Не со зла

Массивные ботинки ступили на дорожку. Ветер тут же вцепился в шерстяное пальто, заставив зябко поправить воротник. Светлые волосы, обычно аккуратно уложенные, растрепались, а голубые глаза, потускневшие после десяти часов переговоров о газовых поставках, настороженно шарили по тёмному силуэту церкви. Россия не спешил приближаться к зданию. Вместо этого сделал шаг в сторону, обходя внедорожник, и остановился у края, где гравий уступал место зарослям сухой полыни. Её горький, почти едкий запах ударил в ноздри, и Россия скривился, но не отошёл. Пальцы его сорвали жёсткий стебель и растёрли до такого состояния, что серая пыльца осела на коже, словно пепел. Полынь воняла для него собственными воспоминаниями — терпкими, с привкусом чего-то утраченного. Кажется, это был заученный сердцем мотив о цементобетонных буднях, которые душили его десятилетиями, и о вере, давно ставшей пустым ритуалом. Так глупо. А ведь в юности он действительно считал, что вся горечь утрат окупиться, сполна зачтётся где-то на безымянной, не обременённой людскими заботами земле. Тогда он ещё не знал, что страшнее бури бывает только лишь штиль. Позади безразлично раздался щелчок зажигалки, и РФ с головы до ног окатило тупой злостью. Церковь была последним местом, где он хотел сегодня торчать. Когда-либо торчать. Всё — от скрипа яблони неподалёку до треснувших шпилей, — тотчас же взбесило его до зубного скрежета. Он швырнул стебель на землю, грубо отёр руки о пальто, но запах полыни остался, въевшийся в кожу задолго до этого вечера. Россия уже жалел, что поддался на уговоры этого беса поехать вместе. — Какого чёрта ты притащил меня сюда? — голос его был низким, с лёгкой хрипотцой от выпитого в баре виски. Он пнул один из осколков витража, и тот звякнул о ржавый крест, валяющийся в траве. США не соизволил ответить сразу. Только огонёк сигареты вспыхнул при новой затяжке. Он прислонился к внедорожнику, чёрный лак которого отражал звёзды, и выдохнул дым, растаявший в холодном воздухе. Федерации оставалось лишь мысленно чертыхнуться: вот мудак же форменный, а всё равно хорош, до чёртиков. Волосы Америки, взъерошенные после драки в баре, серебрились под луной, жилет под пиджаком был заляпан кровью — его собственной, из рассечённой скулы, и чужой, из чьего-то разбитого лица. Он выглядел расслабленным, почти вызывающе, но в глазах мелькала тень совершенно другой эмоции. И России хотелось бы высказать ему пару ласковых, но вместо этого он смотрел. Смотрел, не в силах отвести взгляд от этого лица — острого и насмешливого, где в области надбровных дуг притаилась ровно такая же вселенская усталость. — Как видишь, церквушка эта, — ответил наконец он, лёгким движением оправив бычок в полёт и поравнявшись с РФ плечом к плечу. — заброшена ещё со времён холодной войны. Решил, что это то самое место, где никто не станет нас искать. Подумал, что нам нужно… выдохнуть. Поговорить. Без микрофонов и охраны, без всей этой дипломатической мишуры, если ты понимаешь о чём я. Федерация бросил на него косой взгляд и невольно нахмурился. Тон США был слишком лёгким, слишком непринуждённым для человека, который недавно устроил хаос в баре и сам настоял на этой странной поездке. Россия чувствовал подвох, но усталость и лёгкое опьянение притупляли его интуицию. Так что он первым сделал шаг к массивным дверям, потускневшим от времени. Они заскрипели под его плечом, и тьма церкви поглотила их, как пасть сгнившего бога. Внутри было промозгло. Воздух пах пылью, прелым деревом и ржавчиной. Лунный свет сочился сквозь осколки витражей, разбрасывая по каменным плитам то тут, то там узоры из крови, моря и леса. Статуи святых стояли в нишах: Дева Мария с младенцем, чьи глаза были выжжены сыростью, и апостол с отломанной рукой, державшей книгу. Их лица, вырезанные с пугающей точностью, пялились на них с немым укором. Россия прошёл притвор и остановился в середине нефа, его взгляд медленно скользнул по помещению. Ноги просто отказывались ступать дальше, потому что сердце — зашвырнутое в клетку и наглухо залитое алкоголем сердце, — колотилось с особым ритмом. Болью. — Какая же ты всё-таки тварь, Аме, — выдохнул он, не оборачиваясь. — Это место… ёбанный склеп просто. И ты тащишь меня в эту дыру, чтобы «поговорить»? После того, как ты разнёс бар, а я согласился поехать с тобой из сочувствия. Его сквернословие, брошенное в лицо иконам, разрезало тишину, и Россия дрогнул от осознания собственной же грубости в