Ошейник для графа.

Золото свечей переливалось реками, отражаясь в оконных рамах и фарфоровых вазах. Балконы дома были открыты нараспашку, пропуская в залы ночной весенний ветер. В расположившимся недалеко саду благоухала сирень. Опоздавшие гости прибывали в особняк под весёлое лошадиное ржание. На веранде скрипачи исполняли различные композиции одну за другой и под эти вдохновенные звуки в самой большой комнате вальсировали редкие пары. В обязанности государя не входило посещение балов, он делал это скорее для души. Развеяться никогда не помешает, хоть такие мероприятия порядком надоели своей однообразностью. Бенкендорф ещё меньше был от них в восторге, но отказать личной просьбе императора не мог. Они сидели рядом друг с другом и при возможности граф мог сколь угодно любоваться красотой и правильностью царского профиля, чего, к сожалению, не позволяли правила приличия. Николай каждому приветливо улыбался, рассыпался в комплиментах дамам, чуть ли не мурлыкал на французском, поддерживая увлечённую беседу. Генерал же был как на иголках. Чёрный ошейник ощущался второй кожей на горле, сдавливая его и перекрывая доступ к кислороду. За воротом мундира сие украшение, щедро преподнесённое самодержцем, было не разглядеть. И шеф жандармов выглядел как обычно: спокойно-хмурый и весь собранный, сидящий на стуле с необычайно прямой спиной, будто к ней привязали палку, держащую его осанку. Про себя же Бенкендорф сгорал от стыда, представляя словно не кожаный предмет упокоился на шее, а длинные белые пальцы правителя обвили горло, при каждом его движении сдавливая сильнее. Он почти не разговаривал, лишь в самом начале банкета перекинувшись парой фраз ради приветствия. Рамки отношений подчинитель и подчинённый вознеслись до небес и при этом окончательно размылись, стоило Николаю однажды прикоснуться губами к его устам. Беглые или непозволительно долгие взгляды создавали искрящееся между ними напряжение, в какой-то момент вспыхнувшее пламенем. Запретное чувство оказалось взаимно. Эти игрища давно были безумной фантазией обоих. Но император бы никогда не позволил себе сделать что-то сверх меры, что могло принести ненужную боль дорогому шефу жандармов. Бенкендорф знал это, от чего отдаваться целиком и полностью в руки правителя было до невозможности упоительно. Безграничное доверие и покорность. Самый преданный пёс Его Величества. Ошейник он нашёл накануне вечером в коробке у себя на столе, молясь Богу, чтобы какой-нибудь нерадивый жандарм из любопытства не посмел узнать её содержимое. К «подарку» прилагалась записка от государя, в которой тот очень просил надеть это на грядущий бал. У графа был шанс отказаться, пойти против царской воли, потому что от него ничего не требовали. Но разве хозяин будет рад непослушанию? Ни в коем случае. Радовать Романова давно уже стало делом принципа. Ради ещё большего эффекта глава III отделения оставил письмо без ответа. Генерал сам регулировал натяжение, но от осознания того, что на горле сейчас самый настоящий ошейник, а Николай об этом не знает, заставляло сердце заходиться в бешеном ритме. К этим мыслям и общей духоте помещения, которая сохранялась, невзирая на открытые окна, добавилось ещё одно обстоятельство: на бедро мягко опустилась скрытая в белой перчатке ладонь правителя. Огромных усилий требовало не погнуть серебряные приборы в руках. Бенкендорф бросил взгляд на государя, который во всю разговаривал с каким-то бароном, не обращая никакого внимания на своего шефа жандармов. Граф взялся за бокал красного вина, осушая его быстрыми глотками и стараясь скрыть таким образом своё смущение. Попытки были тщетны, потому что ладонь медленно поползла выше, слегка заходя на внутреннюю часть бедра, заставляя тем самым шире расставить ноги. Щёки горели. Для нормализации дыхания приходилось делать глубокие вдохи и долгие выдохи. Чёрный лоскут на горле стягивал кожу, преграждая кислороду путь в лёгкие. Рука Николая наконец-то достигла своей цели, накрыв пах и сжав через ткань уже затвердевшую плоть. Бенкендорф закусил губу, подавляя тихий стон. Нахождение среди людей беспокоило и раззадоривало ещё сильнее. Как же опасна была вся эта ситуация: любое лишнее движение и кто-нибудь обязательно заметит, поинтересуется, а граф был не в состоянии сейчас отвечать на какие-либо вопросы. Вся военная выдержка трещала по швам, пока ладонь под столом то гладила, то стискивала изнывающий орган. Глава III отделения прикрыл глаза. Как же хотелось, чтобы эти пальцы прекратили сладостные муки, расстегнули ширинку и заключили его член в кольцо, мягко проходясь по головке и напряжённым венам. Рука сжала сильнее, чем ранее, и Бенкендорф еле успел прикрыть рот кулаком, чуть ли не вгрызаясь зубами в кожу и томно выдыхая. Сидящая по другое плечо от графа леди услышала это, слегка наклоняясь к нему. — Александр Христофорович, вам нездоровится? У вас лицо красное.