Эти дни - дни артблока

Погодка сегодня мразотная, холодная, жёсткая, как наждачка. Воздух дует в лицо чём-то липким, хотя вдохи не ощущают зловонной вони, как обычно - власти наконец вывезли мусор. Окно открыто настежь, надувая эгоистичный сквозняк в комнату. Обволакивая стены, он душит своею прохладой и уличным ощущением отчуждённости, не комфортной скованности социума. Воздух быстрее огня проходится холодным пламенем по оголенным ступням, заставляя податливого раба своего поджать коченеющие пальцы на ногах, и легонько вздрогнув от щекочущей колкости на стопах. Зубы начинают неуклюже постукивать друг об друга, делая не удобным разгрызание нижней губы. Спокойные до этого момента глаза распахиваются и вспыхивают спичкой, горя как при простуде, когда от нежной растрёпанной кожи губы отрывается ощутимый кусочек плоти. Совсем маленький, он ели ощущается на прикусе, когда он зачем-то тянет мясо в рот. Но не сплевывать же, он ведь не гопота, харкающая направо и налево. Один такой "отзыв" От местной, кошмарющей район группировки, остался на потертом кожаном ботинке, засохнув там белëсым пятном. Грудь резко схватывает что-то когтистое и жестокое, и к сожалению, он не мазохист. В горлу подступает тошнота, краснеющие веки не перестают гореть, струйка крови засыхает на подбородке от быстрых вдохов через рот. Тело сковывает липкая смесь отвращения к каждому, имеющему права существовать, атаму, но он помогает, что это не вымытый и слоями засыхающий на коже пот. Воздух теперь кажется горячим, хотя руки уже подрагивают от холода. Чарли немыслемо создал бесконечный двигатель, давая жизнь своим произведениям искусства, и питая эту же жизнь из них. До его ума это не дойдёт, но это не отменяет как такового факта - он породил необратимое. Наркоман ловил жёсткие ломки без возможности взять в руку кисть, его легко и непривязанно отпускали из материнских объятий вдохновение и потухший в душе огонь, и на их место пришелся жестокий и страшный, с железными крепкими оковами, реальный мир. По другому он не мог выразить это чувство, он не знал и не хотел знать терминов, не хотел знать о существовании помощи и психологии в целом. Ему двацатник, но душа ещё детская, разделяющая всё на чёрное и белое, без поддонов и оттенков. Голова на плечах становится тяжёлой, шея отказывается держать её, и он падает третичной куклой на диван, на котором до этого сидел, глядя в открытое окно. Хочется заснуть. Хотеть не вредно. Он не может спать пару дней, зыбучие пески заманчиво тянут в царство марфея, но не дают этого сделать, на глазах превращаясь в вязкое болото. Точка необратимости. Ему нужно было, ему хотелось. Ещё несколько грамм карандаша, ещё один укол масла, ещё один пакетик туши. На улице начинает прикрапывать печальный дождь, он забивает в распахнутое окно, прибивая слой пыли на подоконнике холодными каплями. Кошки на душе выскребли дыру, в носу в придачу ко всему защипало, к огненным глазам подкатили кипяченые капли слез. Он плакал от своей безысходности, от своей ненужности, от своего существования. Был послан в мир, чтобы творить, и в итоге отбывает каторгу бесцельного, вынужденного бегать по кругу в колесе хомяка, может, даже для опытов. Малость бесит, чуть больше разочаровывает,но пустота в голове вскоре занимает 100% пространство. В холодном беспамятстве он резво поднимается с дивана, стараясь не задохнуться с перекрытым горлом и выплюнуть ком в глотке. Руки метаются вперёд, тело за ними. "Да где же, где же.." Он рыпается в ванну, от ванны к столу, от стола до подоконника. Нужная вещь оказывается лежащей спасительной аптечкой, под холстом недоделанного уродства. Лезвие не задвинуто, в порыве вдохновения он творил всё не оборачиваясь назад и не ручаясь за совершающее действия. Каки сейчас - тоже, в какой-то мере, порыв вдохновения. Он обдумывал и раскладывал по полкам и весам разума всё уже достаточно долго, чтобы зваться постимпрессионистом. С учётом того, что сейчас он отдаст в творение свои чувства - половину