храме божьем. — Ой ли, не строй из себя святошу. Думаешь, я поверю, что тебе вдруг неловко за ситуацию стало? Признай, тебе же по нраву пришлось, как я тому уроду челюсть выправил. За тебя, между прочим, — России даже видеть не надо было, чтобы знать наверняка: чужие, обветренные губы уже растянулись в чеширской улыбке. Потому что США, как он сам и считал, всегда прав. И он был прав. — Или ты просто искал повод оказаться со мной наедине? Уверенность Америку, безусловно, никогда не подводила, но вот язык за зубами держать он по-прежнему не умел. Когда РФ обернулся, чтобы сломать своему привольными врагу пару пальцев, он и не сразу заметил его — стоящий всё ещё позади, недвижимый, Штаты в своём классическом костюме почти полностью сливался с притвором, до которого цветные всполохи не дотягивались. Лишь глаза, оттенённые зеленью, смотрели на Федерацию из глубины. Жутко. — Я сегодня пьяный, а значит наглый, так что на твоём месте словами бы не раскидывался. Не выдумывай, что мне там понравилось. Ты сам спровоцировал ту драку, а я просто… — речь его на секунду сбилась, потонув в мимолётном страхе. Из тьмы на него глядел не человек вовсе, не страна, а, как ему в тот миг почудилось, сам святой дух, готовый скалиться в ответ на каждый грех. Могло ли это быть всего-навсего игрой разума? — не дал тебе сдохнуть. США, точно мысли его читая, наконец сдвинулся с места. Пальцы его медленно летали от спинки одной скамьи к другой, пока он приближался к России, почти любовно оглаживая иссохшую древесину. — Не дал мне сдохнуть? Как мило. — Подушечки зацепились за рассечённую скулу и мазнули по наигранной усмешке, оставляя на коже алый след. Оба знали, как жадно РФ следил за этим движением. — А я-то думал, ты просто не смог удержаться, когда увидел, как я выгляжу с кровью на жилете. — Он наклонился непозволительно близко, так что дыхание, смешанное с виски, омыло лицо России, горячее-горячее. — Признайся, тебя это цепляет. Где-то глубоко, там, где ты прячешь всё, что не должен чувствовать. Федерация клацнул зубами, точно пёс, не имеющий права укусить кусок мяса перед собственной мордой. Он пнул скамью, и та заскрипела, осыпав пол трухой. — Заткнись. Не неси чушь. — голос его стал тише, расплываясь невнятной горечью, — Эта церковь… просто очередная твоя насмешка. Всё, во что я когда-то верил, давно сгнило. Один в один как эта заброшка. И ты прекрасно знаешь об этом! С чужих губ, будто в подтверждение, сорвался смешок, но в этом коротком звуке не было и толики веселья. Ботинки оставили след в пыли, и США задел Россию плечом. Он пересёк весь центральный неф и почти играючи взлетел по ступеням. Лунный свет, пробивавший ажурные окна, поймал его в свои объятья, заливая лучами: волосы вспыхнули жидкой платиной, а кровь на скуле посветлела до тона редкого рубина. Он остановился у кафедры — резной, с облупившимися ангелами, чьи крылья крошились под хваткой времени. Возле неё он повернулся обратно к скамьям, будто собравшись прочитать единственному сегодняшнему прихожанину проповедь. Лики святых, окружавшие неф, взирали на него с таким же непонимающим ожиданием, как и Россия. — Глянь на это дерьмо! — Америка раскинул руки в стороны, обводя пространство перед собой, но вся его фигура плавилась под цветными вмятинами витражей. — Святая святых, а? Кладбище снаружи, пыль внутри, и иконы, которые, бьюсь об заклад, плюются от стыда за нас. — он саркастично кивнул назад, где распятье торчало из апсиды, точно кость из раны, — Религия, политика, дипломатия — разве стоит оно наших переживаний? Разве стоит оно всего? Мне ёбанных двести лет, а за меня до сих пор решают, с кем мне общаться и кому ножи в спину вставлять. А я-то думал, что это Британская империя зло во плоти, такой плохой жадный угнетатель и колонизатор. Где уж там! Вот он, родной мой народ, а душит похуже того, кого я в своё время хотел на вечный ад обречь. Их разделяло метров пять, но России всё равно захотелось сделать шаг назад. Он уже давным-давно не искал Бога в словах, но то, что говорил США, неумолимо оголяло нервы и, как ему казалось, одно их нахождение здесь низводило каждую фразу до богохульства. Взгляд невольно метнулся к лику Богородицы. Ему не нравился этот разговор. — К чему ты клонишь? Штаты почти всем корпусом наклонился над кафедрой: точно так же он делал на выступлениях, когда стоял за трибуной, и в голове РФ проскочила почти до смешного абсурдная мысль — вот сейчас Америка скупо улыбнётся и озвучит