Всё худшее во мне

— Ты же не планируешь меня ещё и в туалет провожать? — спрашивает Хёнтак. Баку смотрит на него так, что становится очевидно — именно это он и планирует сделать. Хёнтак тяжело вздыхает. — Что, по-твоему, может случиться со мной в школьной уборной? Бэкджин перелезет ко мне из соседней кабинки? Сондже решит подержать мой член, пока я отливаю? Я подскользнусь на луже чьей-то мочи, ударюсь головой о раковину и скоропостижно умру? Баку корчит недовольную мину, но продолжает идти рядом, привычно закинув руку ему на плечо. — Если кто-то и будет держать твой член, то это я. Почему ты вообще вспомнил Сондже в таком контексте? — Ого, какое сложное слово ты знаешь. Контекст. Уважаю. — Вот ублюдок, — возмущается Баку, и зажимает его шею в изгибе локтя, привлекая ближе. — Уходишь от темы? — Прячущийся в толчке Бэкджин тебя совершено не смутил? — сипит Хёнтак. — Так-а. — Всё-всё, отпусти, — он хлопает Баку по руке, прося пощады. — Ляпнул, не подумав, что ты к словам цепляешься. Баку не выглядит убеждённым. Он заходит в уборную первым и всерьёз начинает проверять кабинки, как будто в одной из них действительно может прятаться враг. Хёнтак закатывает глаза, и краска приливает к его щекам. Прямо сейчас он испытывает острое желание сделать вид, что они с Баку не знакомы, и больше никогда с ним не разговаривать. К сожалению, в школе абсолютно все знают, что они не существуют отдельно друг от друга. Но, если раньше это было скорее фигурой речи, то после угроз Бэкджина Баку всерьёз вознамерился больше никогда не спускать с него глаз. Буквально. Вообще никогда. Хёнтак искренне не понимает, за что ему всё это. — Пока ты изображаешь мою няньку, с Джунтэ или Шиыном тоже может что-то случиться, — говорит он, когда Баку наконец позволяет ему зайти. — Джунтэ никто не воспринимает всерьёз, а Шиын может за себя постоять. — Значит, я не могу? Ты настолько дурного мнения обо мне? Баку встаёт возле раковины и смотрит на него глазами грустной собаки. Это подло — он знает, что Хёнтак не может сердиться на него, когда он делает такие глаза. — Ты же знаешь, что Бэкджин... — Ревнивая сука и хочет, чтобы ты держал за член только его? — ...ненавидит тебя больше других. — Я так и сказал. Кажется, Хёнтаку удалось его смутить. Кто бы мог подумать. После тренировки они, естественно, идут к нему домой. Мама встречает Хумина с распростёртыми объятьями и зовёт их ужинать. — Иногда мне кажется, что это он твой сын, а не я, — говорит Хёнтак, когда госпожа Го, нежно улыбаясь, подкладывает Баку очередную порцию свинины. — За мной ты так не ухаживаешь! — Не говори глупостей, — отмахивается та. — Ты себе сам можешь положить, уже не маленький. — Он тоже! — Хумин наш гость, мне стоит напомнить тебе правила гостеприимства? — Баку бывает у нас чаще, чем у себя дома, какой он гость?! В следующий момент мама затыкает ему рот листом салата. — Теперь доволен? Хватит препираться с матерью! Хёнтак медленно хрустит салатом с кислым выражением лица. В глазах Баку пляшут смешинки. Кажется, он абсолютно доволен ситуацией. Из-за набитых щёк он похож на жадного хомяка, и это настолько забавно выглядит, что негодование Хёнтака рассеивается в мгновение ока. Он не может удержать наползающую на лицо улыбку, и Баку это, естественно, замечает. Он подкладывает ему кусочек мяса из своей тарелки в качестве моральной компенсации. "Да, твоя мама любит меня сильнее... но ведь и ты тоже любишь меня?" – спрашивают его глаза. Хёнтак прячет свои в тарелку, но его щёки предательски теплеют. "Конечно, я люблю тебя, придурок" — молчит он. Но не сомневается, что Баку его слышит. После ужина Хёнтак моет посуду, а Хумин протирает мокрые тарелки сухим полотенцем. Хёнтак чувствует его внимательный взгляд на себе, и всё как обычно на их маленькой уютной кухне, но в то же время как-то не так. Ему внезапно становится неловко перед мамой, будто он скрывает что-то важное от