Корично-мятный чай

Себастьян никогда не был уверен в том, что хочет проводить Рождество в чьей-то семейной обстановке, где нужно улыбаться, поддерживать беседы и быть кем-то чуть менее колким, чем он привык, но, учитывая, что с Мисти они были вместе уже год, наверное, стоило сделать хотя бы один шаг навстречу её миру — и её семье. Он стоял на крыльце её дома, сунув руки в карманы пальто, и наблюдал, как снежные хлопья, крупные, ленивые, ложатся на замерзшую землю, на перила, на его волосы, на носки ботинок, делая мир каким-то нарочито тихим, словно кто-то приглушил все звуки только ради этого момента. Всё было почти точно так же, как в тот вечер у озера в Хогвартсе, когда он впервые понял, насколько безнадёжно влюбился в эту упрямую, яркую девчонку с озорным прищуром и смехом, похожим на звонкие чары. Тогда снег тоже падал такими же большими, пушистыми хлопьями, и точно так же сердце билось в горле от чего-то гораздо более опасного, чем любое проклятие. И теперь, стоя на пороге её жизни — не просто её комнаты в замке, а дома, где пахло печёными яблоками, деревом и мятой, — Себастьян чувствовал, что снова на пороге чего-то важного, чего-то, что требовало от него не силы заклинаний, а храбрости сердца. Он поёжился, когда холодные хлопья снега, будто маленькие нахальные призраки, забирались под воротник его пальто, пробирая ледяными пальцами к самой коже, но, несмотря на это, он чувствовал странное, тихое тепло — не физическое, а то самое, которое рождается внутри, когда слышишь, как за тонкими стенами дома раздаётся звонкий, живой смех: мама, отец, младший брат Мисти перебрасывались репликами, что-то обсуждали вполголоса, спорили о пустяках и снова смеялись, и в этом звуке было столько уюта и жизни, что Себастьяну вдруг захотелось остаться здесь подольше, задержаться в этом пузыре чужого счастья, которое понемногу становилось и его тоже. Шум внутри постепенно стих, а затем, как в какой-то тщательно отрепетированной сцене, прямо за его спиной открылась дверь, впуская на улицу тёплый, пахнущий корицей воздух, и чьи-то ладони — знакомые до боли, такие родные — мягко опустились ему на плечи, скользнули по воротнику, словно стирая с него остатки снега и невидимой тревоги, и в этот момент Себастьян понял: дома — это не стены, не мебель и не портреты на полках. Дома — это там, где тебя ждут. Он бы отдал многое за то, чтобы Анна могла быть здесь — сидеть у камина, смеяться над неуклюжими шутками, пить горячий шоколад с зефирками и ворчать на снег, пролетающий через плохо прикрытую дверь, — разделяя с ним эти редкие, почти сказочные моменты домашнего уюта, которые ему всегда казались чем-то недостижимым. Но правда была безжалостной: с каждым днём Анне становилось всё хуже, её тело слабело, а дух, несмотря на всю её стойкость, угасал понемногу, будто последняя свеча в пустой комнате. Долгая дорога, перемены климата, незнакомая обстановка — всё это стало бы для неё испытанием, которое она, возможно, просто не пережила бы. Себастьян знал это и ненавидел саму необходимость признавать, но сейчас, здесь, в этом маленьком доме, пахнущем выпечкой, ёлкой и тёплой корицей, он изо всех сил пытался позволить себе на время отпустить гнусные, липкие мысли, которые обычно вцеплялись в его сознание стальными когтями. Хотелось верить, что если он хотя бы на несколько дней перестанет жить страхом за Анну, даст себе передышку, то потом вернётся к ней сильнее — ради неё, ради их общего будущего. Мисти, словно кожей чувствуя его затянувшуюся задумчивость, обошла его сзади, на мгновение задержавшись рядом, будто давая ему шанс самому выйти из мыслей, но, не дождавшись, осторожно коснулась тёплой ладонью его порозовевшей от мороза щеки. Её пальцы были тёплыми, мягкими, и от этого простого прикосновения напряжение в плечах Себастьяна чуть заметно спало. Мисти, не говоря ни слова, потянулась на носочках, коснулась кончиком носа его собственного — едва-едва, дразняще, шутливо — и, смеясь глазами, тихонько прошептала, как будто делилась заговорщической тайной: — Если замёрзнешь совсем, придётся срочно отогревать… ну, знаешь, самую важную часть Сэллоу — твой упрямый нос. Она весело фыркнула, снова коснувшись его кончика носа пальцем, а потом быстро отступила на шаг, кокетливо глядя на него из-под ресниц, будто заранее знала, что такой неожиданный выпад не останется