новые экономические ограничения. Этого, естественно, не произошло. Вместо ожидаемого Штаты подпёр голову ладонями, облокотившись на деревянную поверхность, и картинно вздохнул. Какая же фальшь. — Я просто устал, Россия. Так смертельно устал. Знаешь, у меня и план уже есть. Думаю, мне нужен акк на Онлифанс, на случай если заебусь решать все эти профессиональные приколы. Буду дрочить на камеру с робостью ребёнка и пластикой аниматроника. — Он ухмыльнулся со странной очарованностью, будто ему доставляло особое удовольствие говорить в господней обители эти пошлые, кощунственные слова. Только глаза, тёмные, больные глаза выдавали его с потрохами. — А ты, Rossi? Чем ты займёшься, когда устанешь притворяться, что тебе не похуй? — Я не прикидываюсь, — голос его затрещал от раздражения, — мы страны, если ты вдруг забыл. Я просто делаю то, что должен. Всегда делал. А ты… ты играешь. Конечно, тебе плевать, что будет потом. Тебе всегда было плевать. — Даже так? Федерация отлично уловил неосознанную угрозу, но упрямо вторил: — Даже так. Почему-то именно это задело Америку. Уголки его глаз мгновенно опустились, хотя растянувшиеся в ухмылке губы не дрогнули. Он нарочито мягко поманил Россию к себе, и тот, не сводя глаз с чужого, расколотого эмоциями лица, поднялся в зону алтаря, лишь бы не обнажить собственной неуверенности. — Ты думаешь, мне легко? — Они поравнялись, оказавшись в небольшом пространстве между кафедрой и престолом. — Думаешь, я не тону в этом дерьме? — Америка опять шагнул ближе, вплотную, наседая. — Я выбрал эту игру, да. Смотрел на тебе тогда, впервые, в девяносто первом и в мыслях ничего, кроме того, что хочу тебя у себя дома просыпающимся видеть. С первого взгляда, представляешь? Романтика нахуй. Большая любовь, страшно пиздец, — Он с отчаянной жадностью коснулся РФ. Провёл по лебединой шее, прикрытой воротником рубашки, пальцем, огладил адамово яблоко. Точно так же, как и древесину скамьи. Точно так же, как и руль любимого трёхтонного внедорожника. — Да, я напиздел, что не страшно. Поэтому и решил поиграть с допустимым. До Украины, до Китая это всё, знаешь, было легче. А я тогда ещё думал, что это будет весело, как в долбаном кино. Но это оказалось совсем не кино, Россия. Это мы с тобой, и я жалею. Жалею, что не остановил политическую машину тогда, когда мог. Россию почти тошнило. Ему было дурно от этого разговора, дурно от собственных будней: от дипломатической рутины, скользких формулировок дорогого союзника из Поднебесной, вмешательства Евросоюза и лозунгов о том, что он сам — главное мировое зло. От ужасающего осознания того, что он почему-то единственный, кого судили мирскими мерками. Ведь только другим можно развязывать войны, не ему. Только другим можно ставить условия и намекать на запас ядерных боеголовок, не ему. Остальные же — неприкосновенны и непогрешимы, они — воплощения своих земель, даже если среди всего скопища острозубых псов он единственный, кто когда-то стирал колени в мольбе до крови. И вот такая его награда? Правда, Боже? — Жалеешь? Теперь? После всего? — Каждый выдох ввинчивался застарелой обидой в грудь, голос дрожал, но ему было уже всё равно, — Ты хоть понимаешь, каково это — не иметь выбора? Я тоже смотрел на тебя в юности. На то, как ты раздаривал улыбки каждому встречному и пожимал руку любой стране, вне зависимости от статуса ваших отношений, хотя они могли не протянуть руку в ответ. Думал, ты другой. А потом ты сам оттолкнул меня. И я… принял это. Принял, что мы такие. США замер, его рука скользнула по чужой талии, и пальцы впились в ткань пальто, как в последнюю точку опоры. Лунный свет, дробясь в витражах, рассыпал по его лицу осколки синего и алого, и в глазах осела не привычная дерзость, а, возможно, реальное понимание того, о чём ему говорят. Воздух между ними сгустился, пропитанный виски, кровью и тенью чего-то, что не имело названия. Может, поэтому Россия, точно в бреду, замельтешил: — Чёрт, ну почему мне не похуй? Я же уже взрослый и всё проработал, всё похоронил. — Он смежил веки в бессилии и прикрыл глаза ладонями. Подушечки пальцев надавили на красные от долгого, так и не окончившегося дня глазные яблоки, лишь бы не заплакать. — Так почему же так хочется сдохнуть? Почему, Аме? Что, чёрт возьми, вообще заставило тебя думать, что играть с огнём — охуенная идея? — Меня? Кроме всего? Если честно, меня тянуло стать твоим врагом ради любопытства. — Его губы, тронутые кровью из рассечённой