– генерал был несказанно рад длинным скатертям стола, скрывающим императорскую выходку. Он хотел было ответить девушке, но плеча коснулась ещё одна рука в перчатке, слегка оттягивая его на себя подальше от барышни. — Ne t'inquiète pas, chère Charlotte. Le comte est juste un peu chaud. Не так ли?– шеф жандармов оказался в плену этих карих глаз, смотрящих на него с неприкрытым желанием. Реакция графа на всё происходящее императора весьма забавляла. На доли секунды мир перестал существовать, остались лишь янтарные омуты, прожигающие насквозь своим взором. — Всё так, Ваше Императорское Величество. Здесь и впрямь очень душно.– не оборачиваясь в сторону леди, произнёс он. Государь приподнял уголок губ в хитрой ухмылке, наклоняясь к Бенкендорфу. — Тогда предлагаю вам покинуть это местно, mon cher. Вам же не терпится продолжить?– горячее дыхание опалило ухо, а губы оставили на щеке лёгкий поцелуй, заставляя мысли в голове путаться между собой. Присутствующие были заняты своим пустословием, что несказанно радовало. Им было не до раскрасневшегося графа и слишком довольно улыбающегося государя. Всё-таки, если царь сам не заводит беседы, то обращаться к нему будет крайне неуважительно. Рука исчезла с паха, оставляя после себя неприятную пустоту. Генерал следил за тем, как Николай, не отрывая от него взгляда, медленно опустошает свой бокал. На губах осталось немного вина и граф страстно возжелал приникнуть к ним, но ему оставалось только наблюдать, как Романов проходится языком по каждой, слизывая капли. Градус зноя в столовой достиг своего апогея. Император встал из-за стола, обращая на себя внимание гостей и хозяев. Кто-то поинтересовался, почему Его Величество так быстро покидает банкет. Ответа Бенкендорф за стуком собственного сердца не услышал, ему в принципе сейчас было безразлично. Николай покинул залу, позволяя собравшимся вздохнуть свободнее. Всем, кроме графа. Государь ждёт его в одной из комнат, маленький секрет на шее скоро будет раскрыт. Сладость предвкушения разрядом тока пробежала вдоль позвоночника. Выдержав положенные десять минут порядочности, генерал также покинул осточертелую столовую. Если бы не просьба правителя и этот подарок, его бы здесь вообще не было. В самом конце коридора призывно стояла открытая дверь. Специально для него. Немного нервной поступью шеф жандармов преодолел это расстояние, показавшееся вдруг неимоверно длинным. Будто с каждым шагом заветная комната, наоборот, отдалялась всё больше. Он тихо прикрыл за собой дверь, тут же оказываясь прижатым к ней. В тишине комнаты оглушительно щёлкнул замок, отрезая их от остального мира. — Вздумали не отвечать мне?− с напущенным раздражением произнёс царь. Николай прильнул к графу, накрывая манящие весь вечер тонкие губы своими. Почти сразу же проворный язык нагло вторгся в рот, углубляя поцелуй и вырывая из груди генерала низкий стон. Колено правителя раздвинуло ему ноги, ладони легли на ягодицы, слегка сжимая их. Бенкендорф пропустил сквозь пальцы медные кудри, стягивая, пытаясь притереться пахом ещё ближе. Чувствовать ответное желание императора было упоительно. Романов жаждал его, как никого другого. Самый ближайший приближенный, Глава политического сыска, второй человек в государстве требовал исключительного внимания со стороны царя, которое тот охотно уделял. Один только взгляд, наполненный беспрекословной властью, мог подавить волю графа и государь этим активно пользовался, наблюдая за полным смирением своего горячо любимого подчинённого. Руки скользили по мундиру, расстёгивая множество пуговиц. Николай оторвался от уже чуть распухших губ генерала, обращая взор на его горло, и оцепенел, забывая как дышать. Чёрная полоска кожи обвила поджарую шею, делая её крайне притягательной. Самодержец коснулся пальцами убранства, не веря своим глазам. Бенкендорф всматривался в донельзя расширившиеся зрачки карих глаз, невероятно радуясь такому результату. — Неужели вы это всё-таки надели, Александр?