Уроки любви

      Когда напольные часы в кабинете пробили полночь, Эрвин Смит с усталой досадой потёр переносицу — большим и указательным, сдавливая её до боли и искр в глазах.       Чёрт.       В попытках сосредоточиться он не заметил, как в руках оказалось перо, а во рту — тёрпкая горечь соргового вина.       Чёрт.       Он ненавидел этот вкус — вязкий, сухой, с металлической нотой в послевкусии. В разведкорпусе его пили, чтобы почтить память тех, кто больше никогда не вернётся, пили зажмурив глаза и не чокаясь.       Сегодня Мари вышла за Нила. Нил Док. Из военной полиции. Вполне предсказуемо, если вдуматься.       Она сделала свой выбор. Конечно. Смит не злится. Слишком устал, чтобы злиться. Да и какая тут злость — Эрвин сам знал, что оттолкнул её первым. Мягко. Как отодвигают чай, ставший холодным, потому что отвлёкся на что-то более важное.       Эрвин Смит тоже сделал выбор. Во благо человечества. (И кого теперь этим утешать — себя или её?)       То, что он так долго закапывал в себе, глушил приказами, докладами, безупречной осанкой — теперь вырывалось наружу в письме. Он пишет, что рад за неё. И даже почти верит в это. Он перечитывает строчку медленно — слово «рад» смотрится особенно убого.       Чёрт.       Эрвин Смит уже не уверен в том, что важно — Мари, её выбор, её свадьба или то, что он остался один на один с этим бездушным куском пергамента, с этим вином, с бесконечным долгом перед человечеством который и за всю жизнь не исполнить.       Он откладывает перо и тянется к бутылке. Да, вино отвратительное, но это то, что сейчас ему необходимо. Потому что Эрвин устал. Устал вопреки тому, что в разведкорпусе все считают его главным стратегом, вопреки тому, что он сам годами приучал их к этой мысли. Благо, Кит Шадис сейчас не застанет его в таком состоянии — командир разведкорпуса уехал в столицу. Стоит этой мысли закрасться к Эрвину в голову, как его тут же отвлекает ритмичный стук чьих-то костяшек о деревянную дверь.       — Войдите, — сипло отзывается он.       В тишину кабинета вваливается Ханджи Зое — промокшая до нитки, сапоги влажно чавкают по полу, волосы прилипли к лицу. Она поспешно распахивает плащ и щурится сквозь запотевшие очки.       — Вот и я, — сообщает она в пространство с непозволительно бодрым видом, прижимая к груди стопку отсыревших бумаг. — Ну и погодка! Туман, дождь, холод такой, что я готова обняться с титаном просто ради тепла! Отчаянный жест.       — Что там у тебя? — Эрвин кивает на бумаги в её руках.       — Подсчёты выживаемости, если мы введём на экспедициях сигнальные ракеты. И ещё кое-что… — Ханджи резко замолкает, замечая за столом у Эрвина нечто подозрительно похожее на письмо и бокал с бутылкой вина. — Прости! Я, похоже, не вовремя, просто очень хотелось поделиться наблюдениями и подсчётами. Но это может подождать и до завтра, конечно! — она пятится к двери и смахивает влажные пряди прилипшие ко лбу.       — Всё в порядке, — голос у Эрвина всё ещё сиплый, но звучит уже ровнее. — Закрой дверь. Промокнешь совсем.       — Я, по-моему, уже часть дождя, — бурчит Ханджи, но всё же повинуется и остаётся. Она переминается с ноги на ногу, стряхивая капли с плаща, не зная, куда себя деть.       — Ты дрожишь, — говорит он. — Сейчас разведу огонь. — Он встаёт, осторожно, будто вспоминая, как это — двигаться. Его немного качает, но он справляется. Спустя минуту в камине вспыхивают поленья, и кабинет медленно наполняется мягкими оранжевыми тенями и звуками треска искр.       — Спасибо, — говорит она просто. Сбрасывает плащ, не глядя, оставляя его на спинке стула. Проходит дальше — и усаживается на диван, не спрашивая разрешения.       — Налить тебе? — тихо уточняет Эрвин, заполняя образовавшуюся тишину.       — Если ты пьёшь — значит мне тоже можно, — Зое отвечает с не присущей ей серьёзностью.       — Непривычно видеть тебя такой, — он протягивает ей бокал наполненный почти до краёв.       — Мокрой и в кабинете капитана Шадиса? — усмехается Ханджи и делает ощутимый глоток из-за которого кривится на мгновение.       — Тихой. Спокойной. Не сыплющей идеями с молниеносной скоростью.       — Это огонь. Или вино. Или холод. Что-то из этого выдаёт побочные эффекты, — она ведёт плечами и откидывается на спинку дивана, устремляя взгляд в потолок. — Ты что-то писал? Письмо? Это личное?       — Я? — переспрашивает рассеянно Эрвин. Когда он предложил Ханджи остаться — вовсе не ожидал, что она будет пытаться инициировать разговор по душам.       — Ты, конечно, — она переводит взгляд на него и улыбается в своей манере — вызывающе, глаза смотрят пытливо — так, словно она ждёт, что сейчас Смит поведает ей тайну мироздания, не меньше.       — Не письмо. Черновик. Недописанный и бессмысленный, — он запивает это сознание большим глотком вина.       — Когда ты это писал — это ведь имело смысл? — Ханджи не сводит с него взгляд любопытных глаз и повторяет его движение — отпивает из бокала.       — Поздравление со свадьбой для близких друзей, — отрезает Смит и подливает себе ещё вина. — Ты говорила что есть что-то ещё, что ты бы хотела обсудить со мной?       — Да, — в глазах Зое после его вопроса словно по щелчку пальцев зажигается огонь. — Я думала о подготовке новобранцев. О том, как мы их учим и чему. Они оказываются в экспедиции только с двумя установками «целься в затылок» и «не умри». Но это ведь не стратегия! — она подпрыгивает и начинает активно жестикулировать. — Что, если обучить их тому, как ведут себя титаны? Знаешь, как в лаборатории — наблюдение, гипотеза, эксперимент. Некоторые титаны быстрее замечают движение. Некоторые реагируют на звук. Некоторые замирают, если их не трогать. Это ведь работает. Я это проверяла.       — Ханджи, — Смит медленно вращает бокал в руке, глядя в полупрозрачную тень вина. — Мы не можем сделать разведчиков учёными.       — Нам это и не нужно! Мы просто даём им шансы! Один дополнительный выживший на десять погибших — это уже успех, если смотреть на это глазами статистики. А командир Шадис, да и мы с тобой, к сожалению, давно смотрим именно так.       Эрвин молчит. Долго. А затем поднимает взгляд на Зое — в её глазах бликуют языки огня и плещется надежда.       — У тебя есть протокол?       — Протокол, схемы, таблицы, которые доведут Шадиса до инфаркта. Но суть в том, что мы сможем сохранить разведчикам жизнь — это будут дополнительные три дня обучения за которые они узнают базу поведения разных видов титанов. Пожалуйста, это важно! — она заканчивает свою тираду, плюхается назад на диван и осушает залпом бокал.       — Хм, — Смит откидывается на жёсткую спинку стула. — Я ознакомлюсь с ними завтра и сообщу об этом командиру, — он подливает ещё немного вина себе и Зое.       — Спасибо! — она широко улыбается, в порыве встаёт и обнимает его за плечи.       Эрвин не отстраняется сразу. Эти объятия лёгкие, почти невесомые. Ханджи пахнет дождём, бумагой, чернилами. У неё горячие руки и сухие ладони. Не как у Мари — она пахла хлебом и кожей, она обнимала иначе — с жадностью человека, который всегда знал, что он уйдёт и поставит долг перед человечеством на первое место. Прикосновения Мари были подобны якорю — держали, притягивали, тянули в дом, в покой — в то, что он давно себе запретил. В объятиях Ханджи нет жадности. Только присутствие. Только человек, который умеет приходить в самое неподходящее время — и почему-то именно в эти моменты оказывается нужен.       