и трогательные моменты. Они говорили о первом зубе Тсуны, о его неуклюжих попытках научиться кататься на велосипеде, о его страхе перед темнотой. Они рассказывали о том, как Джотто сбегал из дома, чтобы отправиться на поиски приключений, о его увлечении динозаврами и о его бесконечной энергии, которой хватало на все вокруг.       Не обделили вниманием и Реборна. Когда ужин был съеден, и все перебрались в гостиную, отец вспомнил несколько историй их совместного прошлого. До того, как он уволился из армии, Реборн был в его прямом подчинении. Они оба служили в войсках специального назначения и повидали многое в жизни, были смешные моменты, а были и не очень, но о них говорить не хотелось. Отец рассказывал, как сбивал спесь с Реборна — тот с самого первого дня распределения в роту Иемитсу тонул в самолюбии и эгоизме, ставя себя выше всех. Огрызался со старшими, не принимал чужие законы, со скрипом выполнял приказы. Он был лучшим из лучших и считал, что пока может уложить на лопатки любого, то ему весь мир нипочем и приказы его не касаются. Иемитсу пришлось долго повозиться, чтобы приструнить его характер и научить работать вместе, а когда Нана и Джотто приехали в воинскую часть, они уже совместными усилиями делали из звереныша человека.       Затем родился Тсуна, и через несколько лет Иемитсу уволился, а на плечи Реборна упала обязанность командовать ротой. Это окончательно избавило его от самовлюбленности и чувства вседозволенности — ответственность за чужие жизни заставила взять себя в руки и стать серьезнее. Получив первый отпуск, Реборн приехал в гости и долго извинялся перед бывшим командиром, вжавшись лбом в пол — осознал, как тяжело ему бывало со строптивым юнцом и был искренне благодарен за то, что Савада-старший появился в его жизни. Реборн уехал, погостив две недели, но между ними появилась особая связь, которая лишь крепла с каждым годом.       Тсуна сидел на диване рядом с Джотто, нагло устроившись под боком, и внимательно слушал каждую историю. В его голове постепенно складывался новый образ Реборна. Не просто отчужденный сосед, а человек, прошедший через многое, закаленный армией, прошедший путь от строптивого юнца до ответственного командира.       Взгляд Тсуны переместился на Реборна, сидящего в кресле. Тот слушал рассказы отца с едва заметной улыбкой, лишь изредка бросая короткие реплики. Он больше не казался таким недоступным и загадочным, как раньше. За его молчаливостью скрывалась глубокая история, история о службе, дружбе и становлении личности. Тсуна поймал себя на мысли, что ему хочется узнать больше о прошлом Реборна, узнать, что привело его в этот тихий уголок леса.       Позже, когда разговоры стихли, Реборн помог убрать со стола и хотел помыть посуду, чтобы хоть как-то отплатить за доброту, но его буквально вытолкнули из кухни, и под укоризненным взглядом Наны пришлось отказаться от своей затеи. Он поблагодарил всех за праздник, едва заметно улыбнувшись, и, пожелав спокойной ночи, направился к дверям. — Реборн-сан, подождите! — Тсуна соскочил с дивана и последовал за ним, успев прихватить сверток со спинки. — Я же еще не подарил вам подарок!       Тсуна протянул шуршащую упаковку дрожащими руками и смущенно почесал щеку. — На самом деле я без понятия, что вы любите, но подумал, что это вам может пригодиться, так что…вот. С Днем Рождения, Реборн-сан.       