Ты вчера погибель, а сегодня — праздник

— Прости, что снова разбудила. Гул вентилятора над головой едва ли успокаивает их обоих. Слишком сильно напоминает о механическом, безжалостном и жестоком гуле тех серых стен, покрытых аварийной пеной и пахнущих так дурно, что тошнило вдвойне. Но без него в спальне будет жарко, а это намного хуже. Поэтому гул они стараются не замечать. Это всего лишь битый пиксель. Мелочь. Можно на это закрыть глаза. Аня обнимает колени и прижимает их к груди, практически сворачиваясь калачиком. Кровать у Кёрли большая и просторная, самое то для двоих людей, что хотят быть рядом, но не хотят друг друга касаться. Или не могут. — Всё хорошо, — хриплым шёпотом отвечает Кёрли совсем рядом, из полутьмы, — Я не спал. Аня вздыхает в ответ. Она тоже не спала. Да и не может вспомнить, когда в последний раз засыпала так, чтобы не проснуться через час в холодном поту и не сбежать трусливо из своей спальни в ту, что прямо по коридору напротив, и где монотонно гудит вентилятор. Кёрли никогда не жаловался на её такие ночные визиты. Наверное, он тоже в них нуждался, даже больше чем сама Аня. Она, конечно, делала вид, что не замечает, но знала, что таблетки он не пьёт уже очень давно, а только смотрит всю ночь в потолок. Смотрит и сейчас, и Аня так отчётливо слышит его натруженное хриплое дыхание. Там, в другой жизни, этот звук доводил её до тошноты — мучительный вдох с оттенком всхлипа и не менее мучительный свистящий выдох. Но сейчас это единственное, что помогает успокоить расшатанные нервы. Быть может от того, что дыхание больше не причиняет ему боли, а хрипит он лишь из-за того, что связки так и не восстановились до конца. «Чудо современной медицины» невесело усмехнулся Кёрли, смотря на себя в зеркало, когда Аня впервые приехала забрать его из больницы. Тогда ему, совсем худому и утопающему в своей старой джинсовой куртке, она впервые позволила себя обнять. И дрожала ни то от отвращения, ни то от страха, когда холодный металл протезов коснулся спины и чужая, искусственная кожа дотронулась до щеки. Но обнимала. И дала ему выплакать всё, что осталось в нём невыплаканного, сухими глазами смотря в то же самое зеркало, на сгорбленную спину человека, что когда-то помогал ей поставить коробки с обезболивающим на самую верхнюю полку. Больше Кёрли при ней никогда не плакал. — Хочешь… Расскажу шутку? — шепчет он из полутьмы и поворачивает голову, чтобы посмотреть на Аню единственным глазом. Взгляд всё такой же мягкий и усталый, уголки чудом сшитых губ приподняты в улыбке. Где-то под рёбрами Аня чувствует очень острый укол тоски, когда на его бледных щеках не прорезаются ямочки. Как тогда, с тем ночным дисплеем. Всё на месте, всё как надо, и лишь один битый пиксель рушит всю иллюзию спокойствия. — Шутку? — Аня встречается с Кёрли взглядом, приподнимая брови. — Угу, — кивает он, — От психиатра недавно услышал. Аня пожимает плечами. На шутки она не слишком настроена, но играть всю ночь в молчанку ей тоже не хочется. Хотя, надо признать, именно так её внезапные ночные визиты обычно и проходили. Кёрли бездумно таращился в потолок, а она — в стену. Аня кивает, и на секунду ей кажется, что улыбка Кёрли становится шире. — В общем, сидит мужчина в ресторане и просит у официанта стакан воды. Настойчиво так просит, а официант всё не приносит и не приносит. Наконец мужчина не выдержал и сказал: «ну что же мне нужно сделать, чтобы вы наконец принесли мне стакан воды?». А официант ему отвечает: «попробуйте поджечь себя». Кёрли хрипло и тихо смеётся — почти кашляет — а Аня кривится, хоть уголки губ и дёргаются в намёке на улыбку. — Ужас какой, — шепчет она. — Не понравилось? — спрашивает Кёрли, всё ещё смеясь. — Ни капельки. — Плакала