Не лишай меня памяти о тебе

День уже умирал, растекаясь алым закатом, когда они, наконец, добрались до острова Хыксандо. Небо плавилось в багровых отблесках, ветер разрывал золотистые облака в клочья, а море бессмысленно взбивало у берега белую пену. Несмотря на всё окружающее буйство цвета, чем ближе они подъезжали к старому маяку, тем ощутимее становилась тяжесть накрывшей это место беды — зыбкой, неосязаемой, но такой плотной, что ею можно было подавиться, вдохнув вместе с воздухом. Юнги чувствовал это особенно остро — слишком глубоко в его крови сидело то, что другие забыли. Он был редкостью: шаманом по отцовской линии, наследником одного из самых древних в Корее родов — Бессмертных, потомков Суро, основателя Кымгван Кая. И нёс своё служение с тем молчаливым достоинством, которым славились его предки. Тысячелетиями они копили знания, отрицавшиеся официальной наукой, и всегда знали больше, чем показывали. За минувшие века многое было забыто, стёрлось из летописей, но не исчезло из их крови. И каждый раз когда государство призывает их, они откликаются — таков завет, оставленный родоначальником. Именно поэтому Юнги и оказался в старом джипе на почти необитаемом острове. Пока дорога извивалась вдоль побережья, он старался концентрироваться на происходящем, прислушиваясь, как скрипит под ним изношенное сиденье, всматриваясь в проносящийся мимо пейзаж. Прилагая усилия, чтобы направить мысли в нужное русло, думать о предстоящем деле, а не о том, что его на самом деле в этот момент волновало... Такие совпадения не бывают случайны, но сейчас не до этого. Не до этого. Сейчас важно разобраться, зачем память его рода понадобилась служителям закона. Справа от него, за рулём, сидел Ким Тэхён — человек, имеющий к этой древней памяти такое же отношение, как и всякий проживающий на Земле — да, они рядом, но почти всегда идут параллельно. Тэхён вёл скромный образ жизни, потерянного в одиночестве человека: к сорока годам не обзавёлся ни семьёй, ни состоянием. Ни даже хоть сколь-либо высоким званием — обычный следователь, хоть и по особым делам. Особого в этих делах обычно было мало, только то, что никто не хотел за них браться. Впрочем, вопросы вроде «почему меня бросили на такое безнадёжное дело» он не задавал даже себе. Как не задавал и многих других «почему» и «зачем», на которые в этом мире всё равно не было ответов. Его просто включили в состав специальной следственной группы — расследовать смерть альпинистки и аномально быстрое перемещение её тела через всю страну. Ким Минсу вместе с двумя подругами из альп-клуба исчезла на горе Амисан — дикое место на северо-востоке страны, где туманы сползают с вершин, словно живые. Меньше часа спустя её тело нашли на старом маяке острова Хыксандо. В сотнях километров к югу. Время исчезновения девушек зафиксировал гид их группы; момент появления тела на маяке — видеорегистраторы. И между этими временными отрезками — всего 5-15 минут. Понятное дело, изначально никто и не думал, что эти два дела могут быть как-то связаны. Отпечатки пальцев, совпавшие в базе данных, сочли за сбой системы. Ошибки случаются. Машины, как и люди, не идеальны. Но когда через неделю генетическая экспертиза подтвердила личность погибшей, в следственных кабинетах наступила настороженная, тяжёлая тишина. Та самая, что приходит, когда привычные законы начинают сдаваться. Как тело Ким Минсу оказалось за сотни километров от места исчезновения — никто не мог объяснить. Как и того, что случилось с ней за те несколько минут. Её волосы поседели добела. Черты лица исказил такой ужас, что даже самые близкие сперва отвернулись, не признав её… Следствие рассматривало даже самые невероятные версии — от похищения военными до секретных научных