I
25 апреля 2025 г., 22:41
Су Бон звонит ему посреди ночи, и Нам Гю приходится вслепую перелопатить всю кровать в поисках завалившегося куда-то телефона. Одеяло сползает, по спине бежит табун мурашек, а мерзкая демка, которую Су Бон втихаря установил ему на звонок, спросонья бьет по вискам, но Нам Гю быстро приходит в себя, когда слышит в динамике чужой испуганный голос:
– Нам Гю?.. Я в пизде..
На фоне раздаются странные звуки – влажные, захлебывающиеся – словно Су Бон то ли давится воздухом, то ли блюет, а то и все вместе.
– Ты слушаешь?.. – сипит он.
Нам Гю кивает, но, одумавшись, бормочет что-то в ответ. По спине бежит противный холодок. Неужели Су Бону опять плохо от непроверенной дозы?
Еще один судорожный глоток воздуха на том конце трубки, судорожный всхлип.
– Нам Гю, кажется, я убил человека.
***
Нам Гю подходит через двадцать минут. Пешком, чтобы у водителей такси не было повода лишний раз вспомнить про испуганного наркомана с двумя упаковками пищевой пленки и ножовкой. Су Бон ему двери не открывает, поэтому приходиться вспоминать, где он держит запасные ключи. Находит у электрощитка. Входит. В темной квартире воняет кислой блевотой и чем-то металлическим. Нам Гю даже догадывается чем. Су Бон обнаруживается на кухонном полу, прислонившись спиной к посудомойке. Перед ним недопитая бутылка соджу, в руке он комкает салфетку, мерзко скрипя. От него несет холодным потом и перегаром. – Что произошло? – спрашивает Нам Гю, не утруждая себя любезностями. Су Бон поднимает на него красные воспаленные глаза. Лицо потерянное, словно он и Нам Гю не узнает. Пытается что-то сказать, но из пропитого горла вырывается лишь сиплый выдох. – Чего? – переспрашивает Нам Гю. – Я несильно толкнул, – хрипит Су Бон, запинаясь, – Я не хотел.. И вдруг начинает трястись похлеще стиралки на отжиме. Колени ходят ходуном, скомканная салфетка куда-то укатывается, и вместо нее он начинает тормошить края футболки. Чистой, судя по всему. Нам Гю быстро осматривается: кровавых луж нигде не видно. Уже что-то. Зато в раковине стоит ведро. – Су Бон, – говорит он как можно спокойнее, – Ты использовал перчатки? – А? – чужие осоловелые глаза бегают из стороны в сторону. – Перчатки, – повторяет Нам Гю, – Ты же их использовал? Су Бон мотает головой как-то дерганно. Хочется отвесить ему пощечину, чтобы наконец-то пришел в себя, но Нам Гю сдерживается. Вместо этого присаживается на корточки рядом – слишком близко, по-хорошему – берет его за холодное, мокрое от пота запястье. Рассматривает чужие ногти внимательно. Так и есть, чужие полумесяцы ногтей забиты бурой кровью. – Это надо смыть, – объясняет Нам Гю терпеливо, – Давай мы пойдем в ванную, и отмоем это, хорошо? Су Бон смотрит на него, потом мотает головой. – Не надо в ванную, – бормочет, – Нельзя в ванную. Ну, вот и выяснилось, где собака зарыта. – Дыши, – говорит Нам Гю, – И расскажи, что произошло. – Он на меня кричал.. – глухо басит Су Бон. – Очень близко. Я испугался. Толкнул. Он споткнулся. Упал. Снова закрывает лицо провонявшими железом руками. Задыхается. Нам Гю интересно, какая это по счету паническая атака. – Это он в ванной? Су Бон уже не просто дрожит – трясется как в лихорадке. – Он начал орать.. Я сказал, что не хочу, чтобы он оставался. Он схватил меня за волосы.. и.. – жмурится, пытается удариться головой о стенку, но Нам Гю не позволяет ему, – Я испугался. Пытался толкнуть, а он не отпускал. Я ударил его чем-то.. И еще раз.. А потом.. уже поздно. Нам Гю застывает, позволяет себе в полной мере прочувствовать холод, ползущий по позвоночнику. – Он тебе что-то сделал? – чувствует, как у самого волосы встают дыбом от этих слов. Су Бон не отвечает, всхлипывает только, тут же испуганно зажимая себе рот ладонью. – Су Бон, он сделал с тобой что-то? – Да. Нет. Он пытался, – трясется Су Бон, – Но я его ударил. Нам Гю выдыхает нервно. – Ты вызвал..? – начинает он, но останавливается. Уже ясно. – Нет, – хрипло бормочет Су Бон. – Я не могу. Я.. если