скулы, скользнули по запястью России. Это была капитуляция. В синем отсвете по щеке того скатилась одинокая слеза, но её тут же подхватил чужой горячий язык. Дыхание США обожгло шею затухшим огарком: — Только, какая жалость, мне больше совсем не любопытно. Ведь мы стали такими чистыми, такими скучными. И ради кого? Все говорят об ответственности и противовесах, но никто никогда не спросит о нас самих. Так что пошли они к чёрту. В этой быстрой, грустной жизни я хочу выбирать, что мне чувствовать, хотя бы здесь, в забытой богом церквушки. А ты? — Ледяной палец упёрся в грудь России, прямо над бешено колотящимся сердцем. — Чего хочешь ты? Не лги мне. И себе, Rossi, не лги тоже. Россия стиснул зубы, тело его напряглось, как тетива перед выстрелом. Поясницей он врезался в кафедру, и древесина скрипнула под их весом, будто не выдерживая тяжести грехов. Он должен был оттолкнуть США, должен был ударить, вогнать кулак в это самодовольное лицо, но мышцы не слушались. Дрожь, жар и въевшийся в кожу горький дух полыни — всё это сковывало его сильнее любых условностей. — Хватит. Это неправильно. Не здесь, — тут же сорвалось с губ, но слова потонули в гуле крови в висках, заглушая даже вой ветра снаружи. Федерация в последний раз рванулся вбок, пытаясь вырваться, однако пятка его неудачно ударилась о старый сундук у подножия престола — низкого, покрытого пылью и выцветшей позолотой. США заметил эту заминку, и прежде, чем Россия успел опомниться, крышка с грохотом откинулась, обнажая содержимое. Среди ветхих тканей и потускневшей утвари лежал кинжал — узкий, с крестом на рукояти, будто вынутый прямо из средневековой исповеди. Лезвие блеснуло в синем, и что-то тёмное, липкое, как дым от угасших кадил, сжало грудь РФ. Пальцы его сами потянулись к рукояти, холод металла ужалил кожу — запретно, грешно, правильно. Америка, не разжимая, перехватил его запястье, пока их пальцы не сплелись на кресте в странной молитве. — Интересная вещица, — протянул он, и в его зелёных глазах не отразилось ни страха, ни гнева — лишь пугающая отстранённость, точно происходящее Штаты воспринимал через толщу воды. Федерация вглядывался в него, пытаясь понять, что последует дальше, но читать эти глаза было всё равно что гадать по потускневшим фрескам на стенах. А потом лезвие дрогнуло — не в сторону, а к России, к горлу, где находилась тонкая нить пульса под кожей. Зрачки РФ расширились, а зрение сузилось до одного кончика кинжала, заполнившего всё его сознание. — Ты… спятил, — выдохнул Федерация, но больше не отстранился. Его пальцы сжали запястье США, направляя остриё ближе, и сталь коснулась кожи — легко, почти нежно, пока не оставила тонкую алую черту над ключицей. Кровь выступила тёмной каплей, и Америка наклонился, слизывая её с тем же голодом, с каким когда-то пожирал целые страны. Его язык обжёг кожу, как расплавленный воск, и Россия застонал — не от боли, а от того, что это — этот яд, этот грех — было единственным, что ещё могло заставить его чувствовать. — Отдай контроль, — дьявольский шёпот задел ушную раковину, чужие зубы игриво потянули за мочку. Штаты почти мягко толкнул Россию назад, бросая того на престол. Парча, закрывающая величавый мрамор, издала шелест, на который никто не обратил внимания. Федерация лишь вздрогнул от резкой смены положения, и взглянул, точно заворожённый, на США — снизу вверх, как грешник на падшего ангела. Колено вклинилось между его бёдер, и в тот момент, когда пиджак бесшумно упал на плиты, пальцы России впились в жилет Штатов, будто пытаясь ухватиться за последнюю крупицу рассудка. — Тебе-то? — Россия прошипел, обнажая клыки в усмешке. — Как показал опыт, если оставить выбор за тобой, то он окажется хуёвым. — О, но именно я выбираю сейчас, — США надавил ниже, заставляя того дёрнуться, и смех его разошёлся по залу скрипом ржавых петель. — И знаешь, что самое смешное? Ты жаждешь этого сам. Губы скользнули по скуле, по краю губ, останавливаясь в сантиметре от рта мучительной, сладостной пыткой. — Веришь, но я не со зла, — уголки его глаз внезапно смягчились в искренней улыбке, — Просто осточертело, что мы ведём себя как чужие друг другу люди. Иногда ведь так хочется сломать что-нибудь красивое. — Он легонько клюнул Россию в губы. — Превратиться в чей-то шрам тянет всеми силами. — Их губы ещё раз соприкоснулись, задержавшись чуть дольше. — Навредить, залить пятном что-то очень чистое. — Ты… пиздец просто. — Не злись. Ты ведь и правда устал, — Штаты