Мужчина надорвал праздничную бумагу с явным интересом, внутри был справочник о редких растениях Японии. В его глазах мелькнуло что-то, чего Тсуна не мог понять. Благодарность? Признательность? Или что-то еще, похожее на тихий восторг, быстро вспыхнувший и погасший, словно искра в темноте? Это было что-то настолько мимолетное, что Тсуна даже не был уверен, что ему не показалось. — Интересно, — повторил Реборн, будто пробуя слово на вкус, словно открывая для себя новое значение этого слова. Он снова посмотрел на справочник, углубившись в чтение. Его пальцы скользили по страницам, ощупывая плотную бумагу, пытаясь уловить суть каждого растения. Тсуна не знал, что еще сказать. Он чувствовал себя неловко, словно вторгся в личное пространство Реборна, нарушил его уединение. Тишина в коридоре давила на него, заставляя сердце биться быстрее. — Ну… я пойду, — пробормотал Тсуна, не желая задерживать его еще сильнее. Он чувствовал, что ему пора уйти, пока он не ляпнул еще что-нибудь глупое. — Спокойной ночи, Реборн-сан. — Подожди, — остановил его Реборн. Он поднял голову и посмотрел прямо в глаза Тсуне. В его взгляде не было ничего угрожающего, лишь тихий интерес, будто он увидел в Тсуне что-то, что раньше не замечал. — Спасибо за подарок, Тсунаёши.       Тсуна потупил взгляд в пол, чувствуя, как отчаянно его предает собственное тело, окрашивая щеки и уши в предательский красный. Его горло пересохло, и ему стало трудно дышать. Как же он был смущен лишь из-за того, что Реборн назвал его полное имя и поблагодарил за подарок. Это было уже слишком, это было больше, чем он мог вынести, и он, почесав щеку, нелепо пробормотал в ответ: — Спасибо, что пришли, — сказал он, глядя на книгу в руках мужчины, пытаясь не смотреть ему в глаза. — И… я тоже боюсь змей на самом деле.       В тот момент, когда он произнес эти слова, он понял, какую глупость ляпнул. Змеи? Зачем он вообще заговорил о змеях? Это было так нелепо и глупо. Стремительно краснее, Тсуна развернулся и умчался на второй этаж, желая провалиться под землю от стыда. Он чувствовал, как его лицо горит, а сердце колотится как бешеное. Он заскочил в свою комнату, захлопнул дверь и прислонился к ней спиной, пытаясь отдышаться.       Реборн проводил его взглядом и усмехнулся. До чего же забавный ребенок. Неуклюжий, застенчивый, наивный, но искренний и добрый. В нем было что-то такое, что притягивало и вызывало улыбку. Реборн посмотрел на справочник о редких растениях Японии и снова усмехнулся. Пора было возвращаться домой и кормить зверюгу.

***

      На следующий день после празднования, когда воздух ещё хранил сладковатый запах выпитых напитков и громких разговоров, осень напомнила о себе. С утра зарядил дождь — не тихий осенний шепот, а яростный ливень, обрушившийся на город с непоколебимой решимостью. Капли, тяжелые и холодные, били по крышам, как дробь тысячи барабанных палочек, превращая мир в хаотичную симфонию звуков. Они смывали с окон застывшую пыль, оставшуюся после летней засухи, оставляя за собой извилистые дорожки, словно слезы на стекле. Сквозь мутные струи едва виднелись остатки праздничных украшений: промокшие гирлянды, бессильно повисшие на ветках, и клочки конфетти, прилипшие к крыльцу, как радужные язвы на сером теле улицы. Ветер, разгулявшийся в такт ливню, выл в щелях домов, гнул деревья до самого предела, заставляя их ветви скрипеть и трещать, будто старые кости под натиском невидимого великана. Молодые клены, еще не окрепшие после лета, прижимали кроны к земле, их листья, мокрые и тяжелые, хлестали по лужам, поднимая брызги с серебристыми бликами. В воздухе витал запах прелой листвы и свежей грозы — резкий, электрический, словно само небо разряжало накопленное напряжение.       