Маска

Виктор, что заставляет тебя поступать так, как ты поступаешь? Что заставляет тебя, некогда бывшего светлейшим умом Академии, уродовать тела и души людей? Когда всё пошло по накатанной? Началось ли это с первой лжи? Может, с первого сокрытия результатов работы с хекскором? Или это произошло ещё раньше? Скорее всего, я никогда не узнаю правильного ответа. Наверное, я должен перестать искать его.

Виктор был странным во время их последних сражений. Движения дерганые, рваные. Виктор мог останавливаться, замирать, давая Джейсу возможность для маневра. От Виктора пахло железом, ржавчиной, коррозией. Кисловато, затхло. Запах всегда был одинаков. Вот уже на протяжении двух лет, что они сражались. Виктор всегда отличался резвостью и прытью. Виктор всегда выходил победителем из их сражений. Даже несерьезных, даже когда-то очень давно, даже в Академии, когда они сцеплялись языками на научной почве. Виктор в те годы казался Джейсу куда более умным, нежели он сам. Конечно, это поддевало, ущемляло тщеславие, но одновременно с тем восхищало. Заунская расчетливость, проницательность. Много практики, мало теории. Все то, чего у Джейса, «пилтоверского мальчика», как любил называть его Виктор, никогда не было. И быть не могло. Виктор всегда выходил победителем из их сражений, однако сейчас Джейс целился. А Виктор не целился в ответ. Он опустил хекс-коготь. Что-то не так, что-то царапало, драло под ребрами невидимыми углами, сдавливало грудь. Виктор выжидал. Виктор имел преимущество. Одно, достаточно весомое. Сейчас они находились на его территории. Они всегда находились на его территории. Виктор завис у колонны, ближней к Джейсу. Это не Виктор. Того Виктора давно уже нет. Может, отошел провод внутри его совершенного, механического тела, отвечающий за страх. А был ли он когда-то у Виктора? Закоротило, перегорело, замкнуло. Может, это всего-лишь новая программа внутри его совершенного, механического мозга? Вестник никогда не говорил во время сражений, хотя Джейс и мог слышать его голос раньше. Голосовой модулятор глушил и без того низкий голос, глушил акцент. Это не Виктор. Вестник использовал тело и образ Виктора, чтобы манипулировать Джейсом. Рука на ртутном молоте дрогнула, поскребя сталь, из которой он изготовлен. Синее электрическое поле вокруг. Запах озона на языке. Точка невозврата. Вестник снял маску. В следующую секунду Джейс выстрелил. В грудь. Удар ровно через 4 секунды. Вестник, отброшенный атакой назад, не издал ни звука. Столкновение со стеной было сильным. Несколько пробирок и мензурок, пара десятков деталей и практически собранный протез (чего бы то ни было) опрокинулись на пол. Химикаты разлились, подняв в воздух едкий запах хлорки и гнили. У Вестника были те же глаза, что и у Виктора. Янтарные, коньячные. Те же острые, тонкие черты лица и общая болезненность, изнуренность. Джейс осел перед ним на колени. Обхватил лицо ладонями, сжал руками напряженные скулы. Пахло кровью. Остальные запахи потухли, пропали. Виктор захрипел. Его глаза закатились. Джейс похоронил единственного человека, которого мог назвать другом. Виктор оставался человеком.