неё. Например, что внуков она никогда не дождётся, потому что парень, которого она негласно считает своим вторым сыном, гораздо больше подходит на роль её зятя. К тому моменту, когда Хёнтак возвращается из душа, Хумин уже лежит на матрасе возле его кровати в одних пижамных штанах, закинув руку за голову. Хёнтак скользит взглядом по его спокойном лицу и ниже, по голой груди, прессу, уходящей вниз дорожке тёмных волос. Он не видит ничего нового, и всё же разглядывать его в полумраке собственной спальни, полуспящего, это совсем не то же, что мельком бросать на него взгляды в общей душевой после тренировки или прятать интерес за солнцезащитными очками, когда они на пляже у моря. Сейчас обстановка гораздо интимнее, а сам Хумин непривычно спокоен, не фонтанирует энергией, не порождает весёлый хаос и шум, не общается со всем миром одновременно, как огромный жизнерадостный алабай. Его свет приглушён, как свет ночника или прикрытый ладонью огонёк свечи, его звук еле различим, как мелодия, доносящаяся из чужих наушников, его лицо серьёзно, как лицо самурая. И такой Хумин — только для него. Баку внезапно открывает глаза, и Хёнтак чувствует, как учащается пульс, будто его поймали на горячем. Он никогда раньше не задумывался, что их передружба могла бы перерасти во что-то большее, но теперь, когда с такой болезненной очевидностью обозначилось, как страшно им остаться друг без друга, Хёнтак невольно смотрит на их отношения под другим углом. А Баку смотрит на него. Он всегда смотрит на него. — Ты проверил под кроватью? Там нет Бэкджина? — спрашивает Хёнтак, чтобы разбавить сгустившееся молчание. Баку усмехается. — Не-а. Можешь спать спокойно, принцесса. Хёнтак фыркает и ерошит мокрые волосы в его сторону, проходя мимо, а Хумин в отместку щипает его за лодыжку. Комната погружается в темноту, и Хёнтак забирается в кровать, но сон не приходит ни через десять, ни через сорок минут. Он слушает дыхание Баку, как море в раковине, но его умиротворённая размеренность — иллюзия. Хёнтак знает, что тот тоже не спит. Время тянется мучительно медленно, сгущается, как смола, и в комнате почему-то слишком жарко, хотя окно открыто. — Баку–я, — наконец сдаётся Хёнтак, откинув одеяло и щёлкнув кнопкой ночника. — Ты долго ещё там будешь лежать? Хумин отвечает не сразу, будто бы раздумывает, стоит ли продолжить притворяться спящим, но любопытство одерживает над ним верх. — В смысле? — спрашивает он. Хёнтак усмехается. "Твоё море не может обмануть меня", — думает он, а вслух говорит: — Иди ко мне. Кровать прогибается под чужим весом с лёгким скрипом. Лицо Хумина зависает над его лицом — серьёзное и внимательное. Сбившиеся пряди падают ему на глаза, и Хёнтак отводит их ему за уши. — Баку–я, помнишь, как мы с тобой учились целоваться, чтобы не ударить в грязь лицом, когда найдём себе девушек? — Помню, — сипло отвечает Хумин. — Я тут недавно понял, что не хочу целоваться ни с кем, кроме тебя. Глаза Баку расширяются, и Хёнтак не может удержаться от дразнящей улыбки. — Что скажешь, Баку–я? — спрашивает он, поглаживая Хумина по спине. — Мы можем продолжить наше исследование, или ты хочешь спать? Вместо ответа Баку целует его так неистово, будто собирается съесть. Он горячий и тяжёлый, и Хёнтак понимает, что не мог бы вывернуться из-под него, если бы захотел, но он не хочет. Его руки сжимают плечи Хумина, а колени — бока. Он притягивает его ближе, впечатывает в себя, будто пытается слиться с ним в одно целое. Баку вылизывает ему рот с отчаянностью измученного жаждой путника, внезапно нашедшего оазис посреди пустыни. Его слюна отдаёт мятной пастой, а язык на ощупь мягкий, как перезрелая клубника, он скользит по кромке зубов и льнёт к его языку, и Хёнтак чувствует, что начинает плавиться. Баку ненадолго отстраняется, чтобы стянуть с него футболку, и даже сквозь полумрак Хёнтак видит, как голодно блестят его глаза. Низ живота сводит от предвкушения, и