Гроза разыгралась не на шутку. Молнии рассекали свинцовые тучи ослепительными зигзагами, а гром гремел так, будто небесные кузнецы колотили по наковальням прямо над головами. Каждый удар эхом отзывался в грудной клетке, заставляя сердце бешено колотиться. Дождь хлестал с такой силой, что за плотной пеленой воды едва угадывались очертания домов — казалось, весь мир растворился в сером мареве. По асфальтной дорожке, словно змеи, извивались ручьи, унося с собой остатки праздника и размывая землю в грязь. Даже фонари, обычно теплые и приветливые, мерцали сквозь потоки воды тускло, как заблудившиеся огоньки в потустороннем мире.       Дождь закончился через два дня. К полудню когда небо истощило свой гнев, дождь начал стихать, оставляя после себя лужи-зеркала, в которых отражалось вымытое до кристальной чистоты небо. Радуясь выглянувшему солнцу, Тсунаеши крикнул маме, что пойдет прогуляться в лес, и, пообещав быть осторожным, плотнее укутался в куртку и выскочил за калитку. Лес стоял незыблемой темной стеной, которую прорезали насквозь лучи солнца, возвращая к жизни. Тсуна, подставляя лицо уже не теплому солнцу, довольно улыбался и аккуратно шел по тропинке, помня, что после дождя в лесу может быть очень опасно. Дорога петляла меж луж, превратившихся в зеркала. Тсуна прыгал с кочки на кочку, избегая глубоких ям, под ногами хлюпала глина, цепляясь за подошвы, а ветер срывал с деревьев последние капли-слёзы, холодные и резкие, как уколы булавок. Но он смеялся — тихо, про себя, — когда солнечный луч внезапно пробивался сквозь чащу, освещая паутину, усыпанную алмазными росинками. Казалось, лес украсился к его приходу. Внутри чащи воздух гудел от жизни. Запах прелой листвы смешивался с терпким ароматом хвои, а под опавшей листвой старых кедров шелестели чудом оставшиеся сухими шишки. Тсуна шёл медленно, придерживаясь за мокрые стволы, пальцы вязли в мху, мягком и влажном, как губка. Где-то вдали стучал дятел, ритмично, словно заводил механизм леса, и этот звук перекликался с стуком его сердца — уже не тяжёлым, а лёгким, будто сбросившим груз.       Он остановился у ручья, который за двое суток превратился в бурлящего зверя. Вода неслась, подхватывая ветки и шишки, пенясь на поворотах. Тсунаеши присел на корточки, наблюдая, как поток вымывает из-под камней песок, обнажая корни папоротников. Реборн назвал бы это «бесполезным созерцанием», мелькнуло невольно в голове, но мысль не уколола, а растворилась в шуме воды. Он запустил пальцы в поток — холод обжёг, заставив вздрогнуть, но он не отдернул руку, пока не ощутил, как течение обвивает запястье, пытаясь увлечь за собой.       Пора было возвращаться домой, солнце уже медленно катилось к горизонту, он провел в лесу не меньше четырех часов, и мама, наверное, уже отправила отца на поиски. Тсунаеши обернулся: лес, ещё минуту назад шумящий и яркий, теперь растворялся в сиреневых сумерках, словно отступая, чтобы дать ему дорогу. Стоило возвращаться.       Запах дыма врезался в ноздри, как нож — едкий, навязчивый, чуждый свежести соснового леса. Тсуна замер, сжимая кулаки — узнал этот аромат сразу: смесь дорогого табака и чего-то горького, что всегда витало вокруг Реборна. Не думая, он свернул с тропы, продираясь сквозь кустарники, пока не увидел его — мужчина стоял у широкой сосны, привалившись к ней спиной, с сигаретой в пальцах. Дым клубился вокруг ядовитым туманом. — Опять?! — вырвалось у Тсуны прежде, чем он успел сдержаться. — Вы же обещали!       Реборн медленно повернул голову, прищурившись. В его взгляде мелькнуло раздражение, но он лишь глубже затянулся, выпуская дым колечками. — Обещания — для детей, — проворчал он. — Или ты решил стать моим личным надзирателем?       