***

Бутылка за бутылкой. С янтарем на дне. Джейс много пьет, не просыхая. Практически не выходит на улицу. Гостиная заполняется пустым стеклом. Он перестаёт ночевать в спальне. Силуэт Виктора, полупрозрачный и тонкий, в форме Академии, вышагивает по комнате, постукивая тростью. Он постоянно находится в поле зрения Джейса. Форма Академии в темноте практически не различима. Все смешивается в единый сероватый цвет. Виктор сам по себе всегда отличался блёклостью. Исключительно внешней, разумеется. — А ты мне всегда нравился, — у Виктора тот же издевательский, острый тон. — Знаешь, ещё тогда, в Академии. Смотрел на тебя с Медардой и завидовал. Я должен был быть на её месте. Ещё тогда. И ты тоже хотел, чтобы на её месте был я. Мерные удары трости. Раз в секунду. Усиливающие головную боль. Цоканье. Джейс не может к нему привыкнуть. — Заткнись. — Меня возбуждали драки с тобой, Джейс, — текучий, плавный тон. — Твои сильные руки. Ты прижимал меня ими к стене и душил. У тебя красивые глаза, но ты никогда не мог посмотреть ими в мои. Почему? — У тебя не было глаз, — веки тяжелые, воздух спертый. Голос — дрожащий. — На тебе была маска. Всегда. Виктор усмехается. Даже его имя острое. Не округлое и плавное. Джейс помнит его роспись. Такая же кислая, как белое вино. Как запах металла. Но силуэт Виктора не пахнет ничем. Потому что он лишь фикция, призрак, мучающий Джейса незримой виной. Скольких людей убил Виктор? Судьбы скольких искалечил? Испытывал ли он за это угрызения совести? Потому что Джейс, убивший Виктора, мучается ими постоянно. В глубине души ему хочется верить, что Виктор невиновен. Хочется оправдывать бесчеловечность. — И на тебе тоже. Ты же не хотел мне вредить. И где-то там, глубоко внутри, тебе было мерзко от наших драк. — Почему ты не стал защищаться? Почему не отпрыгнул? Почему ты просто позволил мне убить себя? — Ты не знаешь. И я не знаю, — Виктор растворяется, заходя за спину. Одиночество хлещет по щекам, до боли, докрасна. Однако щеки краснеют вовсе не от невидимых пощечин. Он наливает коньяк в бокал вместо того, чтобы пить из горла. Глаза Виктора были коньячного цвета. Отвратительно. Талис почти не чувствует вкуса. Пьет потому, что хочет забыться, хочет прогнать наваждение. Но образ хрипящего, изломанного Виктора с трещиной в груди застыл перед глазами, не желая уходить даже во сне. Виктор по ночам — константа, неизменная, постоянная. Всегда с разным настроением, разными вопросами, но одно перманентно — внешне он абсолютно одинаков. Вплоть до торчащих локонов челки, до сбитых волос на голове и до пары пропущенных во время бритья на подбородке; до тонкого шрама на мочке левого уха. Вплоть до манер: он трет переносицу, когда задумывается, накручивает пряди на палец, когда нервничает. Все именно такое, каким Талис это запомнил. Ни движением больше, ни движением меньше. Хотя и его картина необъективна. Виктор вновь появляется перед глазами болезнью, бельмом. Он наклоняется над диваном, на котором сидит Джейс. — Я не причинял никому зла, — говорит он. — Люди сами приходили ко мне. Стуки трости не стихают, даже когда Виктор опускается на колени перед Талисом. Джейс не верит ему. Не может. Ни единому слову. Но Виктор говорит именно то, что Джейс хочет слышать. У него нет и не может быть своих мыслей, чувств. Он марионетка. Джейс имеет над ним власть? Если да, то почему не заставит исчезнуть? — Я видел этих людей, Виктор. Ты не помогал им. Ты калечил их. Ты забирал у них человечность. Ты ломал их жизни. — Как ты когда-то сломал мою? — он поднимает бровь. Этот Виктор небрежен. Непозволительно юн и колок. — Я знаю, что ты винишь себя за это. — Прости меня, — Джейс пытается дотронуться до его лица. Силуэт Виктора перед глазами растворяется. Мир превращается в стекло. Хрупкое. Не закаленное. Сырое. Покрытое паутиной трещин. Джейс вязнет в вине. Чувство стыда не дает жить.