Он чувствует, как её волосы касаются его щеки, как через тонкую ткань рубашки пробивается её тепло — и в этом коротком мгновении Эрвину хочется остаться. Разделить этот момент с тем, кто поймёт все его тяготы. Но потом он всё же медленно, осторожно касается её руки и мягко, почти незаметно отстраняется.       — Не забывай, Ханджи, — голос его тихий, как треск тлеющих поленьев, — мы не бессмертны. Даже когда пытаемся спасти остальных.       — Я знаю. Но попытаться всё же следует, — она выдыхает эти слова и рукой тянется к своему бокалу. — Почему ты пьёшь эту дрянь? — морщится, отпивая — знает, что сорговое вино предназначено для дней после экспедиций, когда разведчики отчаянно стараются помянуть тех, кому повезло меньше.       — День такой, — он крутит в длинных пальцах бокал, а свободной рукой сминает неудавшееся письмо.       — Я знаю, — тихо, с долей нерешимости произносит Зое.       — Что? — он поднимает на неё уставший и захмелевший взгляд.       — Что ты не хотел, чтобы так получилось с Мари.       И тогда он едва не срывается. Не отвечает сразу — не может. В груди на миг всё скручивается как будто бы он надел ремень УПМ и туго затянул.       — Не говори о ней, — хрипло произносит он. — Не сейчас.       Ханджи фыркает почти беззвучно, а затем прищуривается, будто рассматривает под микроскопом особенно капризный образец.       — Не сейчас, — повторяет она за ним, и это звучит так, будто потом наступит.       Она не приближается, но не отступает, в её взгляде читается только усталое, но живое любопытство. Как будто он — не человек, а механизм, который внезапно дал сбой, и теперь ей нужно понять, где именно.       — Скажи, — произносит он скорее с угрозой, чем с требованием, — ты сейчас здесь потому, что тебе жалко меня?       — Жалко? — переспрашивает Ханджи. — Я вообще-то пришла обсудить стратегию. Если бы жалела — принесла бы тебе травяной чай, плед и погладила по голове. Но ты не ребёнок. Ты Эрвин Смит. Правая рука Кита Шадиса, — она слабо усмехается. — А я — вовсе не утешитель. Просто… знала, что ты сегодня не захочешь быть один. Даже если думаешь иначе.       Он усмехается. Криво, сдержанно, но в этом есть что-то опасное — как человек, который слишком долго держал себя в узде и внезапно задумался, стоит ли продолжать.       — Не утешитель, значит, — повторяет он почти шёпотом. — И всё же осталась.       Ханджи пожимает плечами.       — Ты предложил. Я осталась. Я не настолько вежливая, чтобы отказываться от вина и тепла, когда промокла до костей. Тем более у меня были подсчёты и идея, которой мне нужно было поделиться. — Так что точно нет, не из жалости, — выдыхает она.       — Странно. Обычно ты не сидишь на месте дольше трёх минут, — тихо произносит он, вставая со стула. Разворачивается к ней — и в этот момент между ними будто что-то ломается.       — Потому что мне тоже не хочется быть одной, — хрипит Ханджи, и щёки её уже горят, и губы чуть приоткрыты, и она сама не понимает, когда пальцы легли ему на грудь.       И что-то глубоко внутри Эрвина щёлкает. Вино, усталость, одиночество, её запах — сырой плащ, чернила, бумага — всё собирается в ощущение, которое невозможно удержать.       Он хватает Зое за затылок, притягивает к себе, сминает губы в поцелуе — слишком грубо, слишком резко, почти остервенело. Пальцы путаются в её влажных волосах, зубы задевают губы. Это не про нежность. Это про потерю контроля, про то, что в них слишком много алкоголя и так мало желания упираться этому.       Они оба уже не слышат треска камина — только собственное дыхание, учащённое, рваное. Поцелуи становятся беспорядочными — как будто им не нужно ничего, кроме этого.       