буди из любви

      оскар губы сжимает, кусает их почти до крови и глазами в толпе ищет знакомую макушку. он пальцы заламывает, запястья трет до пятен, дышит так тяжело-тяжело, что, кажется, еще секунда – и гипервентиляция начнется, и его в больницу увозить придется.       руки зудят, а сердце, кажется, падает куда-то в живот, когда он замечает светлые волны гедеоновские. а рядом издевательскую люмьеровскую улыбку, которую гедеон зеркалит.       и в груди резко пустота; в груди, кажется, одна большая дыра.       они в секунду оказываются рядом с ним, с оскаром, локтями толпу расталкивая – а боль у оскара в ребрах отдается, будто его пихают, будто он чужую забирает; они скалятся, хмурятся, больно за руки цепляют, ногтями в кожу впиваясь как какие-то мифические гарпии.       а оскар на месте стоит, двинуться не может – в глаза им смотрит, взгляды ловит и на месте замирает, будто в камень превратившись. будто люмьер и гедеон – горгоны медузы, а оскар – жертва их взглядов глаза в глаза.       они шипят протяжно, больно кожу на запястьях сжимая:       — идио-от, приду-урок.       — дура-ак и папенькин сыно-ок.       у оскара к горлу тошнота подступает, а кости болят – ребра, кажется, изнутри чем-то острым царапают, кроша в мелкую-мелкую пыль. а сердце собственное почти не стучит – голоса, шипение кошмаров его заглушает.       — ты правда думал, что я тебя прощу?       у гедеона голос непривычный, хриплый, острый и неприятный до жути. оскар губы снова сжимает, жмурится, боится посмотреть и снова ледяные пустые омуты радужек увидеть, которые манят-манят, в черноту зрачков затягивая.       больно-больно-больно.       на языке неприятно и солено, а губа саднит изнутри. прокусил.       а у люмьера когти острые-острые, в затылок впивающиеся.       — ты правда думал, что я тебя приму?       и оскару так тошно-тошно, так страшно-страшно, а в груди дыра все больше и больше. она растет в геометрической прогрессии, прожигая края быстрее, чем тлеет кончик сигареты, ломая оскара сильнее, чем недовольство отца.       и внутри так пусто-пусто и плакать хочется.       что-то в ладони острое впивается, и оскар, если честно, уже совсем не понимает, что конкретно кожу вспарывает – чужие жуткие когти, неприятно сердце царапающие изнутри уже, или его собственные ногти, короткие такие, грудь, его же, в месиво кровавое превращающие.       — эй, оскар.       и мир до одной точки сжимается – мягкий свет вдали так тянет-тянет; зовет, нежными голосами дрожа; теплыми ароматами спокойствия и тишины звуча.       у оскара внутри что-то трещит почти неприятно, глаза на мокром месте, а кончики пальцев колит и колит, будто ему снова семь и он снова в руки бенгальские огни взял.       глупый, это же опасно.       голос знакомый внутри звучит. или снаружи. где-то рядом совсем – будто в волосы ему говорят.       оскар дышит судорожно – дышит? он, кажется, дыхание надолго задержал – легкие болят ужасно, а горло покалывает и раздражается. и руки теплые в волосах чувствует, слышит голоса рядом – они сонные, скомканные и свистящие.       знакомые. родные.       успокаивающие.       — тише, солнце, мы рядом.       у гедеона руки снова ледяные – одна из них плеча оскаровского касается, а вторая глаза трет, помогая хитклифу в чувство прийти. он позу меняет, на локте приподнимается, но пальцы с плеча не убирает – знает, что контраст оскару помогает.       помнит.       — ты весь дрожишь.       люмьер не спрашивает – утверждает. он, кажется иногда, оскара лучше него самого знает.       оскар угукает, бубнит что-то нечленораздельное – сам не понимает, в голове мыслей слишком много – и в руки люмьеровские отдается, дышать старается глубже.       а люмьер его голову на свое плечо кладет, пальцы в волосы запускает, короткие золотые пряди перебирая; гедеон сзади к спине оскаровской прижимается, руками за талию обнимает и носом куда-то меж лопаток утыкается, дыша глубоко и шумно. успокаивая.       — я боюсь, что…       и слова в груди застревают, ребра цепями обматывая, колючую проволоку по венам вместо крови пуская, пока оскар снова и снова старается дышать.       и больно так снова становится. и страшно.       — мы тебя не оставим, помнишь?       гедеон шумно выдыхает, поцелуй влажный на лопатке оставляя и начиная только ему ясные узоры на животе теплом выводить.       — мы всегда будем рядом.       люмьер ему вторит, губами по лбу мажет, наконец-то позу меняет – на бок ложится, обхватывает оскара руками, будто до гедеона дотянуться старается, снова в макушку целует.       и оскар тает-тает-тает; дышит спокойно и размеренно, глаза закрывая.       наконец-то не боится, что останется один.       точно знает, что теплые руки будут его ладони в своих сжимать.       и засыпает.