без ответа. Себастьян, не в силах сдержать ответную реакцию, чуть улыбнулся — той редкой, мягкой, почти мальчишеской улыбкой, которую знали только самые близкие ему люди. Он перехватил её руку, всё ещё тёплую от прикосновения к его щеке, и, удерживая её в своей, тихо, но с той особой нежностью, от которой у Мисти всегда сладко замирало сердце, ответил: — Если ты собираешься меня греть, то я готов мёрзнуть хоть круглый год. Мисти усмехнулась, чуть склонив голову набок, и, не вынимая своей ладони из его тёплой хватки, озорно прищурилась: — Ну раз уж ты подписался на это добровольно… — протянула она, улыбаясь так лукаво, что Себастьян насторожился. — Тогда пошли играть в снежный квиддич. Или в снежных дуэлянтов. Кто первый сдастся — тот варит чай на всех. Он скептически вскинул бровь, но уголки губ всё равно дрогнули: — Идея великолепная. Особенно если ты мечтаешь угробить меня раньше, чем Новый год наступит. — А вот и нет, — рассмеялась Мисти, уже начиная тянуть его за руку прочь с крыльца. — Я хочу, чтобы ты сначала замёрз до костей, а потом пил чай и думал о смысле жизни. — Звучит… заманчиво, — хмыкнул Себастьян, послушно следуя за ней сквозь густо падающий снег, заранее предчувствуя, что эта авантюра обернётся катастрофой. Но — странное дело — впервые за долгое время он был только рад этому. Мисти, едва оттащив его на пару метров от крыльца, тут же отбежала к громадной куче снега, поправила свою вязаную шапку так, что с неё сбежали несколько снежинок, и с азартным блеском в глазах начала ловко и быстро лепить снежки. Её крохотные ладошки, покрасневшие от холода, мелькали в воздухе с завидной скоростью, а сама она, кажется, забыла обо всём на свете, кроме своей великой миссии. — Значит так, — провозгласила она, вскидывая первый, идеально круглый снежок, словно кубок победителя. — Я кидаю, а ты отбиваешь. Чем больше снежков отобьёшь — тем меньше чая потом завариваешь. Ловко, да? Себастьян скрестил руки на груди, уставившись на неё с прищуром: — Мисти, это ничуть не похоже на квиддич, больше на бейсбол. Где метлы? Где кольца? Где всё остальное? Она театрально всплеснула руками, рассыпая вокруг себя снег, и возмущённо воскликнула: — Ну и что? — с самым невинным видом в мире. — Зато будет весело! Или ты, слизеринский чемпион всех времён, испугался меня и моих смертоносных снежков? Он тяжело вздохнул, делая вид, что несказанно страдает от её безрассудства, но в уголках его губ уже плясала та самая, тёплая улыбка, которая вряд ли бы кого-то обманула. Себастьян с удивительным для своих обледеневших пальцев проворством отбивал каждый снежный шар, летящий в его сторону, но скорость, с которой Мисти лепила и метала снежки, могла посоперничать с самым изощрённым тренировочным матчем по квиддичу — стоило ему едва отбить один снежок, как следующий уже летел ему в грудь, в бок или прямо в лицо. Он успевал парировать удары закоченевшими руками, однако, сколько бы ни старался, за полчаса отчаянной борьбы пропустил с десяток снарядов: один снежок с шлёпком врезался в лоб, другой угодил в живот, а несколько особенно коварных, сбив его с толку, забрались прямиком за шиворот, заставив его вздрогнуть и распрямиться, словно от разряда. Мисти в такие моменты хохотала так заразительно и звонко, что Себастьян, забыв про холод и мокрые варежки, задерживал дыхание и иногда намеренно пропускал пару снежков — только чтобы услышать этот чистый, радостный звук ещё раз, впитать его в самое сердце, где он отзывается тёплым эхом. Именно такие мгновения напоминали ему о том, что он жив — по-настоящему, полноценно — что он здесь, среди искрящегося снега, рядом с ней, с девушкой, которая умудрилась не просто проникнуть сквозь все его барьеры, но и навсегда поселиться в самом центре его мира, став для него тем самым чудом, в которое он когда-то не верил. Спустя какое-то время, когда он уже окончательно перестал чувствовать кончики пальцев, а нос обжигал ледяной воздух, Себастьян, тяжело дыша и смеясь вполголоса, поднял руки в примирительном жесте, словно сдаваясь без боя. Эта игра выглядела для него скорее как добродушный, почти обрядовый способ для Мисти поиздеваться над ним — пусть и с такой неподдельной радостью, что злиться было бы кощунством. И, откровенно говоря, Себастьян ничуть не был против: если единственной платой за её весёлый смех и блеск счастья в глазах