Жить без тебя (спин-офф «Отче»)

      Снег на ладонях не тает, стрелки часов для меня бегут обратным ходом. Любая сказка имеет счастливый конец, ты же веришь?       Тишина звенит, разламывается трещинами, падает легкими снежинками под ноги. Так замирает время на моменте больших перемен, давая запомнить, проявить, распечатать и вклеить в альбом.       Я несколько веков ждал наступления весны, и мои демоны смеялись, не показывая носы наружу. Время высохло, замерло, состоялось памятником твоей могилы и прискорбной отрешённости, оставило меня одного без света и тепла. Без тебя. С незаживающими ранами.       Когда ты появился в моей жизни, я погрузился в тебя внезапно и с болью, упав на колени и едва не сломав шею. Злость охватывала меня, я пытался справиться с этим потоком, но лишь тонул дальше. Я задавал вопросы богу: почему так? Умолял его, чтобы он дал дожить до весны. Но он оставался безмолвным, а я ненавидел молчание.       Весну я увидел в тебе. На самом дне твоей тёмной сущности, среди всего ненужного и тяжелого. Сначала я не осознавал, что это весна, потому что моё представление о ней было иным. В этой чёрной ледяной субстанции, среди колючих льдин я увидел её — самую нежную, волнующую и прекрасную весну, что когда-либо существовала в моей жизни.       На моём теле белыми и красными каплями записаны твои образы. Я говорил о любви, я давал тебе шанс, но ты оставался немым.       Весна накрывала мир, но в моём сердце оставался холод — холод ожидания перемен. Я надеялся, что лёд растает. Я верил, что музыка нашего вальса зазвучит в унисон, и этот мир станет полностью нашим.       Каждый миг, когда мы были вместе ощущался, как дар, как тайна, которую мы ещё не успели разгадать, как фатум, предопределяющий наше существование. Я собирал воспоминания, как листья, складывая их в свою душу.       И даже в моменты страдания и боли, отречения и разобщённости, когда нас тянуло в разные стороны, я чувствовал, что где-то в глубине сердца ниточка нашей связи душ оставалась прочной.       Что было ключом к тебе? Ничему не верить на слово. Убеждаться. Поражаться. Делать и переделывать. Сливаться, бояться, сбрасывать звонки, засыпать на рассвете и просыпаться под крики птиц, поцелованных солнцем Рима.       Давать имена дням недели и датам, копить свои тайны под мутными гнутыми стёклами забытых очков и приходить туда, где обитают мёртвые.       Помнить, что если разрушаешь — придётся создавать.              Свеча — падение и свеча — спасение, трепетная иллюзия памяти, постепенно исчезающая так же, как краски со старых венецианских фотографий, где мы с тобой и Кей на гондоле рассекаем тёмно-зеленые воды канала. Я стараюсь не помнить того себя, у которого в кармане были пачка сигарет, порт-ключ и мобильник, и тогда меня всё устраивало. В той жизни у меня были ярко-зеленые глаза, тугие футболки из маггловского магазина и широкие драные джинсы. В той жизни я мог спать по часу в сутки, есть один раз в день, любил красное вино и минет по утрам.       Будто бабочка делает взмах тонкими крыльями, и я снова откликаюсь на просто Гарри, снова читаю вслух «Историю магии», а не «Историю архитектуры Италии», и путаю часовые пояса.       Запах самых страшных и самых счастливых времен таится в этой шкатулочке памяти.       Это свеча с ароматом того самого дня, когда небольшая церковь стала приютом страсти и греха двух порочных людей.       Она пахнет, как нарушение всех норм и правил, как крушение легенд, как дыхательный спазм при твоём поцелуе-укусе в шею.       Она пахнет римскими улочками и кафешкой у Фонтана. Пахнет умением почти всё успевать и трахаться ночи напролёт, пахнет враньём жене и самому себе. Пахнет прошлым, которое я очень люблю. И которое осталось там, куда я не оборачиваюсь.       Она пахнет моей первой виллой в Италии. С той самой лестницей по наружной стороне здания, с роковым бассейном и шезлонгами возле. Тогда я еще не знал, что дом может быть чужим и холодным. Это уже потом я курил на балконе твоего особняка, а макушки касались ветви деревьев, на которые ты часто смотрел, думая о чём-то своём.       А ещё мы летали на мётлах, и это был лучший момент в моей жизни, когда ты улыбался мне искренне и открыто, а твои ямочки на щеках говорили честнее слов.       Она пахнет тяжелым ветром края мира, пахнет старым телефоном, пахнет абрикосовым вареньем, тем самым, из первой попавшейся лавочки. Пахнет жизнью, истинной силой и мечтами о чем-то, кроме попыток суицида.       Это было тогда, когда во мне было так много любви, и я снимал слой за слоем со своей измученной души.       Пока горит эта свеча, я живу здесь, но будто немного и там, будто верю, что однажды в череде бесконечного мрака наступит просвет.       И глаза опять станут зелёными, а не бесцветными.