***

— Джейс? — перед глазами мутно. Который час? — Доброе утро. Утро. Кейтлин. Её синие волосы отблескивают на холодном свету потолочной лампы, отдавая в голубой. Он пытается сфокусироваться. Голова болит. Шея затекла. Настенные часы оглушительно громко стучат. Кейт вторит им ударами винтовки о пол. Джейс трет опухшие глаза. — Что ты здесь забыла? — Кейтлин ударяет его чем-то по голове. Несильно, но ощутимо, усиливая боль. — Ай! Да за что?! Кирамман всучивает ему в руку стакан, придерживая за пальцы. — Выпей, — командует она. Джейс повинуется потому, что на выражение несогласия попросту не осталось сил. Аспирин, вода. Похмелье. Джейс выпивает всё. Одним глотком. Лекарство обволакивает горло. Он даже не закашливается. — Мой вопрос остается открытым, — ему дурно от залитого в себя алкоголя. Талис надеется, что речь выходит достаточно внятной. — Ну и вонь, — Кейт не слышит. — Джейс, от тебя несет спиртным больше, чем от барменов в заунских кабаках, — Кейтлин настежь открывает окно, высовывается туда головой, вдыхая прибрежный воздух. Погода серая. — Прошел почти месяц. — Месяц. Да. На подоконнике одинокий горшок. С невянущим уже третий год подопытным-растением, уродцем Виктора. Джейс не особенно ухаживает за ним, потому причина, по которой цветок не вянет, оставляет множество вопросов. Сам Виктор, скорее всего, горделиво обозвал бы это «научным прорывом». Джейс улыбается сам себе, своим мыслям. Кейтлин расхаживает по квартире крайне легко. Перешагивает через бутылки, раскиданные на полу, через осколки стеклянных стаканов, через еду, присохшую к полу. Начинает также обыденно убираться. Без тени омерзения. Кейт хочет забрать коньяк с журнального столика. Джейс останавливает её руку: — Оставь. Пожалуйста, — Кейтлин слушается. На лице мелькает короткая, тихая неприязнь. — Чего ты добиваешься, Джейс? — вопрос режет. Голос Кейтлин, из нежного и понимающего, превращается в более грубый, заостряясь. — На что надеешься? Он не воскреснет, если ты продолжишь убивать себя. — Я не хотел его убивать. Кейтлин падает на диван, рядом. Её мягкая ладонь успокаивающе гладит волосы. — Я знаю, — она устраивает голову на плече Талиса. От Кейтлин пахнет духами. Тяжелыми, фруктовыми, напоминающими ликер. Аромат вишни. Резкий. Джейс запоздало находит стакан с белым осадком на дне в своей руке. Ставит на стол к бутылке с коньяком. Кирамман пришла к нему в форме. Значит, сейчас около 8 утра. Дежурство начинается в 8:30. Она часто приходит утром, реже — вечером, после службы. — У меня перед глазами постоянно его лицо. Я не могу есть. Не могу спать. Я постоянно его вижу. Кейт. Постоянно. — Я знаю, — она осторожно поглаживает его спину, продолжая лежать на плече. То уже начинает затекать. — Спасибо, что ты рядом. Окно останется открытым. Кейтлин быстро выветривается из комнаты, как и аромат ее духов. Часы продолжают монотонно отстукивать ритм.