был десяток снежков в лицо, он был готов платить эту цену снова и снова, хоть каждый день. — Всё, сдаюсь, — хрипло выдохнул Себастьян, когда очередной снежок размазался по его плечу. — Олдридж, ты официально разбила меня в пух и прах. Хватит, а то совсем заморозишь бедного слизеринца. Мисти, не теряя ни секунды, радостно подпрыгнула и вприпрыжку подбежала к нему, словно маленький вихрь в шарфе и варежках. Едва успев перехватить её, Себастьян поймал девушку за талию, подхватил на руки и легко закружил в воздухе, заставляя её смеяться так звонко, что сам, кажется, забыл обо всём на свете. В этот момент снег, холод, занемевшие пальцы — всё стало неважным. Был только её смех, её глаза, светящиеся счастьем, и её ладошки, цепляющиеся за его шею так крепко, словно она держалась за самую жизнь. Они ещё немного задержались на крыльце, словно оба знали: стоит сделать шаг внутрь, и волшебство этого момента слегка потускнеет. Холод щипал щёки, уши горели от мороза, дыхание превращалось в лёгкие облачка пара, но Себастьян и Мисти будто вовсе не замечали этого. Она то и дело тянулась к нему, приподнимаясь на цыпочки и украдкой воруя поцелуи, а он, всеми силами пытаясь сохранить хоть каплю хладнокровия, каждый раз терпел фиаско. Её губы были такими тёплыми, такими родными, что стоило им коснуться его собственных, как весь мир сужался до одного-единственного ощущения — крошечного, но невообразимо сильного счастья. Себастьян позволял ей всё: сколько угодно раз тянуться к нему, сколько угодно раз целовать, сбивая дыхание, стирая остатки здравого смысла. Честно говоря, ему и самому было всегда мало. Хотелось прижимать её к себе в любом месте — на вокзале, в коридорах Хогвартса, в поезде, прямо среди толпы студентов, чтобы все видели, что она — его девушка. Что это его пальцы в её волосах, его губы на её губах, что его счастье — это она, такая дерзкая, хохочущая, упрямая, до смешного упрямая, когда хотела быть рядом. И он не собирался делить это ни с кем. Ни взглядов, ни намёков, ни восхищённых шепотков за спиной. Мисти была его самой хрупкой, самой важной драгоценностью, и он был готов ревностно охранять её, не выпуская ни на миг. Когда они вошли в дом, смахнули снег с обуви и стряхнули его с одежды, в прихожей повеяло тёплым ароматом корицы, ванили и чего-то ещё домашнего, уютного. Вся семья Мисти уже собралась за большим деревянным столом в гостиной: мама оживлённо разливала чай, отец раскладывал по тарелкам горячие булочки, а младший брат, словно уменьшенная мужская версия самой Мисти, сидел, нетерпеливо постукивая ложкой по пустой тарелке. У него был тот же вздёрнутый нос, такие же пухлые губы и яркие зелёные глаза, сверкающие азартом и голодом одновременно. Только волосы отличали его от сестры — того же цвета топлёного молока, но вместо ровных прядей они завивались в упорные, непослушные кудряшки, придавая малышу вид особенно решительного бунтаря. Мама Мисти была женщиной средних лет с тёплой улыбкой, пухлыми щёками и удивительно гордой осанкой, словно за спиной у неё были не только годы заботы о доме, но и собственные маленькие победы над жизнью. Она с такой ловкостью металась по кухне, расставляя блюда и приговаривая что-то весёлое, что Себастьян безошибочно понял, в кого Мисти унаследовала свою стремительность и живость. Отец же, напротив, казался сначала строгим: густая, аккуратно подстриженная борода, сосредоточенный взгляд, уверенные движения. Но стоило ему поймать на себе взгляд Себастьяна, как в его глазах вспыхивало тепло — такое же мягкое и искреннее, как у всех Олдриджей, — и Сэллоу невольно улыбнулся в ответ, почувствовав, как медленно, но верно его осторожная настороженность начинает таять. Мама Мисти, заметив, как Себастьян, несмотря на все старания, дрожит от холода, тут же всплеснула руками и, не дав ему и слова вставить, потащила его к ближайшему креслу у камина. — Ах ты мой бедненький, — приговаривала она с той самой безоговорочной теплотой, от которой у Себастьяна внутри что-то сжималось и одновременно разворачивалось, как завядший цветок под первыми лучами солнца. — Садись, милый, садись! Озяб совсем, весь как ледышка! Мисти, принеси ему плед, живо! Она заботливо стянула с него шапку, помогла расстегнуть пальто, словно он был ещё тем неуклюжим школьником, и, заметив, как он покраснел до ушей, только ласково хмыкнула, будто