Её ноги обвивают его бёдра, его ладони крепко держат её за талию, пальцы скользят под мокрую рубашку. Это не про нежность. Это не про чувства.       Её рубашка липнет к коже, влажная, тёплая — Смит чувствует это сквозь свои ладони, но не останавливается. Слишком поздно. Они оба перешли ту грань, где можно отступить.       Дыхание Ханджи тяжёлое, обжигающее возле его уха. Она смеётся — коротко, низко, срываясь на реплику:       — Ты правда думаешь, что это всё из жалости? — выдыхает она и кусает его за челюсть.       Он не отвечает, лишь тяжело дышит и одной рукой находит край её рубашки. Ткань путается под пальцами от влаги, пуговицы упрямо сопротивляются, но всё же поддаются.       Ханджи выгибается, её смех переходит в тихий стон, глухой, сдержанный — будто она хочет, чтобы он не услышал, и одновременно чтобы не смог не услышать.       — Продолжай, — шепчет она, и голос у неё такой, каким она никогда не говорит на собраниях.       Он продолжает — рубашка почти снята с Зое, ткань соскальзывает по плечам, открывая шею, острые ключицы, слипшиеся пряди волос, которые Эрвин закидывает назад рукой. Его пальцы проводят вдоль позвоночника, медленно, чуть нажимая на разгорячённую кожу — не для ласки, а чтобы почувствовать, как она часто дышит.       — Мне плевать, что ты об этом подумаешь потом, — она высвобождается из плотного кольца рук и ладонями упирается в грудную клетку Смита, нажимая с такой силой, что он мгновенно оказывается на диване.       Ханджи не медлит и уверенно усаживается сверху. Колени по обе стороны от его бёдер, её руки — на пуговицах рубашки. Эрвин лежит, не отрывая от неё взгляда. Его дыхание сбивается, но он не двигается — только смотрит снизу вверх заворожённым взглядом на Зое, которая абсолютно бесстыдно справляется с его рубашкой, а затем окончательно избавляется от своей.       Чёрт.       Его самообладание рушится от этого жеста, он выгибается вперёд и притягивает её ближе — так, что твёрдые соски скользят по его обнажённой груди. Смит срывается — покрывает мелкими поцелуями шею и ключицы Ханджи, пока та возится с пряжкой ремня. Он чувствует, что её сердце бьётся так же бешено и загнано, как и его собственное.       Кожаный пояс, а затем и штаны падают на пол, а её ладонь тут же прижимается к выпирающей плоти под тонкой тканью. Эрвин резко выдыхает — её пальцы сжимают его член через нижнее бельё, прощупывая каждую пульсирующую вену.       — Чёрт, Зое… — его голос срывается, когда её рука проникает под бельё. Пальцы скользят по раскалённой плоти, обхватывая его полностью, и он чувствует, как её большой палец проводит по чувствительной головке, собирая прозрачную каплю. Она размазывает её круговым движением, и его бёдра рефлекторно подаются вперёд.       Эрвин внезапно перехватывает её запястье, останавливая движения. Его пальцы смыкаются вокруг тонкого запястья с такой силой, что она задерживает дыхание.       — Ты слишком торопишься, — его голос звучит низко, почти рычаще.       Он переворачивает её одним резким движением — теперь её спина прижата к дивану, а его колено раздвигает её бёдра. Ханджи пытается приподняться, но он тут же прижимает её плечи назад.       — Лежи.       Ладони Смита скользят по её затвердевшим соскам, по разгорячённой коже, пальцы задерживаются на пряжке, медлят намеренно, ощущая, как под тонкой кожей её живота бешено пульсирует кровь. Металлический щёлк раздаётся неестественно громко в тишине кабинета. Ткань застревает на её бёдрах, и он нарочно не помогает, заставляя Зое извиваться, чтобы стащить их. Её пальцы впиваются в обивку дивана, когда он, наконец, срывает брюки одним резким движением. Ткань соскальзывает по её ногам, обнажая кожу с тонкими шрамами.       