экспериментов. Кто-то вспоминал закрытые лаборатории времён войны, кто-то — старые карты с выцветшими пометками «опасно». Но ни одна из гипотез не держалась дольше пары дней: ни спутники, ни радары, ни банальные логи перемещений не зафиксировали ничего, что могло бы объяснить произошедшее. Родственники пропавших девушек подняли на ноги журналистов, депутатов и даже пару блогеров-миллионников, заявив, что «в стране не должно быть закрытых дверей». Кто-то пустил слух, что одна из студенток — невеста сына премьер-министра. Что, как знал Тэхён, было полной ерундой: сын премьер-министра уже года три был женат. Но факт оставался фактом — шумиха была, и начальство требовало результатов. Или хотя бы вида, что они роют землю носом. Поэтому следствие соглашалось на всё. Даже на участие приглашённых экспертов в расследовании. Тэхёну пришлось стараться больше чем обычно — он уже приезжал сюда с парапсихологами, с протестантским священником, с католическим священником, со стариком, который утверждал, что может говорить с духами через радиопомехи, с экзорцистом, который отказался входить внутрь. Все это заканчивалось одинаково: недоумение или страх. И никаких подвижек. Никаких следов. Старик сказал, что у него ощущение, будто побывал в комнате, снившейся в давно забытых кошмарах. От Мин Юнги он тоже ничего особенного не ожидал… Хотя когда-то, очень давно, в той жизни, что теперь вспоминалась как чужая, их семьи жили по соседству в Тэгу, и они были знакомы… Ну, как знакомы — ходили в один садик, даже дружили. Лепили фигурки из песка, строили крепости из подушек, делили на двоих клубничное мороженое и боялись тёмного угла в спальне, где, как утверждал маленький Юнги, пряталось что-то безглазое. Но потом как будто что-то исчезло — распалось, как след на воде, и они до сегодняшнего дня больше не виделись. Тэхён только иногда вспоминал — будто во сне — мальчика с лисьим взглядом, который слишком рано начал видеть то, что другие называли выдумками. Теперь вот они в одной машине, и всё это — воспоминания, прошлое, детство рядом — казалось каким-то неправильным сном. Тэхён не стал ничего говорить про это. Наверно, Юнги не помнит ничего этого. Теперь он — человек другого уровня. Шаман, хоть и не в ритуальных одеждах. Не медийная личность, но при этом — узнаваемый и уважаемый. А Тэхён… Тэхён — просто следователь. Незаметный служащий. Тот, кто по инструкции едет туда, где всё давно вышло за рамки любых инструкций. И всё же — часть его, спрятанная глубоко под запретами, профайлами преступников и собственными отчётами, чувствовала странное: будто круг замкнулся. Будто неслучайно они здесь, едут к маяку, прячущему чужие будоражащие кровь тени. Тряска и ухабы, наконец, закончились, прервав невесёлые размышления Тэхёна. Машина остановилась у закрытых ворот. Юнги, за всю дорогу не проронивший ни слова, смотрел сквозь лобовое стекло на открывавшуюся картину. Его лицо застыло. Маяк выглядел, конечно, странно: издали — высокий, белый, красивый, а в близи — весь исцарапанный, облупленный, как будто сам с себя сдирал кожу, чтобы ничего не помнить. — Сюда её принесли? — спросил он, наконец. — Неизвестно, — Тэхён заглушил двигатель. — Данные камер наблюдения показывают, что она появилась после сбоя в энергосетях, длившегося не больше 10 секунд… Она была одна, а дверь — заперта. Ни следов взлома, ни борьбы. Как будто она просто материализовалась из воздуха. Сосредоточенно проморгавшись, Юнги открыл дверцу и вышел. В отличии от Тэхёна, который хотел побыстрее всё показать, он не торопился приближаться. В таких местах не задают вопросов вслух и не суетятся. Он шёл медленно, будто в собственном течении времени. Больше не смотрел прямо на маяк — ни одним движением не показывал интереса к