наклонился так, что их лбы соприкоснулись, а в его обычно насмешливых глазах вспыхнуло что-то почти человеческое. Федерация взгляда так и не поднял. — Притворяться сильным — это и есть твой самый тяжкий грех, Россия. — А твой — святотатствовать! — выплюнул РФ в ответ, ни секунды не раздумывая. Америка отпрянул ровно настолько, чтобы Россия почувствовал прохладу одиночества. На его лице не осталось и следа привычного сарказма — только голая, режущая требовательность: — Тогда смотри на меня. Не смей отводить глаз. Может, тогда поймёшь, куда подевался твой бог, — голос США был низким, лишённым обычной бравады, и от этого — пугающе весомым. Федерация не мог не повиноваться. Его расширенные в возбуждении зрачки прилипли к чужому лицу, проходясь по нему с жадным раболепием. Зелёные глаза напротив него горели странными, непривычными эмоциями — смесью голода, понимания и какой-то извращённой, жестокой нежности. Они не были красивыми в этот момент. Они были истинными. Штаты, казалось, упивался собственной властью: он склонился над РФ до одури медленно, почти церемонно, а потом снова лизнул ранку над ключицей, но уже иначе — осторожно, смакуя. Язык скользнул по тонкой алой линии и остановился у тёмной капли. Он задержался там, втягивая её самым кончиком языка, как драгоценное вино. Взгляд, возведённый вверх, не оторвался от России ни на миг, и это было самым ужасным. Видеть в глубине отражение своей боли, унижения, и понимать, что это — для него — высшее наслаждение. Федерация задрожал. Это было слишком. Слишком близко. Слишком… много. — Идти за мной, Rossi, — лезвие прошлось по груди, цепляя ткань, пока не упёрлось в подбородок, заставляя поднять голову. — Хотя бы раз. Дай этому случиться. Отдай контроль. Грудная клетка России вздымалась, будто пытаясь втянуть уже несуществующий воздух. Стыд и лихорадочный жар разрывали его изнутри, но США был до чёртиков прав, так что это борьба была лишь между обязанностью и желаем, не более. — Да будь ты проклят… — прозвучало в абсолютной тишине, и Америка принял это за согласие. — Вот и умница. — Одновременно с похвалой Штаты коленом надавил туда, где напряжение стало невыносимым, создавая мучительное трение через ткань. Федерация стиснул зубы до скрежета, но лёгкая дрожь ресниц и напряжение в уголках глаз выдавали его с головой. США ещё несколько мучительных секунд просто смотрел на него, прежде чем его рука рванула рубашку: кинжал полоснул ткань от ворота до живота, обнажая кожу, влажную от пота. Федерация даже цыкнул от досады — эта вещица ему действительно нравилась. — Мудак. — Правда? — промурлыкал он, и в тот же миг его ладонь обхватила шею стальными тисками. Не резко — нет, США знал толк в искусстве удушья. Его пальцы смыкались постепенно, с хищной нежностью, позволяя каждому мускулу, каждому нервному окончанию прочувствовать нарастающее давление. Большой палец накрыл местечко ровно над кадыком — и надавил, почти любовно, дюйм за дюймом, пока гортань не сжалась окончательно, а вдох не стал густой, липкой агонией. Федерация инстинктивно дёрнулся, но Америка всей тяжестью тела пригвоздил его к престолу. Губы сами собой приоткрылись, пытаясь втянуть хоть глоток воздуха — но его не было. Только жгучая пустота в лёгких, только бешеный стук крови в висках, только эти глаза — зелёные, холодные и безжалостные. США не торопился. Наслаждался. Наблюдал, как лицо перед ним постепенно сереет, как зрачки расширяются, поглощая радужку, превращаясь в бездну. Его собственное дыхание также участилось — не от усилия, нет, а от того, что происходило между ними. Грудная клетка России судорожно вздымалась, а пальцы впивались в его плечи с двойственностью утопающего — то ли пытаясь оттолкнуть, то ли цепляясь за последнюю надежду. — Смотри на меня, — его голос звучал хрипло, почти по-звериному. — Только на меня. Воздух становился всё более разряженным, мысли — мутными, но в теле разливалась странная, грешная теплота. Россия чувствовал, как его собственное нутро предательски отвечает на эту пытку — не страхом, а чем-то гораздо более тёмным, более липким, более желанным. Америка уловил это — конечно уловил. Его губы растянулись в триумфе, и он наклонился ещё ближе, так что его дыхание смешалось с тем скудным воздухом, что ещё оставался у России. — Ты — просто ангел, когда задыхаешься, — Штаты мазнул по его лицу в новом поцелуе. И в этот момент что-то надломилось. Паника не ушла полностью, но смешалась с чем-то другим. Головокружение