это было совершенно естественно — заботиться о нём так, словно он был её родным. А когда минутой позже в его руки всунули огромную кружку ароматного какао, Себастьян окончательно понял: сопротивляться этой домашней заботе бесполезно. И, если быть честным, он и не собирался. Маленький брат Мисти — озорной, светловолосый мальчишка по имени Финн — всё ещё стучал ложкой по столу с таким азартом, что тарелки подпрыгивали вместе с серебром, а крошки пудинга разлетались по скатерти. В какой-то момент терпение отца лопнуло, и он, слегка нахмурившись, поднял бровь, а голос его прозвучал строго, но с заметной теплотой, в которой сквозила привычная нежность: — Финн, стол — это не барабан. Ещё немного — и твой пудинг улетит на потолок. Финн тут же притих, стеснительно спрятал ложку за спину и сделал вид, будто вообще ни при чём. Мисти тихонько прыснула в кулак, а Себастьян с трудом удержался от улыбки, прекрасно зная этот тон — строгий только на поверхности, но насквозь пронизанный добротой. Они поужинали в уютной, тёплой атмосфере, наслаждаясь неспешными разговорами, домашним смехом и мягким светом камина, отражавшимся в окнах. Себастьян, привыкший к сытной, но всё же безликой еде Хогвартса, был приятно поражён кулинарными талантами миссис Олдридж — на столе не было ни одного блюда, которое не хотелось бы попробовать снова и снова, даже его извечная нелюбовь к индейке испарилась после первой же пряной, сочной вилки. Но дело было даже не в специях или рецептах: в этой пище чувствовалось нечто куда большее — забота, приправленная любовью, со щепоткой настоящего тепла, того самого, что невозможно подделать ни одним заклинанием. Он даже на секунду позволил себе представить, как Мисти, уже не в школьной форме, а в уютном домашнем платье, будет так же ловко метаться по их общей кухне, как сейчас её мама, а он — влюблённо наблюдать за каждым её движением, притворяясь, что помогает, лишь бы быть рядом. Мысль о том, что ему досталась такая девушка — светлая, тёплая, живая — сжала сердце сладкой, почти болезненной нежностью. Себастьян тут же одёрнул себя, отмахнувшись: думать о женитьбе, когда они только едва ступили в последний курс, было безумием. Но сколько бы он себя ни одёргивал, мысль о будущем, где они вместе — в доме, полном таких же смеха, уюта и запаха чая — упорно возвращалась, укореняясь в его сердце так же глубоко, как когда-то пустила в нём корни любовь к самой Мисти. Когда ужин был окончен, и стол наконец-то опустел от всех многочисленных блюд, миссис Олдридж с неизменной улыбкой на лице обошла всех своих домочадцев, расцеловав каждого в щёку, и даже Себастьяну достался лёгкий, тёплый поцелуй, от которого он, к своему ужасу, немного смутился. Мисти прыснула в кулак, заметив его покрасневшие уши, но тактично промолчала. Отец девушки, с тем самым строгим, но добродушным выражением лица, настоял на том, чтобы Себастьян ночевал в гостевой комнате, заявив с лёгкой усмешкой, что “спать вместе им ещё рано”. Себастьян не стал спорить — слишком ему нравилась эта теплая, слегка старомодная забота, в которой было больше любви, чем в любом разрешении. Миссис Олдридж сама принесла ему тёплое одеяло и пухлую подушку, пожелав сладких снов таким тоном, будто Себастьян был её родным сыном, а не смущённым слизеринцем, которому впервые за долгое время довелось быть в самом сердце настоящей семьи. Утро выдалось шумным — Финн уже вовсю носился по первому этажу, развлекая родителей и, судя по всему, устраивая в гостиной настоящее сражение с воображаемыми врагами. Шум доносился даже сюда, в гостевую комнату, заставляя Себастьяна, который едва успел открыть глаза, ухмыльнуться в подушку. Где-то за стенкой, в своей уютной спальне, наверняка ещё сладко спала Мисти — не будучи большой любительницей ранних подъёмов и, по всей вероятности, совершенно не реагируя на весь этот бедлам. Мысль о ней, свернувшейся клубочком под одеялом, вызвала у него невольную тёплую улыбку. Себастьян несколько раз видел её дремлющей — на его плече в Хогвартс-Экспрессе, на коленях в общей комнате — и знал, как она выглядит во сне: волосы растрепаны, губы чуть приоткрыты, дыхание глубокое и спокойное. И теперь он представлял, как она сопит, шевелится, а может быть, даже бормочет что-то невнятное, как рассказывала её мама. И ему стало вдруг так хорошо и спокойно на душе, что он почти