его массивной тени на фоне неба. Вместо этого он прислушивался. К ветру. К скрипу старых ворот. К дрожи земли под ногами. К шуму листвы и гулу прибоя. Шагнув за ворота, Юнги остановился, медленно опустил ладонь к земле, словно приветствуя кого-то под ней. Его губы безвучно шевелились шепча старые молитвы, призывая старые имена. Он был спокоен. Внешне — почти равнодушен. Но внутри шёл тонкий процесс: распутывание, нащупывание нитей того, что здесь произошло. Шаман чувствовал, что место сопротивляется. Будто маяк был не просто железом и бетоном, а оболочкой чего-то, что не желало быть тронутым. Он наклонил голову, прислушиваясь. Иногда едва заметно тряс кистями рук — как бы стряхивая липкое, невидимое вещество, прилипшее к коже. У дверей маяка Юнги опустился на корточки, задумчиво растёр землю между пальцами. Поднёс её к губам, попробовал на вкус — и сразу сплюнул, как будто почувствовал не пыль, а что-то горькое, древнее. Он снова взглянул на Тэхёна. Тот молча отпирал дверь, перевитую полицейской лентой. Пломбы сняли по их запросу, но всё равно было ощущение, что внутри не просто место происшествия, а что-то чему нет названия в современном языке. Юнги первым вошёл внутрь. Пахло солью, плесенью и чем-то чужеродным — воздух был плотным, как в подземелье, и так же горчил на кончике языка. — Смотри, — сказал Тэхён, указывая на стену. Там, где должна была быть просто облупленная краска, темнели символы. Едва заметные, словно выцарапанные. Вертикальная надпись была на старом языке — слишком старом, чтобы быть делом рук погибшей альпинистки. Юнги знал этот почерк. Видел его раньше. Во снах, которые нельзя рассказывать вслух. — Печать забвения, — пробормотал он. Что-то внутри дёрнулось. Юнги остановился в центре зала, не торопясь подходить к стенам. Тихо опустился на корточки, вынимая из кармана маленький мешочек. Соль. Обычная, ничем не примечательная, но в руках шамана превращающаяся в орудие, где каждая крупинка может стать связующим звеном между мирами. Медленно, с почтением в каждом движении, он начал высыпать тонкую линию на потрескавшийся пол, едва заметный полукруг, который не замыкался — знак, что он не пришёл связывать, а узнавать. Напротив — три крупинки. Три — как три пути: тот, что был, тот, что есть, и тот, что будет. Или как три мира: живые, мёртвые и те, кто потерялись между ними. Он не произнёс ни слова. Дыхание — нарочито громкое, глубокое — заполнило пространство, а вместе с ним исчезли все другие звуки. Он как бы отдал себя этому моменту, не требуя ничего взамен. Просто «Я здесь, чтобы слушать». Но в ответ — только молчание. Не упрямое, не из злой воли, а так, будто здесь вообще ничего не было. Юнги водил ладонью по нацарапанным на стене надписям, по полу, гладил трещины и шероховатости, иногда пробовал на вкус собиравшуся на кончиках пальцев пыль, и — ничего. Как будто всё, что должно было быть исчезло, оставив лишь пустую скорлупу. Отголосок, лишённый смысла. Было — но ускользало, как сон под утро. Тэхён стоял в тени, наблюдая за Юнги. Он не пытался понять, что тот делает, но его взгляд не мог оторваться. Движения шамана были легки и чуть замедленны, как будто даже в этой неспешности он старался проявить уважение. По всему было видно, он знает, что делает, но не может получить желанный отклик с той стороны. Тэхён видел, как бисеринки пота медленно скатывались по шее Юнги, как морщинки между бровями собирались в тонкие лучики непонимания, как губы сжимались в прямую линию от внутреннего напряжения, как пальцы снова и снова касались трещин и пустот, тщетно выискивая ответ. И с каждой секундой в теле Тэхёна нарастало странное сопротивление — тупая тяжесть в груди, глухая боль где-то под рёбрами. Он не знал, что это за чувство, но