моя карьера первого комика-инвалида в штате. А вот теперь Аня издаёт сдавленный смешок, закрывая рот рукой. Плечи дёргаются пару раз и смешно морщится нос. На секунду она такая же какой Кёрли её помнит. Какой она похитила его сердце и так и не отпустила, даже спустя год на Земле и двадцать потерянных лет в криокапсуле. Кёрли выдыхает, улыбаясь, морщинки собираются по искусственной коже в уголках глаз и неприятно покалывают. Но он ничего не может с собой сделать. Никогда не мог, когда она так смеялась. Если бы его колени на то были способны, он бы точно почувствовал в них ту томительно приятную слабость и сжал бы от удовольствия пальцы ног. Но чувствует он только жгучий стыд и отвращение к самому себе, потому что снова смотрит на неё так, будто имеет на что-то право. Снова позволяет себе думать, мечтать и представлять. Снова совершает одни и те же ошибки. Снова подводит её. За год их совместного сосуществования на Земле, Кёрли ни разу не задавал ни Ане, ни себе вопроса, что это всё значит для них. Они всё ещё друзья, как тогда на «Тулпаре»? Или просто люди, попавшие в шторм, которые делят единственный плот и не могут найти в себе силы отпустить? Кёрли знал, что если всё так, если они всё-таки больше не друзья, то он отпустить не сможет никогда. Он навечно у ног этой женщины. Этой прекрасной, умной и сильной женщины. Что в этой жизни, что в прошлой. Он обязан ей всем. И прежде всего собственной жизнью. И этот крохотный эгоизм, это самопожертвование, Кёрли себе разрешает. — Знаешь, — вздыхает он, когда Аня прекращает смеяться, — Мне иногда казалось, что на «Тулпаре» только и есть хорошего, что кровать в каюте да твоя улыбка. Странный блеск пробегает в этих иссиня чёрных глазах напротив. Аня больше не улыбается, но и взгляд не отводит. А Кёрли ненавидит себя ещё сильнее, чем прежде. — Извини, — бормочет он, отворачиваясь, — Случайно вырвалось, я… не знаю, забудь. Представь, что я ничего не говорил. Аня молчит. Даже не столько молчит, сколько не знает, что ответить. Она постоянно чувствует себя потерянной, но впервые… настолько потерянной. Будто бы ей всучили в руки коробку и не сказали, что с ней теперь делать. Да и спрятаны в этой коробке не вещи, а слова. Страшные, неподъёмные, неозвученные. — Кёрли… — шепчет Аня. Осторожно, чтобы не спугнуть, но обратить внимание, касается своими живыми пальцами его металлических. Они инстинктивно дёргаются, но рука остаётся на месте, — Я всё знала. Кёрли вздрагивает, и Аня чувствует как напрягается всё его тело. Он не уточняет и не спрашивает, догадывается, о чём она. И Аня эту догадку подтверждает. — Там, на «Тулпаре»… Я знала. Знала о тебе, о том, зачем ты так часто приходил в медотсек и как ты… ты… — Ты мне ничем не обязана, Аня, — перебивает Кёрли. Его взгляд снова направлен в потолок, задумчивый и тоскливый, — И не жалей меня. Думай о себе. Пожалуйста. Он шепчет это слово — пожалуйста — так неуверенно. Хриплый голос дрожит на последнем слоге, так предательски и глупо дрожит. Быть может, он испугался, что его слова звучат слишком похоже на приказ, и пытается смягчить его своим неуместным «пожалуйста». — Я не заслужил, чтобы ты думала обо мне, — продолжает он, всё ещё смотря в потолок, — Я украл Бог знает сколько лет твоей жизни, я виноват во всём, что случилось, я– — И ты планируешь мучить себя до конца своих дней? — наступает очередь Ани перебивать. Она хмурится и, даже зная, что Кёрли не почувствует, сжимает его руку крепче, пытается вытащить его из той бездны, в которую он добровольно, словно великомученик, себя загоняет. Из полутьмы доносится очередной хриплый вздох. — Это меньшее, что я могу сделать. Для тебя и для… них. — Грант. — Аня. Они смотрят друг на друга. Аня