снова задремал, убаюканный этим уютом. Едва он поднялся с кровати, мир вокруг поплыл перед глазами — голова гудела, словно наполненная свинцом, а в горле неприятно саднило, будто он всю ночь кричал на квиддичном матче. Себастьян нахмурился, пытаясь списать всё на слишком долгий сон, но стоило поставить ноги на удивительно тёплый пол, как слабость тут же дала о себе знать: он пошатнулся, едва удержав равновесие, и еле-еле натянул на себя тёплый свитер. Спускаясь по лестнице, он надеялся, что всё пройдёт — может, горячий чай, завтрак, пара заклинаний — и он снова будет в строю. Но стоило ему появиться на пороге кухни, как миссис Олдридж, с кухонным полотенцем в руке, ахнула при виде его раскрасневшихся щёк и блестящих от жара глаз. И Себастьян тут же понял: дело пахнет не только жареными гренками, но и срочной заботой, к которой он, откровенно говоря, был не готов. — Ох ты ж, милый мой, да ты же весь горишь! — всплеснула руками миссис Олдридж, быстро подойдя к нему и коснувшись тыльной стороной ладони его лба. — Какой там завтрак, тебе срочно в постель! Себастьян неловко усмехнулся, попытавшись пошутить, но голос у него сел, и вместо бодрой реплики вырвался сиплый хрип. — Похоже, я всё-таки не создан для сражений со снежками, — промямлил он виновато, прикрывая рот рукой, чтобы не кашлять прямо в сторону миссис Олдридж. — Да это не снежки, это моя девочка слишком бойкая, — добродушно проворчала женщина, закутывая его в клетчатый плед, будто он был не юношей, а маленьким ребёнком. — Сейчас тебе чай заварю, корично-мятный. Самый лучший от всех напастей. — Надо было шапку надеть, — буркнул отец Мисти, отрываясь от газеты и строго глядя поверх очков. Но в тоне его чувствовалась не ругань, а скорее привычная отцовская забота. — Шапки, между прочим, не для красоты придумали, а чтобы головы себе не простужать. Особенно такие упрямые. Себастьян виновато опустил голову, но улыбнулся уголками губ, ощущая, как в груди поднимается что-то тёплое, похожее на благодарность. Даже в этом ворчании была забота, искренняя и редкая для него, к которой он только учился привыкать. — Больше никаких героических подвигов в снегу, — подытожила миссис Олдридж, начиная возиться с чайником. — Ты здесь в безопасности, милый. Теперь мы тебя лечить будем. Мисти, к его удивлению, уже сидела за столом, обмотавшись теплым шарфом поверх пижамной кофты и украдкой разглядывая его из-под длинных, густых ресниц. Прошел уже год, но каждый раз, когда её глаза находили его, Себастьян ощущал, будто ему снова пятнадцать, и он впервые осознал, что одна только улыбка может свести с ума сильнее любого заклинания. Он уловил её взгляд, слишком очевидный, слишком нежный, и тут же зарделся, как первогодка на первом уроке Зельеварения, глядя в сторону с таким видом, будто у него за спиной только что расправились крылья. Мисти, заметив его смущение, прикрыла рот ладошкой, чтобы не выдать себя, но всё равно не сдержала лёгкий, мелодичный смешок и едва не подавилась чаем, отчего сама же покраснела до ушей. Себастьян, опуская взгляд в кружку, подумал, что, наверное, если бы можно было исцелиться только одним её смехом — он бы выздоровел за один день. Он неторопливо подошёл к столу, чувствуя, как в голове всё ещё слегка плывёт, но теплота комнаты и её уютная атмосфера придавали сил. Мисти, заметив, как он приблизился, подняла на него глаза, в которых прыгали лукавые искорки, и сделала вид, что сосредоточенно помешивает чай. Себастьян, не раздумывая, опустился на стул рядом с ней, его рука автоматически потянулась к её запястью, а затем он, чуть наклонившись, собрался было поцеловать её в губы — приветственно, нежно, как всегда. Однако в последний момент Мисти игриво надула щёки, хихикнула и лёгким толчком в грудь отстранила его. — Только не в губы, — прошептала она, смеясь, — я слишком молода, чтобы так глупо заболеть от любви. Ну или от твоей заразы! Она хихикнула ещё звонче, отводя голову в сторону, а Себастьян, не в силах удержать улыбку, чуть понизил голос, с притворной обидой протянув: — Предательница. Ладно… — он наклонился и, сдавшись, осторожно чмокнул её в висок. — Придётся довольствоваться малым. Кажется, никого в семье такое поведение подростков не смущало, даже напротив: обычно строгий мистер Олдридж, сидя за своим завтраком, тепло и одобрительно улыбался, глядя на эту картину, а