избавиться от него не мог, как если бы сам воздух, тяжелея, выжимал из него жизнь. Когда взгляд Юнги на мгновение встретился с его глазами, Тэхён без слов понял, что это место не даёт ни ответа, ни покоя. Шаман знал больше, чем мог объяснить, но не собирался делиться. Тэхён сделал шаг назад, не отрывая взгляд от затягивающих в свою бездну глаз Юнги, и вышел наружу, жадно вдыхая сырой воздух. С некоторым удивлением он обнаружил, что уже глубокая ночь. Как будто они провели внутри больше времени, чем он думал. Раскурив сигарету, он смотрел на звёзды, кажущиеся слишком близкими, похожими на блестящие шляпки гвоздей, которыми кто-то укрепил небо, удерживая его от падения. Затянулся глубоко, в надежде, что дым также мог бы заткнуть дыру внутри. Задержал дыхание. Считал до трёх. До пяти. Потом выдохнул — медленно, беззвучно… Закуривая вторую сигарету, он услышал, как открылась дверь. Юнги вышел — молча встал рядом. Тэхён едва успел почувствовать, как сигарета исчезла — не из руки, не из пальцев, а прямо с губ. Юнги осторожно, почти не касаясь, вытянул её из его дыхания, и в ту же секунду чужие губы — медленно, бесстыдно — обхватили тот самый фильтр, что ещё хранил на себе тепло, горечь и беспокойство Тэхёна. Он остался стоять — с полуоткрытым ртом, с прилипшим к нёбу дыханием, с ощущением, будто мир вокруг вдруг стал плотнее, — не зная, приблизиться или остаться в этой зыбкой точке невысказанного, где даже лёгкий жест мог бы что-то разорвать, а мог бы навсегда сплести. Тэхён отвёл глаза и потом зачем-то сказал: — Я тоже появлялся из ниоткуда. Юнги не ответил, но повернул голову, и в его взгляде отразилось лёгкое любопытство. Он смотрел на Тэхёна — на ресницы, на губы, чуть подрагивающие. И этого было достаточно. — Мне было семь. Или шесть. В то лето меня отправили за город, к бабушке, недалеко от Тэгу. Я пропал ночью, и нашёлся на следующий день на рисовом поле, в одной сорочке, босиком. До бабушки — километров 15 по лесу. Родители сказали, что я ушёл во сне. Но следов не было. Никаких. Даже малейших царапин на ногах. Он взял у Юнги сигарету и снова затянулся. Долго смотрел на дым, как будто тот мог сложиться в ответ. — Тогда я стал слышать, как дышит воздух в пустых комнатах. Замечать, как меняются тени, когда никто не двигается. И, спустя годы, понял одну вещь, шаман. Он посмотрел прямо на него. Без вызова, без просьбы — просто взгляд человека, у которого правда одна, и делиться ею страшно. — Ничто не исчезает бесследно. Оно просто уходит туда, где мы не умеем искать. Юнги кивнул. Очень медленно. Словно услышал не только слова, но и всё, что за ними. — Поэтому ты взялся за это дело? — Возможно, — Тэхён едва заметно улыбнулся, но в улыбке не было тепла. Юнги бросил взгляд на небо. Звёзды казались слишком близко. Почти как глаза, наблюдающие не таясь. — Пойдём, — сказал он, наконец. — Нас ждут. — Кто? — Пока не знаю. Докурив, они вместе зашли обратно. Юнги со всей силой хлопнул дверью, запустив дрожь по стенам: — Мы не уйдем! — закричал он нечеловеческим голосом. Тэхён от неожиданности замер, и вдруг заметил как будто шорох под лестницей, — там, в тени, лежало что-то белое. Сердце толкнулось в грудную клетку. Царапая пальцы о ржавые перекладины, он вытянул засвеченный полароид — плёнка выгорела от времени и сырости, но на краю кадра всё ещё угадывалось изображение — фрагмент лица Ким Минсу. — Этого здесь не было, — выдохнул Тэхён, спрятав фотографию в пакетик для вещдоков и положив ее во внутренний карман пиджака. Юнги побледнел, как будто что-то понял, но некогда объяснять. — Открытый проход! И вдруг снаружи что-то ударило. Ветер взревел, как раненый зверь, дверь сотряслась от чудовищного напора — будто кто-то огромный, чужой, яростный, ломился