***

Грохот упавшего на пол горшка выхватывает Джейса из неглубокого сна. Ключи есть только у матери и у Кейтлин. Кто-то проник к нему в дом. Это заставляет моментально проснуться. Пульс стучит в висках. Мозг заторможен выпивкой, залитой в себя днём. Руки непослушны и скованы цепкостью дремы. Он подслеповато щурится, оглядываясь. У окна застыл темный силуэт, перегораживая часть уличного света. Джейс отчаянно пытается согнать с глаз рыбью муть сна, промаргиваясь. Виктор! Он без трости. Дыхание тяжелое — он даже чуть приоткрывает рот на выдохах. На нём что-то темное, какой-то балахон. Капюшон покрывает голову. Тот Виктор никогда не издавал звуков. Он никогда не взаимодействовал с предметами. Потому что, очевидно, не мог этого сделать. Он всегда начинал разговор первым. Эта же версия стоит неподвижно, наклонив голову вниз, молчит. — Виктор! Ты… ты изменился, — Виктор вздыхает и вздрагивает. Удаляется от окна, возле которого замер. — Здравствуй, Джейс, — голос металлический. Талис слышит старый акцент, ставший в разы более различимым, глухим. Виктор звякает, полязгивает. Будто внутрь пустой стеклянной колбы опустили шестеренку и потрясли, до сколов. Он трещит. Звук исходит изнутри. Запах. Металлический. Отвратительно затхлый. Тот самый. Но без примеси крови. Это Виктор. Настоящий. Живой. Джейс близок к тому, чтобы зарыдать. Все эти дни он терзался зазря. С каждой секундой осознания сердце бьется все быстрее и быстрее. Глаза мокнут. Это не может быть правдой. — Как это возможно? Я же… я ведь убил тебя. — Ты уверен? — Да! Ты же погиб тогда. Я выстрелил тебе в грудь. Я закрыл тебе глаза. Ты не мог выжить. Это невозможно. — О, Джейс. У меня давно нет грудной клетки в её привычном понимании, — Виктор говорит тихо. Его речь без голосового модулятора звучит совсем иначе. Она отличается от речи того призрака, с которым Джейс беседовал последний месяц. — Ты выстрелил зарядом хекс-энергии в костюм. — Зачем?! — Джейс судорожно дышит за двоих. — Для чего был нужен весь этот фарс? — Фарс? — пожалуй, единственная из реплик, где Талису удалось расслышать нервозность и зарождающуюся истерику. — Ты хоть понимаешь, что ты со мной сделал, Виктор?! — Джейс шипит. Внутри воронкой закручивается гамма чувств: от глубочайшей неприязни и отвращения до искренней радости и прогорклого желания извиниться. — Я не мог спать, не мог есть. Я начал терять рассудок! Ты знаешь, что меня мучали галлюцинации с тобой? — Ты меня застрелил, Джейс. Не считаешь это справедливой платой? — Виктор не улыбается. Он холоден, пытается подавить эмоции. Видно, что лицо то и дело сводит судорога ни то неприязни, ни то отвращения. Или что-то нервное? Может, мимика вовсе не его? И вызвана тугим сплетением организма, в частности извилин мозга, с хекскором? Или со сталью. Из распахнутого окна задувает ледяной воздух, пуская мурашки по спине. — Но ты жив. Я рад, что ты жив, — Джейс приобнимает Виктора за плечи. Их ледяная сталь ощущается даже через ткань балахона. Виктор никогда не любил его прикосновений, однако сейчас он не реагирует, даже его дыхание остается прежним. Трескучим. — Почему ты дал мне застрелить себя? Джейсу становится холодно от этих объятий. Тело Виктора чуть заметно кренит. — Я проверял, насколько далеко ты можешь зайти, — Виктор отстраняется, сбрасывая руку Джейса со своей спины. Его дыхание влажно мажет по щеке. — Я хотел умереть. — Зачем? — Джейс складывает руки за спиной, туго сжимая пальцами правой браслет на левой. — Почему так? Ворох капюшона. Яркие глаза, торчащие из-под него. Нездорово остекленевшие. Взгляд ненароком падает ниже. Виктор абсолютно обнажен. За исключением черной ткани. Одежда нужна, чтобы прикрывать наготу? Но тело Виктора — голый металл, отблескивающий на свету, с редкими проблесками белой кожи. Фиолетовая рука, по запястье; фиолетовая нога, по бедро. Джейсу не стыдно смотреть на это. Его завораживает работа механизмов внутри. Воздуховоды с вентиляционными пазами в груди, филигранная имитация мышц волокнами хекскора. Виктор — гениальное соединение науки и магии. Виктор не стыдится его взгляда, напротив — вскидывается. — Моя смерть изменила тебя. — Я не понимаю. Тебя не было в Зауне. Миротворцы обыскали все. Это ежедневные патрули. Да, они не нашли тела, но Кейтлин предположила, что его могли забрать твои последователи. Как тебе удавалось скрываться? — Посмотри