Тсуна шагнул ближе, недовольно сбивая подошвой шишку. Та кувыркнулась несколько раз и остановилась у ног Реборна. — Вы же в лесу! Каждый окурок — это яд для почвы, для животных! А теперь… — он резко махнул рукой в сторону тлеющего пепла. — Отдайте!       Тсунаеши требовательно вытянул руку, намереваясь забрать сигареты и зажигалку себе, а потом уничтожить, чтобы никто больше не мог притронуться к этой гадости. Чувствительного обоняния коснулся резкий запах, и он поморщился и упрямо посмотрел на мужчину.       Реборн приподнял бровь, медленно выдыхая дым в сторону, будто проверяя, насколько хватит терпения у Тсуны. Его губы дрогнули в усмешке, а глаза блеснули аметистовым отблеском — словно наблюдал за щенком, лающим на грозу. — Ты серьезно? — Реборн склонил голову на бок, наблюдая за мальчишкой. — Серьезно, — Тсуна выдохнул, чувствуя, как дрожь гнева поднимается от пяток к вискам. — Кто вообще курит в лесу? Это самое настоящее вредительство!       Тишина повисла между ними, густая, как смог. Реборн нахмурился, словно что-то для себя обдумывая, усмехнулся вдруг и достал из кармана пачку сигарет. — Хочешь, выброшу? — спросил он, протягивая её Тсуне.       Тот выхватил пачку, сунул в карман, мечтая поскорее добраться домой и изничтожить ее, как своего самого злого врага. Реборн лишь усмехнулся, поднял воротник куртки и двинулся к тропинке. — Что ты вообще здесь делаешь? — Реборн сделал шаг ближе, и Тсуна уловил запах кофе и мокрой земли. — Погулять вышел, — он отвернулся, чувствуя, как предательски краснеют уши. — Почему один? — голос Реборна звучал мягче обычного. — Джотто простудился, пока помогал отцу укрывать цветы. Ночью был град, — Тсуна повернулся к тропинке, не желая смотреть в лицо мужчины. Жар еще не отлип от щек, заставляя его вжимать шею в плечи лишь бы спрятаться от пристального взгляда. — А Вы чего здесь? — Вышел мозги проветрить, — Реборн усмехнулся и перевел взгляд на небо. Закат уже расчертил небо яркими красками. Он замер, его взгляд скользнул по горизонту, где апельсиновые полосы заката сливались с фиолетовыми тенями. Ветер шевельнул его волосы, смахнул листок с плеча. — Мозги проветрить? — Тсуна фыркнул, сжимая пачку сигарет в кармане так, что целлофан зашуршал. — Вы бы лучше легкие… — О, какой говорливый стал, — Реборн повернулся к нему, и в его глазах мелькнуло что-то вроде усталой иронии. — Твоя мама точно тебя этому не учила.       Тсуна хотел огрызнуться, но внезапный шорох в кустах заставил обоих вздрогнуть. Из-под ветвей вынырнул волчонок, неуклюже волоча за собой обрывок веревки. Его лапа, уже без повязки, оставляла на земле едва заметные следы. — Смотри-ка, беглец, — Реборн присел, щелкнув языком. Волчонок подбежал, тычась мордой в его ладонь. — Вольер открыл сегодня. Видимо, решил проверить, куда делся его спаситель.       Тсуна невольно улыбнулся, наблюдая, как зверь перекатывается на спину, требуя внимания. — Выпускаете его завтра? — спросил он, стараясь звучать равнодушно. — Послезавтра. — Реборн провел рукой по шерсти волчонка, и Тсуна заметил, как мужчина чуть задержал дыхание. — Нужно убедиться, что стая примет его. — А если не примет? — Тсуна присел рядом, осторожно протягивая пальцы. Волчонок лизнул их, заставляя его вздрогнуть от неожиданности. — Тогда начнем сначала. — Реборн встал, отряхивая колени. — Природа не терпит слабости.       