внутрь. И бетон, и стекло жалобно заскрипели. Раздался громкий скрежет, будто что-то огромное драло когтями железо. Юнги рванул к лестнице: — Наверх! Скорее! Тэхён бросился за ним, чувствуя, как стены дрожат под ударами то ли ветра, то ли зверя так, что всё здание стонет. Поскальзываясь, но отчаянно цепляясь за перила, они почти добрались до последней ступени, когда это случилось. Мир взорвался холодом. Ледяная вода хлестнула в лицо и в следующую секунду голодно сомкнулась над их головами. Тэхён успел сделать только короткий вдох — инстинкт, древний, как сама жизнь, заставил его бороться. Они барахтались, вслепую взрывая воду руками, выбивая себе пространство для воздуха. Вода тянула вниз, вырывала тепло из мышц, превращая тело в свинцовый груз. Никакого маяка больше не было. Где-то над ними дрожал тусклый, рваный свет — маленькое окно к небу. Вода успокоилась и Тэхён нащупал что-то шершавое — перекладину, вбитую прямо в камень. Вцепился обеими руками, чувствуя, как соскальзывают замёрзшие пальцы. Подтянул Юнги. Потом уже вместе. Словно одно тело, один рывок. Цепляясь за ржавые перекладины, они выбрались наружу, пытаясь понять, куда их выбросило. — Это, это колодец… — хрипел Тэхён. Одежда прилипала к телу, вода тяжело стекала в землю. Всё вокруг скрывалось в плотном белом тумане, как будто сама местность не хотела быть узнанной. Юнги поднял руку, заставляя Тэхёна замереть. Отдышавшись, он опустился на колени, коснулся земли пальцами, потом понюхал их, попробовал на вкус — и сказал одними губами: — Она была здесь, — он облизнул губы. — Это Амисан. Не двигайся. А сам вдруг засвистел. Громко, странно. Не мелодия — зов. Сквозь свист прошёл трепет воздуха, словно сам ветер замер, прислушиваясь. Юнги достал из внутреннего кармана промокший старинный веер, открыл одним щелчком, отряхнул от воды и стал водить перед лицом — вверх, вбок, будто рисовал в воздухе знаки, понятные только тем, кто дышит мглой. А потом он заговорил. Манерно. Странно. Неузнаваемо. — Слышали, слышали-то новости? — голос его стал тонким, юным. — Новости, какие новости? — тут же переспросил сам себя, но уже низко, скрипуче. — Про девиц-то пропавших знаете? — Юнги встал, продолжая чертить письмена в воздухе. — Амисан забрал… — Ай, негодник, ай-ей-ей. Красавицы-то одна краше другой… А всё себе, всё себе, старый-то лис… Лицо Юнги менялось — на миг становилось другим, речь менялась, выталкивая вперёд новую личность. Туман вокруг сгущался, превращаясь в почти осязаемую пелену. Тэхён, не веря глазам, прижал ладонь ко рту. — Зачем бы, зачем бы ему это? — голос Юнги стал дрожать, сипеть, будто шёл из глотки, истёртой тысячей голосов. — Гарем, гарем, — хихикнул он визгливо, веер закружился быстрее, — бесстыдный развратник. — Старый стал, совсем старый, не уберёг одну. — Точно, точно! А красавица-то была! Ай, красавица! А, Амисан-то, ай, чудище! Из тумана донеслось недовольное ворчание. Низкое, животное, как утробный гул под горой. — А остальные? Что с остальными? — Юнги заговорил уже своим голосом, чуть хриплым, уставшим. — Отпустит ли их Амисан? Мгновение — и всё задрожало. — НЕПОЛОЖЕНО! — разнеслось, как удар по скале. — НАРУШИЛА! НЕ ОСТАНОВИЛИ! Ветер вырвался с такой силой, что деревья склонились к земле. Тэхёна едва не снесло, он упал, заслоняя лицо рукой. С неба посыпались сухие листья, будто из другого времени — золотые, светящиеся как искры. Юнги не сопротивлялся — только поднял руки, будто в ответ на крик: — Девушка нарушила и заплатила жизнью! Остальные не нарушили, ты забрал — без воли. Ты нарушил, не они! Ветер завыл истошно. Камнепады загрохотали ниже по склону. Тэхён едва слышал слова Юнги. — Отпусти, о, великий Амисан! — крикнул Юнги. — Не дадут тебе потомства, ничего