на моё лицо, Джейс. Что видишь? — Твоё лицо, — уголок губ Виктора приподнимается. — Коньячные глаза, длинный нос, тонкие губы, родинка под… — Достаточно, — Виктор прерывает, отворачивая голову от Талиса. Он все же смутился? — Я снял маску прямо перед твоим выстрелом. «Последователи» знают меня исключительно как Механического Вестника. Я всегда ношу маску перед ними. В маску встроен голосовой модулятор. Движения Виктора рваны. Им не достает плавности или той самой прыти, проявляющейся в моменты сражений. Он лихорадочен. Мимика редкая, но крайне резкая. Все идёт неровными всполохами, яркими вспышками энергии. Будто коротит нестабильный аппарат, машину. — Но Кейтлин знает тебя, настоящего тебя, — хрипит. — Пилтовер знает твоё лицо. Как тебе удавалось избегать миротворцев? — С чего ты решил, что я стану тебе говорить? — Зачем ты пришел? — Я хотел поговорить, — Виктор говорит быстро. — Но не о моем торжественном «воскрешении». Талис самопроизвольно улыбается. Улыбка едва не переходит в смех. Надрывный, на грани истерики. Он закашливается, чтобы предотвратить его. — Я думал, ты попытаешься меня убить. Знаешь, око за око, жизнь за жизнь. Виктор прикладывается к бутылке коньяка, осушая ту в одно движение кадыка. У него полупрозрачное, обескровленное лицо. Скулы болезненно впавшие, синяки под глазами темные и глубокие. Родинки на лице выглядят язвами. — Нет, — отзывается Виктор предельно сухо, сминая тонкие губы. Приглушенный звук удара стекла о дерево. — Мне это неинтересно. Я никогда не хотел тебя убивать. — Ты сломал мне ногу в прошлом году, — напоминает Джейс. И Виктор, прямо как раньше, склоняет голову вбок. Раньше — с ехидством. Сейчас — это просто привычка, характерный паттерн, по загадочной причине оставшийся в голове. — И ты сам в этом виноват, — смазанная, кривая усмешка на пару мгновений сводит губы Виктора. — О чем ты хотел поговорить? В ответ Виктор скрипит. Протяжно, противно. Скрипение переходит в гулкое гудение. — Не приходи ко мне больше. Никогда. — Виктор. Пожалуйста. Я не находил себе места в этот месяц, что тебя не было. Позволь мне загладить свою вину. Джейс подходит ближе. Осторожно дотрагивается до парусины балахона. Виктор не стремится откинуть руку или осторожно вылезти-выскочить из-под неё. Напротив. Он принимает прикосновения. Позволяет прикасаться. Слитным движением Талис откидывает капюшон прочь. Виктор по-прежнему не отшатывается. Его волосы совсем отросли. От них тоже пахнет железом. Спутанные, засаленные патлы должны вызывать омерзение. Обязаны. Джейсу скверно от нахлынувших чувств. Тянет под языком, во рту горчит металлической примесью. Кровь? В горле стоит ком. Джейс пробует убрать пряди с лица. Случайно дотрагивается до высокой скулы, буквально на толику секунды. Виктор моментально выскальзывает из-под руки и в секунду удаляется от Джейса спиной, запинаясь о близстоящий табурет. Шумно, громко. У Джейса сильно болит голова, кажется, будто внутри что-то шипит. Виски вакуумом вдавливаются в череп. Виктор едва не падает, но в последнюю секунду опирается о стену. Вентиляционные отверстия в груди раскрываются. Сквозь них Джейс может видеть холодные, металлические внутренности. Что-то похожее на лювер, жалюзи. Соединения округлых форм хекскора и неровных, островатых зацепов стали. «Дыхание через рот — рудимент», — наконец догадывается он. — Прости меня. — За что? — Виктор, словно обжегшись о прикосновение, обнимает правую скулу ладонью. Будто Джейс ударил его. Почему? С чем связана столь острая реакция на простое прикосновение к лицу? Вязь хекскора мерцает, искрится неровным пурпуром изнутри. Свет обжигающий, шипящий, завораживающий. Он остается под закрытыми веками. — За последние два года. Мне жаль, — отсутствие какой-либо реакции. — Хочу, чтобы ты знал. — Это ничего не изменит, — Виктор в один длинный шаг добирается до окна. Присаживается на подоконник, набрасывает капюшон на голову. Свешивает ноги на холодный воздух. — Прощай, Джейс. Точка невозврата. Джейс позволяет ему уйти. Даже не смотрит вслед. Столько невысказанных чувств, столько обид. Глаза щиплет отчаяние. В груди разрывается стеклянный шар, осыпая внутренности сотней крошечных осколков. Ребра туго впиваются в лёгкие. Становится нечем дышать. Ветер воет. Талис выламывает оконную ручку. Под босыми ногами крошится сухая земля. Ночь тлеет за окнами.