требует не согласиться, а Кёрли умоляет не спорить. Молчание даётся так тяжело, а гул вентилятора теперь кажется таким громким, невыносимо громким. Но диалог, что ведут их глаза, в полной тишине не нуждается. Аня берёт Кёрли за руку более настойчиво. Не просто касается пальцев, а вкладывает ладонь в ладонь. Сжимает. Просит, почти что требует, ответить тем же. Впервые она так настойчиво и крепко касается его рук. Раньше мысль о том, чтобы коснуться протезов внушала какую-то смесь страха и отвращения. Аня сама не знала, почему, но догадывалась, что по той же причине, по которой она не может долго смотреть Кёрли в глаза. Потому что боится. Не его самого, но тех воспоминаний, что он навевает. Боится, что посмотрит слишком долго и снова вернётся туда, в медотсек, в холодную покрытую аварийной пеной клетку. В каюту, в ту ночь, в ту постель. Или же боится понять, что так из неё и не сбежала. Между ними протягивается долгая, мучительная минута молчания. Они всё смотрят друг на друга, всё ещё говорят одним лишь взглядом, перебивая, споря, умоляя. Но наконец Кёрли несмело, осторожно, сжимает её ладонь в ответ. Переплетает механические пальцы с её тёплыми, живыми и на мгновение задерживает дыхание. — Хорошо, — шепчет он, — Будь по-твоему. Аня кивает, наверняка довольная тем, что победила. Кёрли не может сказать точно, слишком сложно понять, что творится там, в этих иссиня чёрных глазах. Но руки он не выпускает. Не может теперь отпустить. Он и сам не знал до этого момента, как истосковался по прикосновениям. По её прикосновениям. Большим пальцем Кёрли рисует круги на её ладони. По часовой стрелке и против. Протез отзывается на движение с секундой задержки, которую Кёрли уже и не замечает даже. — Так ты правда всё знала? — спрашивает Кёрли. — Да, — только и кивает Аня. Он смеётся хрипло, горько, самоуничижительно. — Господи, стыд какой. Тебе, должно быть, было ужасно неловко из-за меня. Думала, наверное, что я какой-то самодур, который пользуется положением… — Кёрли, — сердце останавливается в груди. Когда она успела оказаться так близко? Кёрли чувствует горячее дыхание Ани на щеке. Видит перед собой её худое усталое лицо, большие и всё такие же грустные глаза, и на мгновение ему становится трудно дышать, — Не говори мне, что я думаю. Пожалуйста. Кёрли шумно сглатывает и часто-часто моргает. — Да, конечно… Прости, — бормочет он неловко, но напряжение никуда не уходит. Напротив, становится только сильнее, ведь Аня не отстраняется. Она всё ещё здесь, всё ещё смотрит на него. Всё ещё так близко и так… так… — Аня, — Кёрли шумно хрипит ей в губы, когда они касаются его губ. Осторожно, но в то же время настойчиво, с вызовом. С этим очаровательным упрямством и силой, перед которой Кёрли всегда был слаб, на которую он, ни в какого другого Бога не веря, молился. Которая держала в нём остатки рассудка на той пропитанной кровью кушетке. — Господи, Аня… — Кёрли выдыхает в поцелуй. С дрожью в голосе, с дрожью губ, с нервным напряжением рук, когда они ложатся ей на плечи и осторожно сжимают их нежные мышцы. С видимым усилием и натруженным хрипом, Кёрли пытается перевернуться. Но, к счастью, Аня помогает, сама тянет на себя и позволяет вжать себя в простыни. Чёрт бы побрал это неповоротливое слабое тело и эти слабые лёгкие. Он не хочет уходить, он не хочет прекращать поцелуй. Он хочет ещё, так эгоистично и низко, но он хочет ещё. За все двадцать лет, за каждый день, за каждую секунду, что он потерял. Что они оба потеряли. — Прости, — со свистом хрипит Кёрли, когда отстраниться всё же приходится, — Лёгкие… Совсем не… Я… я давно не… — Нет, нет, всё хорошо, — шепчет Аня в ответ, — Я тоже. Они целуются снова. Голова гудит от переизбытка чувств, и