они приедут.. они же все найдут. Все, что у меня в комнате. Если сдамся, меня не за самооборону посадят, а как наркомана. Мне никто не поверит. Я даже слова толком связать не могу. Он снова хватается за голову. Нам Гю чувствует, как в груди поднимается паника – густая, липкая. Он открывает окно, чтобы хоть немного проветрить, смотрит на ночь за стеклом. Возвращается к Су Бону. Все кажется нереальным. – Мне нельзя садиться Нам Гю, – продолжает бормотать тот, – у меня же только начало все в гору идти. Я не могу в тюрьму.. Нам Гю уже не слушает. До последнего надеялся, что обгашенный собутыльник оказался крепким орешком и съебался. – Тело.. – осторожно спрашивает он, не узнавая собственный голос. – Оно в ванной? Су Бон словно и не слышит. Сидит, вперившись взглядом в пол, рассматривает пропущенное во время уборки темное засохшее пятно. Затем медленно, едва заметно, кивает. Нам Гю, наконец, отпускает безжизненное запястье, поднимается на ноги. Цепляется взглядом за мусорный пакет у двери, наглухо перевязанный скотчем. Мерзко. Желудок скручивает от мысли, что там может быть. Дверь в ванную оказывается приоткрыта, словно Су Бону даже не хватило сил закрыть ее нормально. Нам Гю тянется к ручке, но одергивает внезапно руку. – Ты.. ты что-то уже сделал? – спрашивает, чтобы быть готовым к любому зрелищу. Пауза и хриплое дыхание за спиной. – Я попытался, – сипит Су Бон глухо, и в этом “попытался” столько беспомощности, что у Нам Гю сводит легкие. Он открывает дверь. В ванной ожидаемо пахнет кровью и приторной химозой – моющее средство. На светлом кафельном полу размазанная кровавая дорожка. Он почти автоматически отмечает: чисто. Су Бон старался. Молодец. Меньше убираться. А затем он скользит взглядом выше – к ванне. Виднеется чужая голова. Незнакомая темная макушка, которая так выделяется на фоне этой белизны. На белой эмали темное пятно, ползущее к сливу. Слава Богу, хоть лицо Су Бон додумался прикрыть полотенцем. Нам Гю резко закрывает дверь, прижимаясь лбом к косяку. Дышит через раз. Ему нужна минутка, две, три. Хотя бы немного, чтобы его не вырвало. – Прости, – всхлипывает за спиной Су Бон, – прости, что втянул тебя. Нам Гю оборачивается, смотрит на него. Су Бон прячется в тени коридора, комкает на себе футболку, кривится, в попытке не заплакать. Удивительно, как быстро у него запали щеки и залегли синяки под глазами. – Ничего, – бормочет Нам Гю невпопад, – Это ничего.. Он возвращается на кухню, лезет в холодильник. Он полупустой, из нормального – почти законченная бутылка соевого соуса и пара коробок из доставки. Даже воды нормальной нет. Он берет кружку, наливает воды из под крана и протягивает Су Бону. – Пей, – приказывает, – и успокойся. Нам надо с этим разобраться. Су Бон берет кружку дрожащими руками. Нам Гю садится рядом на диван, утирает рукой пот со лба. Сердце колотится словно после марафона. – Слушай, – начинает он тихо, почти шепотом, словно кто-то может подслушать, – Мы больше не можем надеяться что все это само.. рассосется. Скоро его начнут искать. Друзья, семья, менты. Кто-то знает, что он был с тобой? Су Бон отрицательно мотает головой. – Где ты его подцепил? – Я был в клубе, – начинает Су Бон, и Нам Гю зло шипит, хватаясь за переносицу – если их кто-то видел вдвоем, то пизда им всем. – Вышел покурить, а там стоял он. Тоже курил. Мы разговорились, я его позвал, чтобы.. – запинается, начинает нервно выкручивать ладони. – Я понял, – избавляет его от необходимости объясняться за наркоту Нам Гю, – Вас кто-то вдвоем видел? – Не знаю, – хлопает глазами Су Бон, – Не думаю, что запомнили бы. Я был в капюшоне. Ну, хоть одна радость, опознать этого крашеного придурка по фиолетовой башке – как нехуй делать. – Хорошо, – говорит Нам Гю, – Это уже хорошо. Но сейчас нам надо от всего этого избавиться. Су Бон наконец отрывает взгляд от кружки. В нем – страх, паника и какая-то благодарность, что ли. – И ты?.. – Да, я с тобой. До конца, если надо, – отвечает Нам