не дадут. Только гнев богов за нарушение равновесия. Ветер начал стихать. Воздух сгустился, как кровь в затянувшейся ране. — Помнишь моих предков, Амисан? Помнишь Суро, спустившегося с неба? — голос Юнги был ниже, и отзывался сотнями других, как будто не один человек говорит, а весь род. — Имена доходили до твоих склонов. Бессмертные не гневили ни духов, ни богов. Я прошу тебя именем крови, что течёт во мне… — Башня, — выдохнул ветер. Туман опять сгустился, и на месте колодца появился образ груды камней. Тэхён откатился подальше. — Башня, — повторил Юнги. — Из камней. Закрывавшая проход. Он опустился на колени, веер в его руках вспыхнул алым, как уголь, облизанный языком пламени. — Ким Минсу пошла не туда, — Юнги говорил и шептал одновременно, голос срывался. — Испугалась, хотела вернуться, но задела… камень, потом ещё и ещё. Башня рассыпалась. — И тогда проход открылся. Из моря — сюда, — он поднял голову. — Амисан не хотел этого. То — не его владения. Из тумана что-то зарычало. Низко, с болью. Как будто гора плакала. — Амисан хотел исправить, но она упала туда. Увидела… таким, какой есть. Юная душа не была готова, — он сложил руки в поклоне. — Верни оставшихся. Прошу. Я закрою путь. Он чертил круг, медленно, точно, со знанием, которому не учат, оно впитывается с молоком матери, потом через шрамы, через сны. — Придите, — прошептал он. — Кровь рода моего! Те, кто спустились с небес. Те, кто стояли у основания гор, говорили с лесом, называли богов по имени. Стражи границы между миром живых и тем, что дышит в земле, придите! Нарисованный на веере огонь мигнул, и в круге возникла дрожащая тень — сгорбленный старик с мудрыми глазами и узловатыми пальцами. За ней — высокий мужчина с лицом, вытесанным болью. Потом ещё — дети, шаманы, воины, женщины и мужчины с лицами, как лезвие — острые, светящиеся. Они молчали, но Юнги слышал: их сердца бились в унисон. — Помогите восстановить башню, — произнёс он, — не для гордости, не для славы. Для равновесия. Для спасения невинных. Ветер снова задул, но теперь — иной. Он не рвал, не ломал деревья — он звал, как зовут к костру в ночь великого собрания. Тэхён, стоявший в стороне, чувствовал, как и его тянет в этот круг, но не смел приблизиться. Он не знал правильных слов. Не знал этих лиц. Но чувствовал: всё происходит так, как должно. Юнги встал. Камни появлялись у его ног — влажные, тёплые, будто дышали. Он начал складывать: один к одному, по знаку, по ритму, по памяти, которой у него самого не было, но которая в нём говорила. Каждый положенный камень отзывался глухим эхом в тумане, и с каждым — одна из теней отступала, исчезая в воздухе. Предки помогали — и уходили. Тэхён завороженно смотрел, как он справляется. Дважды он порывался, но оба раза был остановлен ветром. — Один остался, — наконец, прошептал Юнги. Он дрожал. Тэхён опять шагнул вперёд. И не почувствовал препятствия. Его взгляд упал на последний камень — круглый, с трещиной, как с закрытым глазом. — Позволь мне, — сказал он тихо. Юнги ничего не ответил. Тэхён поднял камень. Он был тяжёлым. Холодным. Положил его наверх. А потом снова чуть приподнял и засунул под него засвеченный полароид с Ким Минсу. Шестым чувством он понял, что эта странная фотография — тоже камень, удерживавший проход не до конца открытым всё время, что прошло между падением девушки в колодец-маяк, и приездом шамана на Хыксандо. Возможно он выпал из её сумки, возможно из кармана и всё это время держался на поверхности воды маленьким поплавком, препятствовавшим открытию прохода… Никто уже не узнает… Башня будто вздохнула. И всё вокруг затихло. А изнутри башни — будто шорох. Нет, не шорох. Голос. — Путь закрыт! Тэхён, заметив что-то, было рванулся в сторону, но Юнги остановил