нарастало, окутывая сознание сладкой дымкой. Жжение в лёгких стало почти приятным, острым, как боль, переходящая в экстаз. Дёргаться хотелось уже не из-за страха, а из-за перехлёстывающих ощущений. США не отпускал, продолжал давить, но теперь это давление казалось не только угрозой, но и странной, извращённой лаской. Сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица, каждый удар отдавался в висках, в кончиках пальцев, в паху. — Нравится? — спокойная констатация факта. — Отпусти, не цепляйся за воздух. Он тебе не нужен. Ты можешь дышать мной. Федерация не ответил. Не мог. Этого и не требовалось: Штаты и сам всё видел, пока продолжал смотреть, наблюдая, как Россия теряет чёткость восприятия, как тело обмякает под его весом, как дрожь пробегает по конечностям. Америка разжал хватку как раз в тот миг, когда тьма потянула чужое сознание в обморок. Ледяной воздух ворвался в лёгкие, обжигая тысячью раскалённых игл, и РФ согнулся пополам, захлёбываясь кашлем. Передышки не дали: ловкие пальцы уже расправлялись с ремнём, вытягивая кожаную ленту из шлёвок с неприличной, почти оскорбительной лёгкостью. Пряжка звякнула о каменные плиты, точно колокольчик, зовущий на исповедь. Ремень обвил запястья со звуком натягивающихся сухожилий. США затянул его одним резким движением — так туго, что кожа сразу побелела под давлением, а вены проступили синим на её фоне. Губы, пахнущие виски и кровью, скользнули по скуле России, впились в нижнюю губу, кусая до боли. Кинжал прошёлся по животу, едва касаясь. Холод металла заставлял мурашки бежать за собой, а когда остриё добралось до бедра, прикрытого штаниной, Америка надавил — чуть сильнее, ровно настолько, чтобы кожа расступилась тонкой багровой линией. Боль была острой, чистой и заставляющей бёдра непроизвольно двигаться навстречу. США, конечно же, заметил это. Именно поэтому второй порез он оставил чуть выше, почти у паха. — Полюбуйся. — Его пальцы минули рваную ткань, и тут же погрузились в кровоточащие раны. Тепло, липко, грязно — и безумно восхитительно. Россия застонал в поцелуй, выгибаясь, чувствуя, как кровь кругами расползается под чужой ладонью. Штаты разорвал поцелуй, оставив его губы припухшими. Взгляд вернулся к рукам, прижатым к бёдрам. Он поднял одну ладонь, медленно, словно предлагая бесценное сокровище. Алые разводы тянулись от кончиков пальцев до запястья чуть ли не святым образом. Он поднёс ладонь к лицу, не спеша. Сначала просто держал перед глазами России, наслаждаясь видом кожи, осквернённой кровью. И только потом, дразняще, начал слизывать. Кончиком языка. Медленно, смакуя. Его глаза не отрывались от лица России ни на секунду, наблюдая за реакцией. Воздух застрял в горле, не от удушья — от первобытного шока и нахлынувшего желания. Жар из паха теперь поднимался волнами, опаляя каждую клеточку тела. — Будь послушной страной. Открой рот. Его рука прислонилась к губам России и с усилием протолкнула подушечки внутрь. Удивление ошпарило сознание, прежде чем тело успело среагировать. Влажные, тёплые пальцы, на которых отчётливо ощущалась неправильная липкость, оказались за зубами, упираясь в язык и нёбо. Рефлекторно потянуло отпрянуть, но только хрип вырвался из груди, смешиваясь с новым витком паники. А потом пришёл вкус. Металлический, солоноватый и отвратительно родной. Его кровь. На чужих пальцах. И теперь — у него во рту. Это было так неправильно, так греховно, что глаза распахнулись, и он подавился — не пальцами, а ощущением этой невыносимой близости к своему собственному телу через руки мучителя. Влага на языке, её тепло, чужое и своё одновременно, запустили дрожь, совсем не похожую на страх. Это было до лихорадки горячо: в паху потянуло настолько, что захотелось самому опустить руку и довести дело до конца. От этого Россия невольно пососал одну из фаланг, смыкая губы в трубочку. А затем Америка отодвинул пальцы, просовывая между ними лезвие клинка, так что его острая кромка едва коснулась внутренней стороны щеки, и Федерация окончательно поплыл. — Пожалуйста, — прошептал он, соскакивая с чужих пальцев и ножа, от чего на верхней губе появился небольшой порез. Штаты тут же слизал выступившую кровь и неосознанно облизнулся. — Чего же ты хочешь? — Его рука опять сомкнулась вокруг шеи, в этот раз невесомо, будто напоминая о возможностях. — Хочешь почувствовать меня иначе? Почувствовать, как эта кровь… связывает нас по-настоящему? Знаешь, ты бы мог молить меня об этом, как персонального