Его пальцы скользят по внутренней стороне бедра — медленно, почти невесомо. Она вздрагивает, когда его ноготь слегка царапает нежную кожу и задевает нижнюю кромку белья. Даже в приглушённом свете камина Эрвин замечает то, насколько она влажная. Его дыхание горячим веером расходится по коже живота, заставляя Ханджи вздрогнуть и податься вперёд бёдрами. Губы спускаются ниже, оставляя влажную полоску поцелуев по линии белья. Зубы цепляют тонкую ткань белья, оттягивая его вниз ровно настолько, чтобы обнажить припухшую от возбуждения плоть.       — Эрвин… — её голос срывается, когда язык плоской полосой проводит снизу вверх, собирая её соки. Он чувствует, как её бёдра дрожат, как рука сжимается в кулак на его волосах.       Его палец скользит вдоль складок, кружа вокруг входа, но не входя. Зое извивается, пытаясь насадить себя на него, но он удерживает её за бедро.       — Терпение, — голос хриплый, когда он наконец входит — сначала только первая фаланга. Внутри жарко и туго, стенки влагалища рефлекторно сжимаются. Ханджи вскрикивает, ногти впиваются в его предплечье. Он чувствует, как дрожит её плоть, как учащается дыхание.       Его палец начинает движение — с методичной точностью — вперёд-назад, по спирали, меняя ритм каждый раз, когда её тело начинает привыкать. Большой палец находит бугорок клитора и начинает рисовать круги — сначала лёгкие, потом сильнее.       — Здесь? — он нажимает глубже, находя скопление нервов внутри — и Зое взвизгивает, её ногти впиваются в его запястье.       Он ускоряется, добавляя второй палец — теперь ей тесно, очень тесно, но боль смешивается с наслаждением в её глазах.       — Ты… чёртов… садист… — она задыхается, её глаза закатываются, но бёдра продолжают двигаются навстречу.       Смит чувствует, как мышцы Ханджи начинают ритмично пульсировать вокруг него — сначала робкие сокращения, затем мощные волны, заставляющие её всё тело выгибаться в дугу, а живот втягиваться так сильно, что становятся видны рёбра.       — А-а-ах!.. — её крик разрывает тишину кабинета, смешиваясь с треском догорающих поленьев.       Он не останавливается, продолжая движения пальцами, продлевая её оргазм. Зое вцепляется в его руку, пытаясь оттянуть, но он лишь усиливает нажим большим пальцем на клитор.       — До-ста-точно… чёрт… — она задыхается, голос срывается на высокой ноте. Только когда её тело обмякает, он медленно вынимает пальцы, блестящие от её соков.       Внезапно она двигается — быстрым, отточенным в боях движением переворачивает их. Теперь Зое сверху, её подрагивающие бёдра сжимают его таз, а руки прижимают плечи к дивану.       — Моя очередь, — её голос хриплый, но твёрдый.       Её ладони скользят по его груди нетерпеливо, оставляя красные следы. Ханджи приподнимается на коленях, пальцы обхватывают член с такой силой, что он непроизвольно выгибается.       — Так… тебе нравилось играть в командира? — она проводит головкой по своим складкам, смазывая его собственной влагой.       Зое опускается на него медленно, мучительно — дюйм за дюймом, заставляя его стиснуть зубы. Внутри неё всё горит и пульсирует от недавнего оргазма. Смит крепче сжимает её бёдра. Ногти впиваются в его грудь, когда он пытается приподняться.       — Лежи, — её голос звучит точно так же, как его пять минут назад.       — Медленнее… — говорит он хрипло, почти умоляюще, но она лишь усмехается, ускоряя темп.       Ханджи движется сверху с хищной грацией, мышцы живота напрягаются при каждом мощном толчке вниз. Эрвин чувствует, как стенки её плоти сжимают его — не просто обхватывают, а выжимают стоны из его рта.       — Ты хрипишь, как новобранец на первых учениях, — она наклоняется и выдыхает это замечание прямо ему на ухо, её грудь качается перед его лицом, соски задевают губы и он медленно их кусает.       Смит чувствует приближение оргазма — его пальцы впиваются в её бёдра до синяков, но она резко замедляется, заставляя его застонать от неудовлетворённости.       — Нет-нет, не так быстро, — Зое выписывает медленные круговые движения тазом. Упивается ощущением контроля, её глаза горят, а рот не закрывается от сладких стонов.       Она демонстративно растирает их смешанные соки по своему клитору, облизывает засохшие губы и неотрывно смотрит в глаза Эрвина — он наблюдает за ней немигающим взглядом полным похоти.       И в этот момент перед глазами Смита всплывает другое лицо — Мари, её мягкие руки, стеснительный румянец на щеках и тихие стоны. Мари всегда закрывала глаза — Зое смотрит прямо на него, вызывающе. Мари стыдливо прикусывала губу — Зое же развязно стонет прямо ему в лицо.       Мари… Мари… Мари…       Но Зое внезапно сжимает внутренние мышцы с такой силой, что воспоминания о Мари буквально разлетаются у него в голове. Она вскрикивает, спина выгибается вперёд, грудь прижимается к нему, соски трутся о его кожу.       Ханджи застывает на мгновение — её глаза расширяются, когда она понимает его намерение. Она молниеносно соскальзывает с него, её ладони с хлопком приземляются на его грудь. Прежде чем Эрвин успевает издать протестующий стон, её пальцы уже обхватывают основание его члена, сжимая с предупреждающей силой. Её ладонь — горячая, влажная и безжалостная — начинает стремительные движения вверх-вниз.       — Кончай, — и это звучит как приказ, его тело реагирует мгновенно, без права на ослушание.       Её губы смыкаются вокруг головки в тот самый момент, когда горячая струя спермы вырывается из него. Смит ощущает, как всё его тело прошибают судороги удовольствия, сопровождающиеся стоном, который он не в силах сдержать. Когда Зое наконец отпускает его, её язык медленно обводит воспалённую головку, собирая остатки семени.       — Горьковато, — она деловито констатирует факт, — в целом, этого и следовало ожидать. — Она невозмутимо привстаёт, пальцы впиваются в его бёдра, когда она перешагивает через Эрвина. В полутьме кабинета она путается в своих ещё подрагивающих ногах, но быстро находит все свои вещи.       Смит не двигается. Он остаётся лежать на диване, неуклюже опираясь затылком о подлокотник. Веки прикрыты, на лбу — капля пота, на губах — вкус её кожи. Всё тело болит, словно он вернулся с экспедиции. Пахнет дождём, вином и ею.       Когда Ханджи наклоняется за плащом, он открывает глаза.       — Ты хоть поешь, — хрипло произносит он.       Ханджи застёгивает последнюю пуговицу.       — Уже поздно.       Она бросает одну-единственную реплику и уходит. Дверь за ней не хлопает — тихо закрывается. Как будто ничего не было. Как будто это не они, не здесь, не сейчас.       Эрвин смотрит в потолок и чувствует, как в груди медленно сжимается знакомая пустота — не острая, не мучительная, а тугая и вязкая, как старая рана под бинтами.       Ханджи ушла быстро. Ни упрёка, ни взгляда на прощание — как будто ничего и не было. Как будто это был очередной эксперимент Зое, проведённый до конца. Тело его помнило каждое прикосновение, каждый её вдох, каждый хриплый смешок, каждый нажим пальцев. Но за ними не последовало слов. Ни «останься», ни «что это было». И, пожалуй, это именно то, что было нужно Смиту в этот момент.       Впервые за долгое время Эрвин Смит не чувствует себя одиноким. И, чёрт, он не знает что с этим делать.