его. — Подожди. Ещё не всё. Из-под башни — нет, из-под самой земли — вырвался белый поток света. Яркий, как луч маяка. Он прошёл сквозь них. В знак освобождения и очищения. И тени в тумане тоже окончательно исчезли. Беззвучно. Спокойно. Не растворились — ушли. А на склоне, между валунов, они увидели двух лежащих девушек. Тэхён бросился к ним проверять пульс и параллельно вызывал службу спасения. Юнги отряхнул веер и тихо прошептал: — Башня на месте. Равновесие восстановлено. Пора прощаться. Он подошёл к Тэхёну, остановился рядом — и надолго замолчал. Тот пытался привести девушек в чувство, но у него не получалось. Наконец он беспомощно посмотрел на Юнги. Но его как будто не было здесь — шаман всматривался в себя, не уверенный, стоит ли вынимать из прошлого то, что много лет лежало под замком. Но всё же сказал. — Тогда, в детстве… ты не ушёл во сне. Тэхён чуть нахмурился, поднялся на ноги. Юнги говорил тихо, едва слышно, и в его голосе слышалась осторожность человека, который касается чужой правды: — Тебя увела кумихо. Она приходила охотиться в деревню твоей бабушки. А ты… ты был красивым, тихим ребёнком, с добрыми глазами. Лакомый кусочек… Он на мгновение улыбнулся — без веселья, с грустью, как будто вспоминал нечто одновременно ужасное и дорогое. — Мы с дедом оказались рядом почти случайно. Или, может, не случайно вовсе. Вышли собирать ночные травы. И успели. Он спас тебя. А потом… стёр тебе память. Чтобы ты не просыпался от криков во сне. И запретил мне приближаться, чтобы не всколыхнуть вдруг память, не вернуть страх… Тэхён медленно выдохнул, чувствуя как затягивается дыра в груди: — И сейчас ты тоже… — Так надо, — мягко перебил его Юнги. — Иначе замучают. Не кошмары. Коллеги… Наступила тишина. Только ветер где-то в соснах. Тэхён нерешительно поднял руку — и, не веря, что ему позволено, коснулся его лица. Кончиками пальцев провёл по щеке, по скуле, запоминая тепло, как будто это всё, что у него может остаться. — Если… судьба сведёт нас в третий раз… — его голос дрогнул. — Пожалуйста… не лишай меня памяти о тебе. Юнги молчал. Его глаза были полны чего-то огромного — как будто весь лес, вся гора, весь этот век заглянули в него. Он смотрел прямо, долго — как человек, вглядывающийся в родной берег перед дальней дорогой. — Обещаю, — прошептал он…

…

На рассвете того дня спасатели обнаружили на горе Амисан двух пропавших девушек — измождённых, испуганных, но живых — и мужчину, лежащего без сознания на горной тропе. Им оказался Ким Тэхён, следователь по особым делам. Никто из троих не помнил, как оказался в этом месте. Девушки, числившиеся без вести пропавшими больше месяца, были потрясены известием о гибели своей подруги — Ким Минсу — при странных и необъяснимых обстоятельствах. Последнее, что они помнили, Минсу то ли отстала, то ли свернула в сторону от тропы, и они пошли за ней. А дальше только то, что их нашли спасатели на том же самом месте. Откуда там взялся незнакомый им мужчина, они не знали. Как и сам Ким Тэхён. Он не смог внятно объяснить, как отыскал девушек, на чём добрался до горы, зачем пошёл на вершину. Ни допросы, ни работа с психологами, ни детектор лжи, не смогли ничего добавить к уже известному… Следствие пришло к единственно возможному заключению: «частичная амнезия на фоне группового психоза». Но смерть Ким Минсу так и осталась нераскрытой. Прошло уже два года, а это дело до сих пор не отпускает Тэхёна. Его память — как выцветшая плёнка: он не может вспомнить, как оказался на Амисане и где был до этого. Он помнит только, что должен был быть на Хыксандо. Шаман тогда, кажется, не приехал. Или всё-таки приехал? А потом — провал. Пустота. И иногда Тэхён, несмотря на сомнения, думает, что хорошо бы всё-таки встретиться с ним…