Море

      Глубоко-синее море тянуло свои лапы к его сапогам, но Смолокуров только отходил левее и беззвучно ругался. Штиль — просто удача. Переменись погода совсем немного, и в такой близи от воды станет опасно.       — Приспичило же вам, Анастасия Андреевна, — проворчал он, зная, что она его не услышит: прыгает в нескольких шагах впереди, задорно покачивая шляпкой. Но она услышала и обернулась через плечо:       — А вам не нравится?       Дурак он, что ли, чтобы ему не нравилось? У них что ни прогулка, то в морг или на место преступления. Ему и сейчас в каждом тёмном пятнышке на воде утопленник мерещился.       — Да нравится, конечно…       — Тогда почему вы такой хмурый? — озорно сверкнула глазами Настя. Одна из искорок точно опалила Смолокурову щёку. Он непроизвольно провёл по ней тыльной стороной ладони, но — ничего. — Вам не весело?       — Повеселишься тут, один у чёрта на куличках…       Ночное море, даже если ночь — белая, тревожило. Слишком много неизвестного, слишком много таинственного, потустороннего синего. Это синее покрывало всё, включая его Настю, а та этого словно не замечала: шла чуть ли не вприпрыжку, постоянно смотрела то на воду, то назад, на Смолокурова, как маленькая девочка, которой непременно надо удостовериться, что в своей забаве она не одинока.       Чем больше времени они проводили вместе, тем чаще серьёзная, деловая Анастасия Андреевна показывала другую свою сторону — ту, которую пришлось на долгие годы спрятать поглубже. Волей случая оказались у моря — прекрасный шанс для романтичной прогулки по берегу, и плевать, что небо заволочено тучами, на дворе ночь, а ветерок отнюдь не тёплый.       Но, слыша её смех, видя её улыбку, Смолокуров чувствовал себя победителем. Никого другого не позволила бы себе посреди ночи беспокоить, а его — да. И за это он судьбе по гроб обязан.       — Осторожнее!       Настя со смехом отпрыгнула от попытавшейся лизнуть её волны. Покрутилась ещё, пока волна с досадой не отступила, и пошла по мокрому песку, словно провоцируя. И всё покачивалась, всё поглядывала на море, точно любопытная кошка с задранным хвостом — невидимым, конечно, но определённо роскошным…       Смолокуров мотнул головой и поправил воротник, отгоняя эту мысль. Навоображать себе хвост у любимой? Не иначе — бес попутал. А всё эта чёртова синяя-пресиняя ночь.       — Что-то вы совсем не улыбаетесь, Тарас Петрович, — со смехом проговорила Настя, а потом, видя, что складки на его лбу так и не разгладились, подскочила ближе и схватила за руку. — Я думала, вы так хмуритесь, только когда мы не одни гуляем, но сейчас вокруг — ни души…       Оно-то и пугает. Словно опасность притаилась где-то за кустами или готовится выползти из воды с ножом в зубах. С Настей иначе и не бывает: на самое мирное дело собираешься, а потом с пулей в ноге или где посмертельнее, лёжа в грязи, думаешь, как «дом одного дворянина» превратился в постоялый двор. А сама Настя рядом целится в опасность за поворотом, притом ещё и улыбается так, что кровь стынет в жилах. Угадала ведь, додумала! Правильного человека поймала!       Смолокурову оставалось только вздохнуть, попробовать ласково, как с ребёнком, которым эта кошка перед ним сейчас и была:       — Волнуюсь я за вас, Анастасия Андреевна, неужто не понимаете?       — А чего вы волнуетесь, коли вокруг никого нет?       Как заговорила-то, а!       — Это пока нет, а вы, если смеяться продолжите, обязательно…       Слушать дальше она не стала: потащила за обе руки, закружила, смотря блестящими глазами, прищуренными из-за улыбки. Бесовская ночь, ей-богу — бесовская.       — Параноик вы, Тарас Петрович!       — А вы… вы…       — Ну? Кто я, кто? — допытывалась, продолжая кружить его в странном подобии танца: без ритма, без музыки, постоянно попадая каблучком по воде и поднимая маленькие фонтанчики брызг.       — Вы… — и из головы вылетело всё, что собирался сказать. На миг выглянувшая из-за туч луна осветила лицо Насти, сделав его столь же бледным, сколь оно было синим. А она всё улыбалась, смотрела снизу вверх, будто даже приблизилась, чтобы получше выражение лица рассмотреть али ещё что… — Люблю вас.       Всегда работало, а в этот раз вышла осечка. Настя нисколько не угомонилась, словно и не слышала. По всему телу пробежали мурашки, то ли от холода, то ли от какого мерзкого чувства, но, оказалось, кошка — та ещё лисица.       — Меня любите?       — Кого же ещё, ну, Ан…       — А повторите ещё раз? — вдруг выдохнула она ему в самые губы. Луна скрылась, и мертвенная бледность ушла.       Сердце забилось быстро-быстро. Рукам стоило найти место получше, но Смолокуров боялся шелохнуться: сколько уже раз она так делала? Шутила на грани провокации? Сколько раз оставляла без чёткого ответа, словно небо упадёт, если она произнесёт всего три коротких слова?       А ему, пока можно потеряться в её глазах, несложно. Будет повторять, пока не услышит.       — Я люблю…       Договорить не успел: его настойчиво заткнули губами. Мягкими, сладкими, неожиданно тёплыми. И теперь уже он не мог её упустить, обнял за талию, притянул к себе, держа крепко, чтоб не подумала снова отскочить. А меж поцелуями ветерок вырывал шёпот: я люблю, я люблю, я люблю…