миссис Олдридж то и дело смахивала слезинки с глаз, не то от умиления, не то от осознания того, как быстро повзрослел её старший ребёнок. Для неё эти простые моменты — тихий смех, робкие поцелуи, переплетённые руки — были дороже любых слов. Маленькому Финну, как истинному практику, казалось, было абсолютно всё равно: куда больше его занимало теплое молоко в кружке и аппетитный ломоть хлеба с яичницей, который он методично пытался уместить в рот целиком, не обращая ни малейшего внимания на романтику за столом. Когда с завтраком было покончено, мама Мисти, надев на лицо самую строгую из своих любящих масок, решительно отправила Себастьяна обратно в постель, пригрозив, что если он не подчинится, она сама его туда отнесёт. Мисти же осталась на кухне, дожидаться, пока её мама заварит тот самый корично-мятный чай — старинный семейный рецепт, которым в их доме лечили простуды с незапамятных времён. Теперь эта традиция передавалась и на Себастьяна, ставшего почти родным. Он не стал спорить — сейчас всё, о чём мечталось, это плюхнуться в постель, зарыться лицом в подушку и позволить себе немного отдыха, пока заботливые руки приводят в порядок не только тело, но и сердце. Спустя какое-то время в его дверь тихонько постучали, но, не дождавшись ответа, кто-то сразу вошёл, как дома. Это, конечно же, была Мисти — с растрёпанными после спешной утренней сборки волосами, забранными в её любимый хаотичный пучок, с глазами, сверкавшими ярче свежевыпавшего снега и румянцем на щеках, который делал её ещё красивее. В руках она держала блюдце, на котором стояла внушительная чашка чая, от которой поднимался душистый пар, и аккуратно разложенные рядом пару печений. Не теряя времени, она поставила поднос на прикроватную тумбочку, откинула плед, под которым укрывался Себастьян, и без малейших церемоний плюхнулась рядом, легко устроившись в его объятиях, словно именно здесь — в его руках — было её самое естественное место на свете. Он слабо улыбнулся, обняв её потуже, прижимая к себе, вдыхая любимый аромат её волос, и в тот миг ему казалось, что ни болезнь, ни холод, ни мир за окнами не имеют никакого значения. Стоило признать, что Мисти была влюблена ничуть не меньше — в его веснушки, как крошечные звезды на переносице, в мягкие каштановые волосы, в любовь к загадкам и запрещённым заклинаниям, в тёплую, немного лукавую улыбку, которую Себастьян берег только для неё. Она, будучи ещё подростком, и сама до конца не понимала всех тонкостей того, как устроены человеческие чувства, но знала наверняка: никогда прежде ей не хотелось так сильно быть рядом с кем-то — сидеть, обнимать, молчать или болтать часами, просто находиться в тепле чужих крепких рук, утыкаться носом в любимую мантию, пропитанную запахом чего-то родного — смеси пергамента, зимнего воздуха и чего-то неуловимо “его”. И, наверное, именно в этих простых, до смешного уютных мгновениях Мисти понимала: вот оно, самое настоящее волшебство. Конечно, будучи раньше слишком открытой и доверчивой, теперь Мисти не упускала случая проявить свою очаровательную, почти детскую дерзость по отношению к Себастьяну, будто всё ещё втайне наказывала его за ту долгую задержку в признаниях, которая стоила ей немало переживаний. Она могла поддразнить его взглядом, шутливо фыркнуть в ответ на его комплименты или нарочно долго не уступать в спорах, зная, что теперь он клюёт на каждый её жест. Себастьян же, обычно колкий, язвительный и до неприличия дерзкий, рядом с ней стал мягче, внимательнее, нежнее, словно именно в ней нашёл ту самую точку равновесия, которая позволяла ему быть собой без страха. Они словно поменялись местами: она — огонь и нарочитая загадочность, он — тишина и тепло. И обоих это устраивало даже больше, чем они сами были готовы признать. Себастьян провёл рукой по её волосам, бережно запутывая пальцы в мягких локонах, затем склонился ниже и осторожно, едва ощутимо, поцеловал её в лоб. Мисти довольно вздохнула и, устроившись у него на груди, уткнулась носом в его рубашку, словно хотела спрятаться в этом тепле навсегда. Она зевнула так широко и беззаботно, что Себастьян едва сдержал улыбку и крепче обнял её, чувствуя, как его собственные веки становятся тяжёлыми от этого умиротворяющего уюта. — Ты ведь понимаешь, — сонно проворчал он, лениво поглаживая её по спине, — что если я заболею ещё сильнее, это будет