Тсуна поднял голову, ловя его взгляд. Впервые он увидел не сарказм, а тяжесть, спрятанную за словами. Мужчине было сложно отпускать того, к кому он успел привязаться. Просыпаясь и засыпая на протяжении почти недели с осознанием, что рядом есть живая душа, за которой нужно приглядывать, он невольно впустил его в свою жизнь. Выстроил распорядок дня так, чтобы адаптация и выздоровление волчонка проходили под его полным контролем. Они просыпались вместе и вместе засыпали, завтракали, прогуливались вокруг дома, ужинали и занимались делами — каждый своими, но неизменно рядом. А теперь щенка пришло время выпустить, и дом снова станет принадлежать лишь ему одному. — Мы уезжаем завтра вечером, — вдруг признался Тсуна, желая хоть немного облегчить тишину, возникшую между ними. — Можно прийти попрощаться с ним? — Я уже дал тебе разрешение навещать его, — Реборн повел плечом, стряхивая капли дождя, так невовремя упавшие с ветки прямо на него, — приходи.       Тсуна робко улыбнулся, чувствуя, как тепло разливается по его щекам, и пробормотал благодарность в ответ, стараясь скрыть смущение за тихим голосом. Оставшийся путь до дома они провели в приятной тишине. Тсуна наслаждался моментом, ощущая себя рядом с Реборном в безопасности и спокойствии.       Реборн проводил Тсуну до самой калитки. Уже у ворот мужчина замедлил шаг, не желая отпускать мальчишку так скоро. А затем, поздоровавшись с Наной, выпорхнувшей встречать сына, ушел к себе. Его фигура медленно растворялась в зеленой дымке леса. Реборн свистнул, коротко и отрывисто, подзывая к себе верного спутника. И волчонок, с радостным лаем покинувший облюбованный им куст у опушки, задорно перебирая ушами, подбежал и ткнулся лбом в ноги, сбивая шаг мужчины. Реборн ласково потрепал зверя по голове, и вместе они скрылись за деревьями, оставив Тсуну наедине со своими мыслями и чувствами. Он долго смотрел вслед уходящей фигуре, пока она окончательно не исчезла из виду. Неясное чувство в груди окончательно сформировалось и приняло форму. Форму, к которой Тсунаеши оказался совершенно не готов.

***

      Дом Реборна стоял, будто вырезанный из солнечного камня — его фасад, выкрашенный в глубокий цвет индиго, отливал лазурью под лучами полуденного солнца. Трещины на штукатурке не портили, а добавляли шарма, словно морщинки на лице старого воина, хранящего истории. Калитка, аккуратно подпертая кирпичом, вела через палисадник, даже разбитый фонарь у входа казался частью декора — осколки стекла сверкали, как гирлянда, рассыпанная по траве.       Дверь скрипнула приветливо, будто давно ждала гостя. Внутри пахло кофе и свежей газетой. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь кружевные занавески, рисовали на полу ажурные узоры, а пылинки в воздухе танцевали в этих золотых ловушках, как микроскопические феи. Голос из радио — не шипящий, а бархатный баритон диктора — комментировал успехи местной футбольной команды, изредка прерываясь на джазовые мелодии.       Тсуна прошел на кухню, оставил пакет с лекарствами — мама просила передать, они не приедут в деревню до весны, а здешним нужнее. Реборна нигде не было видно, Тсуна надеялся найти его в гостиной, но там лишь отыскал волчонка — он приветливо махал хвостом, пытаясь разгрызть небольшую кость. Тсуна присел перед ним на корточки, протянул руку к носу, позволяя понюхать и желая дать понять, что не собирается отбирать добычу. Звереныш принюхался, передернул ушами и продолжил грызть кость, но дал себя погладить — и Тсунаеши зарылся пальцами в мягкую шерсть, стараясь запомнить щенячий пушок, что еще не сменился жестким подшерстком, и тепло маленького тельца. Он будет скучать, определенно будет скучать по этому непоседливому хвостику, благодаря которому познакомился с Реборном, по его доверчивому взгляду и по неуемной энергии, заполнявшей этот дом теплом и жизнью. Все это было ему дорого. Тсунаеши нехотя поднялся, ему нужно было попрощаться с еще одним обитателем этого дома.       