он тянется обхватить свой затвердевший член ладонью, но Баку останавливает его на полпути, прижимая запястье к кровати. Он припадает губами к его расцвеченным синяками рёбрам, уже понемногу начавшим желтеть, и его прикосновения трепетные и хрупкие, как признания в любви, как капли росы на цветочных бутонах, как кружево облаков. Когда Баку добирается губами до шрама на его колене, из горла Хёнтака вырывается такой раненый звук, что они оба испуганно замирают. — Не шуми, Гого, иначе твоя мама больше не пустит меня на порог, — шепчет Хумин, убедившись, что с ним всё в порядке. — Если она узнает, то обвинит меня в твоём совращении, — фыркает Хёнтак. — И будет права. — Ты первый снял футболку. — Ты первый позвал меня к себе. Хёнтак открывает рот, чтобы парировать, но Хумин оставляет ему засос на внутренней стороне бедра, и вместо слов с его губ срывается стон. Баку ухмыляется. — Это нечестно, — шипит Хёнтак, приподнявшись на локтях. — Ты просишь не шуметь, и при этом делаешь...такое без предупреждения. — Прости, не могу удержаться. Они наспех выпутываются из остатков одежды, и Баку снова нависает сверху. Хёнтак мстительно кусает его за нижнюю губу, но тут же зализывает место укуса. Член Хумина тычется ему в живот, соприкасаясь с его собственным, и это немного страшно, потому что он совершенно не представляет, что им дальше делать. — Давай мы просто... — смущённо начинает Хумин. — Да. Баку облизывает ладонь и обхватывает оба их члена вместе. Хёнтак закусывает щёку. Баку выглядит настолько сосредоточенным, что ему хочется нервно рассмеяться, но вместо этого он запускает пальцы в его волосы, притягивая к себе для поцелуя. Ладонь Баку широкая и горячая. Она скользит вверх-вниз, и Хёнтак почти уверен, что спит и видит эротический сон, потому что это просто не может быть правдой. — Неужели мы действительно... это делаем? — спрашивает он. — Кажется, да, — отвечает Хумин. Его лоб блестит от пота, дыхание сбито, а зрачки так расползлись, что вот-вот проглотят радужку. Хёнтак смотрит в их темноту, как загипнотизированный, и будто бы со стороны слышит чей-то приглушённый стон. Неужели это он издал этот жалобный звук? Щёки обдаёт жаром, и он жмурится, пытаясь не думать о матери, которая спит в соседней комнате и не подозревает, чем занимается её сын прямо сейчас. Но почему-то именно эта мысль подстёгивает его возбуждение. Чувство разделённой тайны — постыдного секрета, который они делят с Баку, как постель, дыхание и удовольствие — взращивает цветы в его животе, и дрожь проходится по его телу, словно он в лихорадке. Сквозь туман, застилающий глаза, Хёнтак видит, как беспомощно надламываются брови Баку, когда он обхватывает его член своей ладонью, обводя головку большим пальцем. Баку дышит ему в рот загнанно, пока он наращивает темп, и его лоб прижимается к его лбу так отчаянно и интимно, что Хёнтаку кажется, что он вот-вот задохнётся от переполняющих его чувств и тактильных ощущений. Они срастаются друг с другом, как сиамские близнецы, кожа к коже, губы в губы, и он уже не понимает, где его ладонь, а где Хумина, где заканчивается один и начинается другой. Пульс стучит в ушах, стоны дрожат в горле, как задетые пальцами струны, а комната начинает куда-то крениться. На мучительно-сладкое долгое мгновение он словно бы слепнет, а когда приходит в себя, то видит жемчужные потёки на животе Баку, и его расфокусированный взгляд на своём лице. Смущение, оттеснённое на задний план удовольствием, накрывает его с удвоенной силой. Сердце бешено колотится, дышать тяжело, а Баку падает на него сверху, в своей привычной манере решая усугубить ситуацию. — Блять, Баку–я, мы же склеимся, — хрипит Хёнтак. — Похуй. Лежи. — Баку–я... Хумин зажимает ему рот, и, когда Хёнтак понимает, какой ладонью он это делает, то начинает мысленно отсчитывать секунды до своего инфаркта. Интересно, могут ли они всё ещё называться друзьями после такого?