на твоей совести. — О, какой ужас, — проворковала Мисти, прижимаясь к нему ещё крепче. — Мой бедный маленький слизеринец. — Маленький? — Себастьян приподнял бровь, его голос звучал насмешливо, но улыбка не сходила с губ. — Ну, по сравнению с моей вселенской заботой о тебе, да, — невинно отозвалась она, а потом добавила, чуть тише, почти шёпотом: — И вообще, кто тут в обнимку со мной лежит, как самый настоящий котёнок? — Это называется стратегическое восстановление сил, — фыркнул Себастьян, лениво ткнув её носом в висок. — Конечно-конечно, — захихикала Мисти, и, не открывая глаз, добавила: — А ещё это называется «теперь ты мой навсегда», Сэллоу. Без права апелляции. — Как будто я собирался сбегать, — пробормотал он в её волосы, уже почти засыпая. Мисти еще немного полежала в его объятиях, позволяя себе редкую роскошь — просто быть рядом, никуда не спешить, слушать размеренное биение его сердца под щекой. Но затем, с той самой живостью, которая всегда казалась Себастьяну очаровательной и неуловимой, она вдруг резко вскочила на ноги, заставив его недовольно поморщиться, будто он готов был держать её в своих объятиях целую вечность. Мисти, не обращая внимания на его ворчливый взгляд, показала ему пальцем жест — мол, поднимайся, и, когда Себастьян нехотя приподнялся, аккуратно всунула ему в руки тяжёлую фарфоровую чашку с чаем. Её губы при этом шевелились, бормоча что-то про то, что чай остынет и пить его горячим куда полезнее, а сама она ловко поправила выбившуюся прядь и, скрестив руки на груди, наблюдала за ним с таким видом, будто сейчас отдаёт самые важные в жизни распоряжения. — В этом чае, между прочим, не просто мята и корица, — начала Мисти, подсаживаясь на край кровати и дразняще склонившись к нему так, что её нос почти коснулся его виска. — Тут целая семейная магия. Видишь вот эту коричную палочку? Мама всегда говорит, что она забирает весь лишний огонь, который жарит горло, оставляя внутри только тепло, которое лечит. А мята, — она коснулась края чашки пальцем, — это чтобы мысли стали ясными и сон сладким. А ещё здесь анис — чтобы отгонять дурные сны и кошмары. И мед, конечно. Мед — это для счастья. Чтобы даже простуда не смогла его отнять. Она говорила негромко, напевно, словно рассказывая древнюю сказку, и Себастьян, опершись на спинку кровати, слушал её молча, ловя каждое слово, каждый её вздох. Он кивнул, не перебивая, и неторопливо отпил из чашки — горячий напиток обжигал губы, но был удивительно мягким, пряным, будто тёплый плед окутал изнутри. Себастьян закрыл глаза на мгновение, позволяя этим вкусам и её голосу заполнить всё вокруг, и подумал, что если болезни лечатся не только зельями, но и заботой, то он уже наполовину здоров. Себастьян скривился, стоило только горячему чаю коснуться его языка, и тихо пробормотал, едва не морщась: — Мисти… он… горький. И странный. Ты меня точно лечить собралась, а не отравить? Мисти фыркнула, надув губы и возмущённо щёлкнув его по лбу: — Потерпи, нытик. Этот чай не для сладкоежек! — Она забрала чашку у него из рук, аккуратно размешала напиток ложечкой, словно тем самым активируя какое-то таинство, и снова протянула. — Первый глоток всегда такой. Подожди пару секунд — сейчас распробуешь. Обещаю. Себастьян скептически прищурился, но послушно взял чашку обратно, пригубил осторожнее, и… действительно почувствовал, как за горечью раскрывается лёгкая пряная сладость мёда, свежесть мяты и что-то такое домашнее, уютное, словно в каждом глотке пряталось маленькое заклинание заботы. Он чуть нахмурился, пробормотав уже более миролюбиво: — Ладно… может быть, ты и не пытаешься меня прикончить. Мисти театрально закатила глаза, а потом хихикнула: — Ну наконец-то признал кулинарное мастерство моей мамы! Ещё пару чашек — и ты будешь молиться на нашу магию. Себастьян усмехнулся, притянул её за рукав поближе и пробормотал, будто делясь самой большой тайной: — Я и так на тебя молюсь, Мисти. Просто тсс, никому не говори. Мисти с мягким вздохом опустилась рядом с ним на кровать, аккуратно забралась ногами на одеяло и, свободной рукой, пока Себастьян делал ещё один осторожный глоток, начала нежно перебирать пальцами его взъерошенные волосы. Его веки тут же чуть опустились, будто прикосновения убаюкивали его лучше любого заклинания. Она говорила тихо, с той особенной интонацией, которую Себастьян уже