себя - будто заключая контракт с Сатаной, он был уверен, что зваться таким жанром мог. В раздумьях он долго выбирал менее чувствительное место, более короткий и лёгкий путь до станции "Б", и был уверен в своих технических способностях. Схваченный и сжатый сплав металла в руке охлождает кожу ещё сильнее, создавая эффект заморозки на пару секунд, пока импульсы дойдут в полуотключенный мозг, и осуждая его за смелое мнение. Он как всегда просчитался, он никогда не был силён в математике. Можно переписать работу? Он осмеливается считать, что да. Сейчас он исправит, а старое, неправильное - зачеркнëт. Невзирая на нарастающую боль и пятна крови, спускающиеся по руке вниз, он перехватывает в эту же кисть канцелярский нож, и наводит плавные ювелирные мазки по холодной мраморной коже, будто выравнивая глиняную фигуру скальпелем. Он бы с радостью подправил себе пару извилин, по правде говоря. Теперь вместе с холодным дождём симфонию в комнате создаёт липкий и вязкий, глухой стук капель крови об пол, а заключающей нотой в грустной сонате становится решающий удар по клавишам рояля пальцами, и удар по доске пола виском. Нога вывернута, кровь вытекает и из разшибленной головы, канцелярский нож красиво выпадает из руки, покоясь где-то рядом с телом. Концерт окончен, и на бис никто не выйдет. Риккардо возвращается в холодное помещение через нн-ное количество времени, в лёгком непонимании в первые секунды. Но это лишь из-за того, что взгляд не находит знакомую фигуру в квартире. Следом взор огненных, но таких холодящих глаз метается по углам, сопоставляя пазл. И когда он понимает, в чем дело, глаза находят затерявщуюся за ножками стола со скатертью, на боку лежащую фигуру. Он не спешит подбегать и проверять пульс - медленно стягивает один за другим туфли, опираясь рукой на стену, после не спеша проходит размеренными шагами по комнате, не совсем большой, чтобы прямо таки разойтись. Не торопясь он выбирает подходящую таки пластинку к данной ситуации, и натыкается на любимую - группы "London after midnight". Руки в кожаных перчатках, так что он легко, даже элегантно вынимает записанную музыку из картонного чехла, наставляя на магнитофон, и опуская носик. Мелодия разлилась по квартире приятными нотами, вытесняя рависшую ранее скованность." Удивительно " - думается мафиози - " Никогда бы не мог подумать, что стану создавать уют в квартире, проживая с художником". Или уже нет? Он не спешил только по одной причине - был уверен, чо Батлер не сможет. Кишка тонка перерезать вены. Возможно, это было просто желанным ощущением превосходства над более слабым в кровавых делах, художнике, скорее всего, так и было. Во всяком случае, он оказывается прав - пульс на холодной шее блондина присутствует, и она действительно липкая - кожа. Как жаль, парня снова придётся отмывать. Рикк усмехнулся - ему действительно важнее чистое тело, нежели здоровое. Хотя тело не его, но он печëтся за этот мешок, и поэтому готов отмыть и залить раны перекисью. И как всегда сделать это в перчатках - по привычке с работы. Чарли просыпается под мелодию, которая бьёт в уши замутнëнным шумом, и из далека сознания узнаёт песню - "Sacrifice". Она бесит, он ворочается как может, наивно пытаясь выключить её телепатией, или скорее убежать от неё. Второе точнее - он любил убегать от проблем. Наконец створки сознания впускают Чарли в реальность, и он почти трезво, но всё по прежнему пыльно осматривает больно комнату. На полу под ним - он лежал на диване - лежит тарелка ещё отдающих тепло полуфабрикатов - котлеты и тушёных овощей. Окно закрыто, за окном дождь. Рикк дома, живой. Последнее, о чем задумывается парень - он сам. Рука перебинтована - болит, зудит, отрафирует конечность по плечо, но не кровоточит. В голову приходят размытые силуэты на холстах, и он сам ещё не догадывается,что это новый шаг в водопад вдохновения. В конце он прикрывает глаза, наконец таки с блаженством засыпая. Да, он больше никогда не повторит этот концерт на бис. Теперь никогда.