Гю, поднимаясь с дивана, – Но у меня есть условие. Ты должен будешь бросить наркоту. Серьезно, иначе я тебя сдам. Понял? Су Бон кивает. Слишком быстро, слишком судорожно. Нам Гю смотрит в окно. Ночь застывшая, тихая. Мертвая, блять. Еще не поздно выехать в пригород. Есть полно мест, где никто не задает вопросов. Главное – не тянуть. – У тебя еще есть пленка? – Есть, но немного. Окей, хорошо, что Нам Гю взял с собой всю, что осталась после неудачной попытки научиться бить тату. – Хорошо. Еще нужна сумка. Большая. – У меня есть старый чемодан. Он большой, на колесиках.. – Отлично. Я покупал упаковку перчаток, когда мы тебя красили, найди ее. Су Бон кивает, возвращаясь на кухню. Нам Гю делает глубокий вдох, перед тем как войти в ванную. Закатывает рукава. Уговаривает себя не обблеваться на месте. Подходит к незнакомцу – телу незнакомца – и старается дышать неглубоко, чтобы не забивать свои легкие густым мерзким запахом. Смотрит из под полуприкрытых век на труп. На нем ножевые, причем не одно и не два. Так вот, чем Су Бон его ударил. Су Бон возвращается в ванную с упаковкой полиэтиленовых перчаток, пока Нам Гю пытается понять, с чего бы начать. Наконец, он включает теплую воду, чтобы как можно более аккуратно – так, чтобы не забрызгаться слишком уж сильно – делает надрез на сонной артерии. На удивление, кровь не брызгает – просто вытекает. Густая, почти черная. – Это зачем? – уточняет Су Бон еле слышно. – Надо дать крови стечь, иначе будет слишком тяжелый, – объясняет Нам Гю спокойно, – А теплая вода, чтобы она не загустела и не засорила кровосток. – Аа-а, – тянет Су Бон понятливо. – Принеси мне старые вещи, которые не жалко будет сжечь. И черные пакеты. Он слышит, как Су Бон уходит, а сам тем временем подтаскивает к ванне старый пластиковый тазик. Делает все, что может, чтобы не думать о происходящем. Механически начинает снимать чужую одежду. – Нам придется его порезать, – тихо говорит Нам Гю, словно и не к Су Бону обращается, когда тот возвращается. Тот бледнеет еще сильнее. – Я.. я не смогу. – Я и не прошу. Просто немного поможешь. Держи здесь. И не смотри.. Хорошо? Су Бон кивает рвано, задерживает дыхание. Нам Гю хватается за ножовку. Делает глубокий вдох онемевшими легкими. И начинает.***
Кости трещат тише, чем он ожидал. И вообще, все какое-то очень мягкое. Податливое, что-ли. Только иногда режет по ушам металлический, холодный лязг, когда лезвие соскальзывает и цепляет эмаль ванны. Нам Гю работает молча. Пытается убедить хотя бы самого себя, что молча – значит спокойно. Но это все пиздеж. На языке привкус недавней рвоты, а в голове гудит от запаха крови, разогретой теплой водой, и моющего средства, которым Су Бон успел обтереть все углы. Сейчас он сидит на полу в коридоре. Ждет следующего куска, который надо будет замотать в пищевую пленку. Держит пакет. Не смотрит на сам процесс, вместо этого закрыл глаза ладонями, как ребенок. Уже не плачет – все что мог, выплакал, – но тяжело, со свистом дышит, словно легкие вот-вот сдуются. Когда они заканчивают, ванная выглядит как мясной цех. Нам Гю снимает перчатки, чтобы утереть пот со лба, и разминает затекшие ноги. – Неси чемодан, – хрипло приказывает он. – Быстро. И скотч. Обернем все плотнее. Пока Су Бон шарится в шкафу, Нам Гю оттирает руки, вымывает засохшую кровь из под ногтей. Глядит в зеркало – и не узнает себя. Из отражения смотрит кто-то жестокий, спокойный, незнакомый. Это явно не Нам Гю. Настоящий Нам Гю обблевался несколько раз в процессе расчленения. У настоящего Нам Гю набатом в висках стучит: Не сорвись. Су Бон возвращается, еле тащит чемодан с отломанным колесиком. Внутри – зимняя одежда. Они молча вытаскивают все, что есть. Кидают на пол. – Перчатки надень снова, – говорит Нам Гю, – не оставляй отпечатков. Они заканчивают заворачивать останки. Скотч липнет к пальцам, пиздецки громко скрипит. Нам Гю укладывает все в чемодан, перетягивает его бельевой веревкой, на всякий случай. Су Бон рядом трепыхается, все