бога. Эти слова стали той последней чертой, за которой уже не существовало ни страха, ни разума — только первобытный, извращённый восторг. США всё ещё держал клинок с небрежной грацией, остриё блестело в сантиметре от губ. И тогда — изломанный, дрожащий, но уже не от ужаса, а от безумной жажды — Россия вырвал его. Резкое движение рук. Натяжение мышц до скрипа, до ощущения, что сейчас порвутся сухожилия. Америка едва успел моргнуть — и этого мгновения хватило. Кинжал уже оказался в цепкой, несмотря на ремень, хватке. Сталь сверкнула в полумраке, и прежде, чем Штаты понял, что происходит, Россия наклонился вперёд. Не удар — скорее яростный, дёрганый полосующий рывок. Словно хищник, который наконец-то перестал притворяться жертвой и вцепился в своего противника. Остриё чиркнуло по груди Америки, раскраивая жилетку и рубашку. Боль была мимолётной, но видимой, а кровь тут же выступила на бледной коже. Это было не нападение с целью навредить. Это был ответ. Вызов. Исход дикой страсти, вспыхнувшей из-за огня, которым её опаляли. Америка даже не вскрикнул. Он лишь отшатнулся на полшага, и взгляд его скользнул вниз, к алой черте на груди. Рука, в которой ещё секунду назад был кинжал, теперь машинально коснулась пореза. А когда он поднял глаза обратно на Федерацию, на его губах медленно, сладко расцвела одна-единственная, абсолютно демоническая улыбка. — Так ты, значит, обходишься со своим богом, Rossi? — Ну заплачь. Оскал на лице России померк стоило ему почувствовать толчок. Резкий поворот, и вот он уже не стоял на своих ногах, облокачиваясь о престол, а был перекинут через него. Мрамор пронзил колени холодом даже через брюки, а пыльная парча, прикрывающая высокий угол, давила на живот и грудь, заставляя выгнуться мостиком. Поза была унизительной. Совершенно унизительной. И до чёртиков возбуждающей. Штаты же прижал ещё его сильнее, вдавливая щекой в жёсткую ткань и ледяной камень. Чужие ладони потянулись выше, обхватили шею — не сильно, лишь кончиками пальцев, слегка проходясь по сонной артерии. Но напряжение всё равно пробежало по нервам, щекоча. Лёгкое, демонстративное движение — и мир слегка поплыл перед глазами, превращаясь в калейдоскоп цветных орнаментов, благодаря витражам. Хриплый вдох вырвался из груди, смешиваясь с тихим, отрывистым стоном. Как же было хорошо. — Вот так, — прорычал низкий голос над ухом РФ. — Задом к моему члену. Там, где тебе самое место. Одна рука Америки осталась на шее, удерживая, пока другая потянула ткань штанов вниз по бёдрам, увлекая за собой белье. Холод воздуха лизнул кожу, но тут же сменился огнём, разливающимся изнутри. Россия был обнажён, подставлен — сердце заколотилось, отзываясь в висках. — Такой упрямец, — даже будто бы похвалил США, и Федерация почувствовал прикосновение — невесомое, дразнящее — к основанию своего члена. Чужие пальцы, едва касаясь кожи, пробежались по длине, задев головку. Удовольствие прострелило пах, и Россия напрягся, выгибаясь навстречу. Ласка оборвалась: секундное ожидание прервали шорохи позади, а затем по его окровавленным, влажным бёдрам прошлась рука. Россия скосил взгляд назад, только чтобы увидеть, как медленными, нарочито чувственными движениями Штаты распределял его кровь по своему члену, от яиц до головки. Зрелище было настолько извращённым, настолько невыносимым, что Федерация дёрнул связанными, уже с отчётливыми отпечатками ремня, запястьями в безуспешной попытке дотянуться. Возбуждение, наконец, нельзя было стерпеть. Он хотел этого. Хотел так сильно, что это желание превысило все допустимые пределы. Ладони США разжали шею и легли на ягодицы, сжимая, подтягивая ближе, выравнивая. Ощущение близости, опасной, желанной, в это мгновение стало абсолютным. — Ты хотел этого, Россия, — заговорил Штаты, — с самого начала хотел, чтобы я взял тебя. Чтобы я втоптал тебя в эту бархатную грязь и забрал всё, что пожелаю. Иначе бы и шагу не сделал в эту господню обитель, правда? Его пальцы сжали ягодицы Федерации сильнее, от чего последний краешек сознания отключился. Унижение, страх, похоть — всё слилось в единый, оглушительный аккорд. — Сегодня я стал твоим персональным богом, — голос США опустился до мурлыканья, опасного и соблазнительного. — Так проси. Моли меня. Умоляй, чтобы я вошёл в тебя. Скажи мне, чего ты хочешь, Rossi. Говори. — Пожалуйста… — выдох вырвался из него. Хриплый. Жалобный. И полный такой чистой, дикой похоти, что он сам себя не узнал. Америка замер, всё