научился узнавать — как будто она доверяла ему кусочек чего-то важного: — Этот чай, может быть, и не звучит волшебно… — Мисти провела пальцами вдоль его виска, ласково, не спеша, — но для нас он всегда был чем-то большим. Мама варила его, когда кто-то болел, когда было тяжело или просто когда хотелось тепла. Это… ну, как оберег. Наш семейный амулет, только не на нитке, а в чашке. Она улыбнулась и, склонившись ниже, прошептала, чуть касаясь губами его виска: — И теперь ты тоже под его защитой. На следующий день Себастьяну и правда стало на удивление лучше, и он с радостью согласился отправиться с семьей Олдридж за подарками. Городок, в котором они жили, был крохотным, но поистине красивым, словно сошедшим со страниц рождественских открыток: на улицах стояли украшенные еловые гирлянды, снег скрипел под ногами, а из открытых дверей лавок пахло корицей, мёдом и горячим шоколадом. Он шагал позади мистера и миссис Олдридж, наблюдая, как они ведут Финна за обе ладошки, а сам держал за руку свою девушку — тёплую, живую, родную. Мисти, вся сияющая и переполненная нетерпением, то и дело тянулась вперёд, ловя взглядом витрины, украшенные огнями и движущимися игрушками, и каждый раз, замечая очередное чудо, так широко раскрывала рот от восторга, что Себастьян не мог удержаться от улыбки. Она выглядела сейчас младше, озорнее, и вместе с тем — совершенно неотразимо, напоминая ему, почему он, кажется, навсегда пропал с радаров для всех остальных женщин мира. Он даже выбрал подарок для Анны — и без помощи Мисти тут бы точно не справился. Она, вооружившись своим безошибочным чутьём, увела его к небольшой, но уютной лавке украшений, где витрины были уставлены изящными подвесками, браслетами и брошьями, каждая из которых, казалось, хранила в себе крошечную историю. После долгих колебаний и обсуждений они остановились на тонком серебряном медальоне в форме звезды, внутри которого можно было спрятать маленькую фотографию или тёплое пожелание. “Чтобы Анна всегда знала, что ты рядом, даже если вас разделяют километры”, — мягко пояснила Мисти, и Себастьян сразу понял, что лучше бы он ничего не придумал. Когда он уже собирался заплатить, мистер Олдридж твёрдо положил руку ему на плечо и, не терпя возражений, взял расходы на себя, проговорив с улыбкой: “Семья — это общее дело, парень. Привыкай.” И Себастьян, ощущая странное, но невероятно приятное тепло внутри, только молча кивнул, крепче сжимая в руке маленькую бархатную коробочку, в которой лежал его первый настоящий семейный подарок. На выходе из магазина, пока Финн радостно скакал впереди, а мистер и миссис Олдридж обсуждали, куда заглянуть дальше, Себастьян, чуть запинаясь и почесывая затылок в своей фирменной манере, тихо пробормотал, чтобы услышала только Мисти: — Эм… Как думаешь… Твоя мама… могла бы… ну, дать мне немного этих… — он замялся, словно просил о чём-то запретном, — ингредиентов для её чая? Мисти тут же прыснула от смеха, прикрыв рот варежкой, и, озорно прищурившись, фыркнула: — Ха! Я же говорила, Сэллоу, что ты подсадишься! Ещё немного — и ты начнёшь требовать связочки корицы с собой в дорогу! Он смущённо покраснел, но не перебил, и Мисти, чуть смягчившись, шагнула к нему ближе, тихонько ткнув кулачком в его плечо: — Знаешь… У нас дома всегда говорят, что корично-мятный чай — это как маленькое напоминание: где бы ты ни был, кто бы тебя ни окружал, у тебя всегда есть место, где тебя ждут. И где тебя любят. Мисти закрепила свои слова коротким, но очень тёплым поцелуем в губы — теперь можно было, ведь Себастьян окончательно выздоровел, и никто не мог обвинить её в безрассудстве. Она всегда ловила такие моменты быстро, почти инстинктивно, словно каждый поцелуй был для неё каким-то особенным, незаменимым удовольствием, от которого она не собиралась отказываться ни за что на свете. И каждый раз, когда Себастьян отвечал на её ласку, аккуратно прижимая её к себе ближе, ему казалось, что ещё немного — и Мисти тихонько замурчит от счастья, как самая довольная на свете кошка, а его собственное сердце вот-вот растает в её руках без остатка. Сэллоу опустил глаза на их сцепленные руки и вдруг подумал, что этот чай — и правда стал для него чем-то большим, чем просто напитком. Он стал символом дома. И Себастьян впервые в жизни поймал себя на мысли: он очень хочет заслужить право звать это место своим.