– император попробовал подцепить ошейник, но он плотно прилегал к горлу. — Не мог не оставить ваш подарок без внимания, Ваше Величество.– граф ухмыльнулся, чуть ли не вырывая последние пуговицы и сбрасывая с плеч мундир. Нестерпимо хотелось раздеть государя, но ему не давали разрешения.   Послушный пёс не будет своевольничать, иначе хозяин будет им недоволен. Правитель неожиданно отстранился. Сильные руки перестали метаться по его телу, вызывая спасающую и одновременно такую ненужную сейчас прохладу. Николай вовсе отошёл вглубь комнаты, усаживаясь на широкую кровать. — Подойдите ко мне.– Бенкендорф без промедления сделал как было велено, останавливаясь чуть ли не вплотную к царю. Император расстегнул верхние пуговицы рубашки и провёл рукой вдоль его груди, наслаждаясь видом возбуждённого графа, с слегка растрёпанными волосами и оголенным горлом. Вызывающий ошейник слишком хорошо смотрелся на шефе жандармов, будто чёрный кусок кожи всегда должен был там находиться. Самодержец даже в самых смелых мечтах не мог себе такого представить. Итог превзошёл все ожидания. Ради такого восхищённого блеска в янтарно-карих глазах Александр, не задумываясь, готов был пойти на любую шалость, которая только вздумается Его Величеству. — На колени, Саша.– граф снова подчинился, опускаясь на холодный, вымощенный досками пол. Дальнейших указаний не требовалось, этот спектакль разыгрывался уже не раз. Каждый наизусть знал свою роль. Генерал деликатно потёрся щекой о бедро, получая в награду мягкое касание руки к волосам, плавно перетёкшее к его лицу. Зубы подхватили кончики ткани, снимая поочерёдно царские перчатки и отбрасывая их куда-то в сторону. Он оставил невинный поцелуй на ширинке, вслушиваясь в сладостный вздох сверху. Медленными движениями расстегнулась застёжка на брюках, прикрывающую дорогу к самому сокровенному. Жандарм позволил себе некую вольность, обхватив рукой у основания, чтобы подольше растянуть утеху. Язык прошёлся вдоль всей длины, губы прикоснулись к головке. Не церемонясь, граф расслабил горло, вбирая сразу весь орган. Слух ласкал каждый тихий стон императора. Чувствовать, как пальцы вплетаются в волосы, пытаясь толкнуться ещё глубже в плен влажного рта, было невероятно опьяняюще, но Бенкендорф этого не позволяет. Сейчас император полностью в его власти. Он может доводить государя до исступления бесконечно, специально отстраняясь в моменты наивысшего блаженства. За такими выходками может последовать как наказание, так и поощрение, и Александр примет любую из этих ипостасей. Правитель прерывисто задышал, готовый уже закончить эти сладостные муки, но жандарм опять выпустил его член изо рта, оставляя мягкий поцелуй напоследок. Взгляд тёмных глаз из полуопущенных  ресниц ещё долго будет преследовать Николая в волнующих душу снах. Пока эта быль не станет явью. Романов несильно сжал волосы на затылке графа, заставляя того подняться с пола. — Mon amour, да вы наглец.– прошептал он в самые губы, слегка касаясь их, но не позволяя им полностью сойтись. — Рад служить Вашему Императорскому Величеству.– особо выделяя титул, произнёс Александр. Самодержец тихо рассмеялся, не отводя своего взора от чёрных омутов. Рука скользнула на ошейник, слегка ослабевая давление, давая возможность схватиться за него и окончательно притянуть к себе, впиваясь в губы. Государь расправился с застёжкой синих брюк, усаживая Бенкендорфа себе на колени. Николай первым отстранился, давая обоим восстановить дыхание. В изначальные планы на этот вечер не входило занятие любовью в чужом доме. Император рассчитывал, что пригласит на ночь глядя своего дорогого подчинённого в Аничков дворец, где всё уже заранее было подготовлено для них. Но рассчитанного терпения не хватило, в том числе из-за украшения на генеральской шее, поэтому никаких масел под рукой не было. Граф как заворожённый наблюдал за тем, как Романов смачивает фаланги, проходясь по каждой языком, пристально смотря на него осоловелыми глазами. В нутро погрузилось сразу два пальца, заставляя вырваться из груди сдавленный стон. Долгое отсутствие царя и главы III отделения могло