Он постучал в спальню, но не дождавшись ответа, зайти не решился. Оставалось еще одно место, где он не смотрел — чердак. Лестница скрипела под ногами, и Тсунаеши старался идти аккуратно, боясь наступить на прогнившую ветку и провалиться вниз — вряд ли кто-нибудь оценил бы такой прощальный подарок, да и Реборну пришлось бы его вытаскивать.       Чердак напоминал кабинет учёного-эксцентрика. Стол у окна был завален картами, но не хаотично — каждая помечена цветными флажками и соединена нитями в сложную паутину планов. На полках стояли склянки с травами: мята, шалфей, сушёный имбирь, а рядом — коллекция миниатюрных пистолетов, отполированных до блеска. В углу дымилась кофеварка, наполняя воздух ароматом свежемолотых зёрен.       Реборн нашелся у небольшого круглого окна — Тсуна со своим ростом не дотянулся бы, а он уверенно смотрел вдаль на лес, уходящий за горизонт. Его фигура казалась неподвижной, словно он сам был частью этого пейзажа. В руках он держал блокнот и карандаш, но казалось, что он ничего не записывает, а просто любуется видом. Тсунаеши прочистил горло, чтобы привлечь внимание Реборна. Тот медленно повернулся к нему, его взгляд был спокойным и задумчивым. — Мы уезжаем, Реборн-сан, пришел попрощаться, — сказал Тсунаеши, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Мама просила передать вам лекарства, я оставил их на столе.       Вместо ответа Реборн кивнул, и свет из окна скользнул по его лицу, высветив едва заметную улыбку в уголке губ. Где-то внизу, за окном, шумел лес задетыми ветром кронами, а радио вдруг переключилось на старый джаз — саксофон затянул мелодию, похожую на прощальный вальс. — Я буду скучать, — добавил Тсунаеши, внезапно осознав, насколько сильно он привязался к этому человеку и к этому месту.       Тишина растянулась на три такта саксофона. Реборн медленно отложил ежедневник на край стола, туда же отправилась ручка и, кажется, самоконтроль Тсуны. Он поник, опустил голову, понимая, что не дождется от мужчины реакции. Только для него эти дни стали чем-то особенным, чем-то, что он хотел сохранить в памяти на долгие годы и вспоминать вечерами, вновь ощущая волну тепла, что была с ним в эти недолгие каникулы в сельской местности Токио. Только он один придавал столько значения их случайным встречам, взглядам и фразам, в которых он так отчаянно искал двойной смысл, даже не подозревая об этом. Тсунаеши оказался влюбленным мальчишкой, наивным и глупым, который умудрился поставить во главе своих грез человека, о которым почти ничего не знал, человека, который никогда на него не посмотрит тем же взглядом, которым Тсуна провожал его удаляющуюся в вечерних сумерках фигуру. Для Реборна он лишь сын старого армейского друга, глупый мальчишка, решивший, что может указывать ему, как жить. Не больше.       Тсуна кивнул на прощание и, закусывая щеку изнутри до боли, сбежал по лестнице, желая оказаться где угодно, но только не здесь. Хорошо, что они уезжают сегодня — не придется оставаться в месте, которое резало без ножей, и продолжать мучать свое глупое сердце. Всю свою сознательную жизнь Савада Тсунаеши считал, что влюблен в школьного ангела, в милую Киоко-чан, в ее улыбку и звонкий смех, в мягкий голос и нежные руки. Повстречав мужчину вдвое старше, Савада Тсунаеши понял, что всю свою сознательную жизнь добровольно и отчаянно обманывал самого себя, скрываясь за образом идеальной девушки, чтобы не признаться себе в правде — его сердце принадлежит не Киоко-чан, а Реборну.       