ещё ожидая. — Пожалуйста… — повторил Россия, голос окреп, стал молящим и умоляющим. — Пожалуйста, трахни меня… пожалуйста, Аме, войди в меня. Я хочу, чтобы ты взял меня. Сейчас же. И тогда, без дальнейших предупреждений, Америка вошёл. Одним слитным движением его член заполнил чужое нутро. Россия выдохнул, стон смешался с хрипом, высоким и надрывным. Чувство было настолько интенсивным, настолько всепоглощающим, что на мгновение мир сузился до одной-единственной точки — той, где их тела соединялись. Кровь облегчила скольжение, а жар вытеснил холод мрамора и пыльную духоту парчи. Это было много. Нестерпимо много и до одури хорошо. Само осознание того, как стенки поддавались, принимая чужую твёрдость, пронзило пах, заставляя его непроизвольно подмахивать бёдрами. — Чувствуешь? — прорычал США, и его голос стал ещё ниже, вибрируя прямо над ухом Федерации. — Ты мой. Он начал двигаться. Сначала медленно и глубоко, позволяя телу России привыкнуть к своему присутствию. А потом каждый толчок превратился в тягучее трение, отзывающееся в груди. Штаты держал его за бёдра, контролируя, и лишь сильнее вдавливал в парчу, пачкая ту кровью. Тело под его руками же отвечало беспрекословно: выгибалось, стенало и окончательно подчинялось силе. Даже ногти впились в ладони от удовольствия, но РФ и этого не почувствовал. Всё его внимание было сосредоточено на ощущениях внизу, на том, как горячий, твёрдый ствол вбивался глубоко внутрь. Каждый толчок был обещанием, каждая пауза — мучительным ожиданием следующего. — Ты такой податливый сейчас, — выдохнул Америка восхищённо. — Вся твоя гордость, вся твоя неприступность испарились. Осталась только похоть и я. Разве не этого ты хотел? Разве не к этому вёл? Напряжение на его шее, создаваемое пальцами США, вернулось и усилилось, на что мозг России мгновенно среагировал, посылая предупреждающие сигналы, которые тут же утонули в наслаждении. Стоны вырывались из груди, смешиваясь с влажными шлепками их тел. Грани реальности стирались, витражи дробились в глазах, а алтарь скрипел под их весом, осквернённый. Ритм ускорился. Движения стали резкими, отрывистыми. Стоны Федерации зазвучали громче, срываясь на хриплый крик, когда Штаты в очередной раз вошёл особенно глубоко. Россия чувствовал, как его внутренности сжимаются вокруг чужого члена, как каждый нерв в его теле натягивается до предела, готовясь к разрядке. Пот струился по вискам, капал на пыльный бархат. Связанные руки дёргались, царапая мрамор. Но США не давал даже трепыхнуться, вбивая его в алтарь, пока с каждым толчком они возносились всё ближе к седьмому небу. Сам Америка издавал низкие, гортанные звуки, которые были похожи на рычание довольного хищника. Тело России было на пределе. Напряжение достигло пика, собралось в тугой, дрожащий узел в паху. Он чувствовал, как что-то внутри него пульсирует, намереваясь вспыхнуть. Мир перед глазами окончательно расплылся, оставив только калейдоскоп витражей и оглушительный грохот собственного сердца в ушах. Его мольбы, его хриплые стоны потонули в цвете и звуке. И тогда это произошло. Взрыв. Неистовый, прекрасный, разрушительный. Его тело сжалось вокруг члена Америки, пульсируя, выдавливая из него ответный стон. Ноги подкосились, и, если бы Штаты не держал его, он бы рухнул. Горячая волна разлилась по бёдрам, смешиваясь с кровью на его коже, создавая липкую, влажную картину их союза. США кончил мгновением позже. Несколько секунд они оставались так, тяжёлые, соединённые в апогее. Тело России всё ещё мелко дрожало, а сознание медленно возвращалось, оставляя после себя только ощущение опустошения и сладкой истомы. — Вот теперь… — выдавил из себя Америка, и голос его был хриплым, но абсолютно триумфальным. — Вот теперь ты знаешь, куда делся твой бог, Россия. Он убрал руки с его бёдер, позволяя Федерации осесть у престола на колени, склонив голову. Россия же лишь безвольно прикрыл глаза. Вусмерть уставший, сломленный, но глубоко внутри… странным образом успокоенный. Эта ночь была им проиграна. И выиграна одновременно. Штаты, стоявший величественным демиургом над его душой, лишь нежно улыбался ему. Он был победителем в этой игре за власть. В этом храме, под взором мёртвых святых и разбитых витражей, в этот раз забравшим своё. И в наступившей тишине, прерываемой только их тяжёлым дыханием, Россия понял. Он пришёл сюда, чтобы поговорить. А нашёл нечто совсем иное. Нечто, что связало их крепче любых молитв.

— Боже?

— Нет никакого Бога.