вызвать нежелательные слухи, поэтому к двум пальцам быстро прибавился третий, наспех подготавливая разгорячённое тело. Не размениваясь на слова, Николай вошёл до основания, внимая протяжному всхлипу жандарма. Бенкендорф вцепился в его плечи, перехватывая инициативу и начиная двигаться самостоятельно. Получить разрядку хотелось неимоверно, поэтому остатки смущения растворились полностью. Романов придерживал его за бедра, наслаждаясь румянцем на любимых щеках и видом сбившейся на глаза чёлки. Как же далёк сейчас был граф от своей обычной собранности и аккуратности. Царь ревностно радовался тому, что такая сторона генерала открыта только ему.   Высвободив ещё несколько пуговиц рубашки, правитель приникнул к оголившемся плечами, вместо поцелуев оставляя на них ощутимые укусы, которые обязательно сойдут ещё не скоро. Плечи, ключицы, горло с проклятым ошейником– любой открытый участок кожи подвергался нападу со стороны Николая. Он был напорист как никогда, не оставляя на теле Александра живого места. Бенкендорф насаживался на член, чуть ли не задыхаясь от ощущений. Император был повсюду. Его рука переместилась с бедра на спину, стягивая уже полностью помявшуюся рубашку и открывая себе доступ к груди. Жалящие кожу поцелуи переместились ниже, заставляя окончательно захлебнуться в чувствах. По ногам прошла мелкая дрожь. Придерживая графа за талию, Николай осторожно вышел, позволяя ему упасть лопатками на простыни. Минутная заминка и член царя вновь вторгся в потревоженное нутро, размашистым толчком проникая под самый корень. Романов придавил его собой к кровати, в быстром темпе вбиваясь в податливое тело, заставляя чуть ли не звёзды считать от нахлынувших эмоций. Забывшись, Бенкендорф не сдержался, сладостный стон оказался слишком громким. — Тише, Саша.– государь коснулся губами его щеки,– Вы же не хотите, чтобы вас чудный голосок оказался услышанным? Генерал схватился за ворот царского мундира, заставляя приблизиться к своему лицу. — Я хочу, чтобы вы замолчали и закончили начатое.– он столкнул их губы, стирая с уст императора довольную такой дерзостью ухмылку. Правитель накрыл изнывающий орган ладонью, принимаясь рвано, в такт толчкам, ласкать его. Граф разорвал поцелуй, прикрывая рот рукой, пытаясь заглушить хриплые стоны. Другая ладонь императора накрыла поверх ошейника горло, сдавливая. Воздух продолжал поступать в лёгкие, но вкупе со всем происходящим это становилось чем-то невозможным. Дышать было критически нечем, из-за чего волны приближающегося экстаза накатывали всё сильнее. Совершенно новое чувство захлестнуло с головой, доводя до крайней точки. Бенкендорф прикусил кожу на руке, изливаясь себе на рубашку и пачкая пальцы царя. Романов сделал один глубокий толчок, останавливаясь и, склонившись над жандармом, кончил, протяжно простонав ему прямо в ухо. Николай прошёлся поцелуем по каждому оставленному укусу, приведя себя в порядок раньше генерала. Разморённый Александр не сразу понял, как тянущая боль разлилась по верхней части тела концентрируясь в районе шеи. Никакого зеркала не требовалось, чтобы понять, что сейчас на горле после ошейника наверняка уже проявилась красный отпечаток, а излюбленный метод проявления императором своих чувств будет саднить не один день. Царь, будто извиняясь, гладил его руку, иногда останавливаясь на пальцах и проходясь подушечками по каждому выступу костей. — Не сочтите за ещё одну наглость, но если уж вы соизволили нацепить на меня ошейник, то вам, Николай Павлович, просто необходимо приобрести себе намордник.– государь несколько секунд осмыслял этот выпад, а потом заливисто рассмеялся, чуть ли не сгибаясь пополам от смеха. — Ну ради Бога, Александр Христофорович!– одаривая тёплой улыбкой, самодержец поднёс его ладонь к своим губам, отпечатывая поцелуй ровно посередине.— Признаю, разошёлся сегодня. Не ожидал такого от вас. Император поднялся с кровати, собираясь покинуть комнату в поисках прислуги: нужно было помочь графу убрать улики их бурной любви. Уже стоя в дверном проёме, со своей лисьей ухмылкой он повернулся к смирно сидящему на постели Бенкендорфу. — Если вы, Саша, подарите мне намордник, я буду не против поносить его ради вас.– Романов удалился, оставляя залившегося краской от мыслей в голове генерала ждать. Всё также с висящим на шее чёрным кожаным ошейником.