Дом погрузился в темноту так внезапно, будто кто-то вырвал вилку из розетки самой вселенной, прервав привычный ход вещей. Тсуна застыл, как вкопанный, на пороге, его пальцы судорожно вцепились в шершавый дверной косяк — где-то в глубине коридора предательски треснула половица, нарушая тишину, а за спиной, в черной пасти комнаты, задышало, невидимое и ощутимое.       Он не успел сделать ни шагу, как чья-то рука грубо схватила его за запястье. Холодное, сильное, обжигающе знакомое прикосновение.       Реборн выхватил его из полосы солнечного света, едва пробивающегося из-за неплотно закрытой двери и окна, и резко прижал спиной к шершавой стене. Их дыхание смешалось в плотной темноте, становясь единым целым — у Тсуны прерывистое и частое, как у загнанного зверька, у Реборна ровное, но глубже обычного, словно он пытался контролировать себя. — Я тоже буду скучать, — произнёс он, и голос его звучал как жидкая сталь, обволакивающая и опаляющая одновременно, согревающая теплом и угрожающая ожогом.       Тсуна дрожал. Не от страха, который обычно сковывал его при виде Реборна — от нового, незнакомого чувства, разливающегося по телу, от того, что Реборн не отпускал его руку, а большим пальцем медленно и обжигающе водил по внутренней стороне запястья, вызывая дрожь в каждой клеточке тела. Где-то в доме упала книга, с глухим стуком грохнувшись о пол, зашумел волчонок, испугавшийся внезапной смены обстановки, и в редком луче дневного света, пробившимся сквозь щель в занавесках, Тсуна увидел его лицо — не надменное, не насмешливое, не язвительное, а напряженное и серьезное.       Глаза Реборна горели сотней скрытых эмоций, как угли под слоем пепла, словно он боролся с самим собой, и Тсуна отчаянно пытался прочитать хоть одну из них, но не мог. В них было что-то новое, неизведанное, манящее и пугающее одновременно.       Тсуна замер, словно громом пораженный, словно время остановилось в этот самый момент. Он не мог поверить своим ушам. Реборн сказал, что будет скучать? Неужели это все было правдой? — Я… — начал Тсуна, чувствуя, как кровь приливает к щекам, но слова так и застряли в горле, когда Реборн неожиданно приложил палец к его дрожащим губам, заставляя замолчать. — Возвращайся. — Прошептал он, и в звенящей тишине дома это прозвучало настолько отчаянно и горько, настолько умоляюще, что Тсуна вновь задрожал всем телом, а в голове настойчиво билась одна мысль — он должен вернуться, чего бы это ему не стоило.       В полосах света Реборн был таким красивым. Словно сами боги сжалились над человечеством и послали им пример совершенства, само воплощения красоты и стати. Тсуна залюбовался им на мгновение, позволил себе скользнуть взглядом по тонким губам, по едва заметной родинке в уголке, по носу с горбинкой и сияющим в лучах солнца глазам. Пронзительным, черным, бурлящим от эмоций.       Страх отступил, уступая место внезапно нахлынувшей смелости, то ли от отчаяния, то ли от переполнявших его чувств. В этот момент он забыл обо всем — о разнице в возрасте, о социальных нормах, о возможных последствиях. Все, что имело значение, это Реборн, стоящий перед ним, и желание хоть как-то выразить свои чувства, сказать то, что он не мог произнести словами.       