пытается помочь, но больше мешает. В итоге уходит в ванную, чтобы по десятому кругу все перемыть. – Все, – наконец говорит Нам Гю, оттаскивая чемодан к двери. Заходит в ванную. Помогает Су Бону снять испорченную занавеску для душа и запихнуть в мусорный пакет с испорченной одеждой и кухонным ножом. Тем самым. – Поедем сейчас, – говорит Нам Гю, – На окраину. Есть место, где можно зарыть. У бабушки был участок. Дачный поселок, но половина домов давно заброшена. Там никто не появится до следующего лета. – Хорошо, – кивает Су Бон. Он выглядит ужасно, чуть ли не хуже того, кто сейчас в чемодане на семьдесят литров. – Я.. я поеду. – Ты не сядешь за руль, ты в этом состоянии нас в обочину скинешь. Я поведу. Они грузят чемодан молча. Пакет с мусором туда же. Он тоже пойдет в костер. Перед тем, как выехать, Нам Гю вдруг останавливается. – Тебе нужно что-то.. взять? На случай, если мы не вернемся? Су Бон молча возвращается в квартиру. Выходит через несколько минут, с набитым рюкзаком и небольшой коробкой. Потрепанной, пыльной. – Что это? – кивает Нам Гю. – Пленки, – шепчет, – Фотографии. С нами. Нам Гю не отвечает. Заводит машину, блокирует двери. – Ладно, – говорит он наконец, – Поехали. Скоро рассветет. *** Они едут долго. Ночные улицы напрягают своей безмолвностью. Радио молчит, как и они, впрочем. Су Бон умудряется задремать, но резко просыпается, когда нормальная дорога сменяется грунтовкой и машину начинает трясти. Вжимается в кресло, стискивает ремень безопасности. Его лицо все еще бледное, но уже не такое безжизненное. И он все еще старается не пересекаться с Нам Гю взглядом. – Ты в порядке? – уточняет Нам Гю. – Нет, – честно отвечает он, – Но легче, когда ты рядом. Они добираются до нужного дома под утро. Ржавые ворота, покосившийся забор, глухие окна словно пустые глазницы. Нам Гю выходит первым. Осматривается. Потом кивает. Они копают долго. Вгрызаются лопатами в мерзлую землю, сменяя друг друга. В какой-то момент Су Бон слабеет – падает на колени, земля липнет к джинсам, к измозоленным ладоням. Всхлип превращается в рыдание. Нам Гю подходит. Садится рядом, чтобы прижать покрепче. – Все, – шепчет, – Все, Су Бон. Почти закончили. – Ты не понимаешь, – глухо воет Су Бон ему в плечо. – Ты же теперь тоже.. ты из-за меня.. – Я сам сделал выбор. Потому что ты – мой. Не важно, что ты сделал, понял? Я здесь. И я не уйду. Он целует его в макушку – грязную, холодную, пропахшую чужой кровью и средством для мытья. Су Бон замирает, чтобы затем вцепиться ему в плечи с новой силой. Сжимает крепко, словно боится, что Нам Гю вот-вот исчезнет. – Ты правда не бросишь меня? Глупый вопрос, учитывая, на что они потратили эту ночь. Нам Гю в кои-то веки не язвит, прижимается своим лбом к чужому. – Конечно нет, болван. Даже если мне за это срок светит. Я ж люблю тебя. Су Бон утирает нос рукавом, и вдруг улыбается. Впервые за это время – рвано, нервно, но искренне. – Я тебя тоже люблю, – шепчет он, – так сильно, что аж страшно. Я бы за тебя убил. – Это я уже понял, – хмыкает Нам Гю, – А я бы помог тебе расчленить тело и спрятать на пустыре, добро пожаловать в клуб. Пошли, закопаем этого говнюка. Потом посмотрим, что будет. Они поджигают чемодан с останками. Ждут, пока догорит то, что может догореть. Затем закапывают то, что все-таки не сгорело. Бросают последнюю горсть земли и оставляют лопату в покосившемся сарае, где и нашли. Возвращаются к машине, садятся внутрь. Когда они устраиваются в салоне, Су Бон берет его за руку. Неуверенно, робко, как в первый раз. Нам Гю молча сжимает чужие холодные пальцы в ответ. На трассе все еще темно, но где-то за спиной, на горизонте, начинает светать. Первые солнечные лучи прорезают утренний сумрак. Нам Гю откидывается на сидении и прикрывает глаза, вдыхая запах моющего средства и крови, который, кажется, впитался в его слизистую навсегда. Ведет большим пальцем по тыльной стороне ладони Су Бона. И думает, что так, наверное, и ощущается любовь.