Кёрли кажется, что он сходит с ума. Ему хорошо, так хорошо, и так стыдно, что ему хорошо. Хочется сбежать, отстраниться, спрятать эти чувства глубоко внутрь себя. Но Аня такая тёплая, такая мягкая. Кёрли всеми силами старается не давить на неё своим весом, но она настойчиво тянет его на себя, пальцами рисует мудрённые узоры на спине и лопатках так нежно, что Кёрли хочется скулить от удовольствия. Но получается только натужно хрипеть. Он чувствует себя так неловко, неповоротливо. Как подросток, не знает, куда деть руки, не знает, как лечь удобнее, и снова не может дышать. С другой стороны, это его тело ещё никогда не использовалось для таких целей, никогда не позволяло себе жить. Кёрли спускается ниже, находит пульс на шее Ани, целует его один раз, второй, будто боготворит каждое биение её сильного сердца. Аня шумно вдыхает через стиснутые зубы и дрожит совсем мелко. Не от отвращения, но от приятного напряжения, от бури эмоций, что собирается где-то внизу живота и ураганом расходится по всему телу. — Я так любил твои волосы…– Кёрли бормочет ей в шею, пальцами касаясь затылка. Аня подстриглась как только её выписали из больницы, не хотела смотреть на седину, прикрывающую длинные пряди своим серебром. Но сейчас, когда Кёрли пытается ухватиться за короткие тёмные прядки, она об этом почти жалеет, — Тебе так шло… А ещё они были похожи на хвостик… Ты была прямо птичка, знаешь, — бормочет он почти бездумно, изучая её тело своими холодными металлическими руками, запуская рой мурашек по коже, — И пахло от них так хорошо… — по телу Кёрли пробегает болезненная дрожь. Он оставляет в покое шею и приподнимается на локтях, смотрит Ане прямо в глаза, так открыто, с такой непередаваемой болью и тоской. С нежностью, что он хранил в себе все эти двадцать с лишним лет, — Аня… Моя милая… Моя лучшая, славная, родная Аня… Она всё ещё мелко дрожит под ним, смотрит на него с той же открытостью, какую дарит ей он сейчас. Всё ещё обнимает его за плечи, словно боится потерять. И перед ней, такой открытой и нежной, Кёрли ломается. Трескается. Сгорает. — Прости… — сдавленно шепчёт Кёрли, — Прости меня… прости меня за всё. Его голова тяжело падает Ане на грудь, а тело трясётся от сметающей всё на своём пути волны слёз. — Я должен был… должен был всё исправить. Я ведь знал, знал, что всё так будет, я ведь знал, на что он способен… — хрипит Кёрли и обнимает, всё ещё обнимает Аню и чувствует, как она обнимает в ответ, — А ты так страдала, моя любимая, моя хорошая, моя самая-самая лучшая… Кёрли понимает, что несёт бред, рыдая в объятиях женщины, от которой он даже взгляда не достоен, и говоря все эти нежные, отвратительные глупости. Но не может остановиться, слова льются из него потоком, болезненной исповедью, всем невысказанным, невыстраданным, глубоко зарытым. Аня плачет, зарывшись ему в плечо. Кёрли никогда не слышал, чтобы она плакала с тех самых пор как они были спасены. Она всегда была сильной, если не сказать отстранённой, всегда готовая утешить и двигаться вперёд. Но сейчас она дрожит в его холодных руках, и Кёрли знает… она плачет. Плачет из-за него. Как тогда. В другой жизни. Кёрли снова просит прощения. Аня просит его заткнуться. Он повинуется и молча обнимает её, целуя виски, щёки. Вдыхает запах шампуня, которым она помыла вчера голову. И если бы не просьба помолчать, Кёрли бы вновь, как на духу, подарил бы этой женщине всё. Сердце, душу, да всё, что она бы только попросила. — Поцелуй меня ещё раз, — просит Аня дрожащим шёпотом. И в ту ночь Кёрли снова не спит. Кёрли целует, обнимает и касается, боготворит и сбивчиво повторяет одно и то же прекрасное имя из двух слогов. В эту ночь Грант Кёрли впервые за двадцать лет чувствует себя живым.