И, словно повинуясь какому-то невидимому импульсу, Тсуна осмелился сделать то, что никогда бы не сделал в любой другой ситуации: приподнялся на носочках, преодолевая небольшую разницу в росте, робко потянулся к лицу мужчины и невесомо поцеловал в уголок губ. Реборн замер, словно время тоже щёлкнуло выключателем. Его палец всё ещё касался губ Тсуны, но теперь дрожал — лёгкая, почти невидимая вибрация, которую можно было почувствовать только так близко. Тсуна не отрывался, его губы прижались к родинке у уголка рта, он крепко жмурился, боясь быть отвергнутым в столь уязвимый момент. Воздух между ними стал густым, как расплавленный шоколад, сладким и обжигающим.       Потом Реборн вздохнул — его руки скользнули вдоль спины Тсуны, притягивая ближе, а губы наконец ответили — нежно. Поцелуй был горьким от кофе и сладким от чего-то ещё, возможно, от тех конфет, что Реборн всегда носил в кармане, но никогда не признавался.       Где-то в глубине дома заскулил испуганно волчонок, но они не слышали. Реборн прижал Тсуну к стене, его пальцы впились в ткань футболки, притягивая ближе, будто он боялся, что мальчишка растворится, исчезнет, как дым. А Тсуна, смелый в своей хрупкости, запустил руки в чёрные волосы мужчины, слабо сжимая у корней. — Ты… — попытался заговорить Реборн, но слова потерялись в следующем поцелуе, глубже, отчаяннее. Его голос, всегда такой уверенный, теперь звучал сломано, будто сквозь рёбра ему вогнали клинок. — Я вернусь, — тихо прошептал Тсуна, разрывая поцелуй, и оттолкнул мужчину.       Нащупал дверную ручку, толкнул и выскочил испуганно из дома, зная, что за ним не последуют. Ничего не выйдет за пределы этого дома. Но Тсуна чувствовал его взгляд, впивающийся в спину сквозь запотевшее окно. Обернувшись на повороте, он увидел лишь силуэт у стекла — неподвижный, как статуя. В доме снова горел свет, и это было обещанием.       Дождь барабанил по крыше, словно пытался выстучать код, который Тсуна не мог разгадать. Капли стекали по стеклу, размывая сосны в зелёные пятна, а дорога впереди казалась бесконечной лентой, уводящей от всего, что стало важно. — Я же говорил, что ты уезжать не захочешь в итоге, — Джотто кашлянул, пряча улыбку в воротник свитера. Его голос всё ещё хрипел от простуды, но глаза блестели знакомым озорством. Тсуна прижался виском к холодному стеклу, чувствуя, как краска заливает щёки. Он мотнул головой, делая вид, что не замечает намёка, но пальцы сами сжали край сиденья. — Я бы остался ещё ненадолго, — пробормотал он, глядя, как за окном мелькает знакомая тропинка к озеру. — «Ненадолго»? — Джотто фыркнул, доставая термос с чаем. — Ты два часа прощался с «волчонком», я уже собирался тебя искать.       Тсуна хотел бросить что-то колкое в ответ, но вместо этого улыбнулся. Вспомнилось, как Реборн, не глядя, протянул ему ключ от дома: «На случай, если дождь застанет в лесу». Машина въехала в туннель, и на мгновение всё потемнело. Тсуна закрыл глаза, увидев снова чердак: тени, пыль, губы, пахнущие кофе и дымом. Радио, игравшее джаз, будто звучало сейчас в его голове, смешиваясь со стуком дождя.       Тсуна прижал ладонь к стеклу, где капли рисовали узоры. Где-то там, за пеленой дождя, Реборн курил на крыльце, слушая вой ветра, а волчонок учился выть в такт грозе. И мир, который раньше казался таким огромным, вдруг сжался до размеров лесной тропинки — ведущей домой. — Папа, — он обернулся к переднему сиденью. — Мы ведь ещё вернёмся сюда летом, да?       Иемитсу ухмыльнулся в зеркало, будто знал всё, о чём они не говорили вслух: — Конечно. Дуб во дворе ждёт, чтобы ты его покрасил.       Джотто фыркнул, Тсуна толкнул его плечом, а дождь запел громче — словно обещая, что эта дорога не станет тупиком. Только привалом перед новым началом.