***

Окно все также открыто. Уже не настежь — ручка до сих пор выломана. Горшок на полу. Весь пол в грязной воде. За окном морось и завывающий студеный ветер с моря. Однозвучное цоканье часов. Так тихо. Кейтлин бесстрастно расхаживает по дому, несмотря на их разговор. Она привыкла. Сегодня Кирамман пришла без формы — воскресенье. Или суббота. На ней спокойная одежда. Синяя рубашка, майка, расшитая кипенно-белым кружевом, темные брюки — все это отдаленно напоминает наряды миротворцев. Волосы завязаны в высокий хвост. — Я его видел! — Кейт долго смотрит ему в лицо. — Я клянусь тебе, он приходил. — Когда? — Я же говорил. Вечером. — Джейс, — во взгляде мелькает укоризна. Запах духов все ещё кажется пронзительным, чересчур сладким, выбивающимся. Однако неизменность аромата помогает Джейсу чувствовать покой и стабильность. — Кейт. Молчи. Я знаю, что ты думаешь. Ты думаешь, что я рехнулся. Но он правда приходил. Он столкнул горшок с подоконника, он допил коньяк. Табурет у стены… тоже он повалил. — Хорошо. О чем вы говорили? — О нём. О его смерти и её инсценировке. Он сказал мне, как ему удавалось скрываться от последователей. Но не сказал, как в этот месяц избегал внимания миротворцев. Я подозреваю, что он мог затаиться где-то в районе Антресольного. У него дом там. — Ведь миротворцы не обыскивали частные территории, — Кейтлин задумчиво крутит фразу на языке. Тянет слова, делает паузы между ними. — Скажи честно: ты мне веришь?  — Честно? — Кейтлин нервно улыбается. Быстро останавливает себя, хмурясь и закашливаясь в кулак. — Твои аргументы — чушь. Горшок мог разбить порыв ветра. Я не закрыла окно, ибо у тебя было невероятно душно. — И пахло хуже, чем в заунских кабаках. Помню. — Табурет опрокинут. Да, но это вполне мог сделать и ты. Нет следов проникновения на территорию кого-то постороннего. Можно я не буду комментировать про коньяк? — Джейс коротко кивает, приваливаясь к спинке дивана. — Но я тебе верю. Знаешь, почему? Раньше ты детально описывал мне свои галлюцинации. Образ Виктора был неизменным. С чего вдруг ему меняться сейчас? Кейт закусывает кончик указательного пальца. Она щурит глаза. Подходит к окну, садясь на подоконник, свешивает ноги, повторяя движения Виктора. Спрыгивает. И пропадает из поля зрения Джейса. — На отливе окна остались следы от проникновения, — кричит она с улицы. — Нет, скорее не проникновения. Дождь все смыл. Следы такие, будто кто-то скреб его металлической щеткой. В движениях Кейтлин есть легкость, какая-то отточенность, однако им заметно не достает плавности. Особенно, когда она взбирается обратно. Джейс улыбается мрачному выражению лица промокшей Кейт. Предлагает ей чай, пока ещё не успевший остыть. Кейтлин, спросив разрешения учтивым взглядом, присаживается возле. Когда они с Виктором только начинали жить вместе, мама подарила им на новоселье этот хрустальный сервиз. Этот дом насквозь пропитан горем утраты. — Если бы Виктор захотел остаться абсолютно незамеченным, это не составило бы ему труда, — Джейс утыкается лицом в сжатые ладони. На плечо ложится тонкое запястье. — Он сказал мне не приходить к нему. Больше никогда.