Heavenly

Скажи мне, что это любовь

Скажи мне, что это реально

      Тогда был восхитительный закат.       Лу Гуан до сих пор его вспоминает, когда сидит за книгой и не может сосредоточиться на тексте.       Рыжее небо и жёлтые всполохи заходящего солнца, раскиданные среди кучерявых облаков. Нет ни ветра, ни машин, а людей вокруг — раз, два и обчёлся.       Они с Сяоши весь прошлый месяц без выходных работали, устали кошмарно и выпросили-таки парочку выходных.       Тот как раз был последним.       Лу Гуан редко подобное запоминает. Он вообще не из тех людей, кто красоту в каждой яме способен распознать. Ему всё в этом мире одинаково безразлично, так что-       Ну хорошо, не совсем всё.       Но факт остаётся фактом. Это Чэн Сяоши у них не может шагу ступить, чтобы что-нибудь не сфотографировать. На телефон, на камеру. Иногда даже кажется, что с его любовью к простым статичным фоткам вспышки того и гляди прямо из глаз полетят.       Ни разу ещё не летали.       Зато на стене теперь висят снимки, и Сяоши всегда смотрит на них, прежде чем заснуть.       Лу Гуан таким не занимается. Спит он обычно в темноте, без снов. И старается без мыслей. Он-то себя уже выучил и знает прекрасно, что не заснёт, если позволит чему-то лишнему просочиться в голову.       А теперь, когда закрывает глаза, часто видит во сне закат. Яркий и светлый. Тот самый.       — Лу Гуан, давай! Второй день уже из дома не выходим, нужно жир растрясти.       Чен Сяоши говорит это практически каждый вечер. Лу Гуан давно привык и теперь с лёгкостью предугадывает, хочет ли Сяоши без всякой цели вытащить его на улицу или чего-то конкретного.       Гулять он не особенно любит. Просто не видит в этом смысла.       А Сяоши каждый день из ателье рвётся, будто мёдом ему намазано. И нет бы самому сходить, так он Лу Гуана на это подбивает. И зачастую, кстати, успешно.       Может, у него из-за этих способностей ещё и дар убеждения появился?       Потому что иначе Лу Гуан не в состоянии объяснить, каким образом его, разморенного скукой, вообще смогли вывести на свежий воздух.       Тем вечером на улице стояла практически оглушительная тишина.       Знаете, когда хорошо с человеком, появляется иногда такое спокойное ощущение, будто вы с ним одни-единственные в целом мире остались.       Сяоши как раз щебетал что-то насчёт такого и рассказывал, что сделал бы первым делом, если бы люди исчезли. А Лу Гуан, сколько ни ломает голову, не может вспомнить, что же там у Чэн Сяоши за планы и на сколько они грандиозны.       Он просто смотрит на его лицо, подсвеченное последними лучами солнца, и сам себе думает, что не видел ничего прекраснее. Счастливый Сяоши улыбается, мягко прищуривая янтарного цвета глаза, и у Лу Гуана теплеет в груди.       Ради этого вида он готов пойти за ним куда угодно, пускай даже еле переставляет ноги.       Они бредут вдоль набережной и слышат, как внизу о камень с тихим шумом ударяются волны. Море зеркальное. Оно с точностью повторяет ржаво-золотое полотно небес, так что эстеты вроде Чэн Сяоши получают двойной удар в сердце. Ну или где там чувство прекрасного зарождается?       — Сфоткаемся?       Сяоши явно принадлежит к числу людей, которые делают что-то прежде, чем подумать. Ещё до того, как слова срываются с губ, оформляясь в вопрос, он уже держит телефон наготове и направляет его на Лу Гуана.       Несколько секунд настраивает яркость и ракурс.       Лу Гуан стоит неподвижно, хотя к фотографиям, вообще-то, особой страсти не питает.       Иногда ему даже как-то неправильно становится от осознания, сколько неприятных вещей в компании Чэн Сяоши становятся приемлемыми.       Выходить из дома, когда не хочется. Улыбаться ради снимка в галерею, хотя как будто и не обязательно. Молча терпеть, пока Сяоши сделает ещё с десяток кадров и взволнованно задерживать дыхание, когда приобнимает за плечи, чтобы запечатлеть совместный.       А потом вспомнить, ради чего.       Увидеть рядом с собой довольного Чэн Сяоши, который сдувает волосы со лба и просматривает снимки.       Увидеть его нежные глаза, горящие куда прекраснее, чем сотни таких же закатов.       Позволить ему привалиться к плечу, а то и вовсе завалиться так, что самому стоять трудновато.       Всё это для Сяоши.       Всё, что Лу Гуан когда-либо делал.       Они становятся рядом с чугунным заборчиком, а позже опираются на него локтями и вдвоём смотрят на воду. Плевать, что на рукавах останется грязь. Плевать, что мёрзнут локти.       Главное — они вместе.       Сейчас и, как надеется Лу Гуан, на нескончаемо долгие годы в будущем.       Посвятить кому-то свою жизнь, оказывается, совсем не тяжело. Сначала это окрыляет, и ты думаешь, что в одно касание свергнешь горы и осушишь моря. А потом в дверь непрошенными гостями заваливаются тревога и страх, и ты начинаешь понимать, как трудно отбросить навязчивые мысли и вернуться в то приятное состояние из самого начала пути.       Переживаний слишком много. Они съедают с головой.       Времени так мало… Вдруг жизни нам не хватит?       Такие разные… Вдруг поссоримся однажды и все мосты за собой пожжём?       Вокруг полно опасностей… Что, если однажды они заберут у него Чэн Сяоши? Нагло похитят, и как потом искать? Хватит ли сил вернуть его назад?              — Лу Гуан, — тихо зовёт Сяоши и в догонку пихается плечом, будто ритуал обязательный, чтобы с людьми общаться. — Представь на минутку, что все люди исчезли с концами. Только мы остались. Вдвоём. Что бы ты тогда сделал?       Жил бы как раньше.       Ты и есть мой мир, Чэн Сяоши.       Это он только думает, и в мыслях всё получается так легко, как детская задачка по арифметике. А вот на словах Лу Гуану ответить нечего. Не время это говорить. Пока ещё не нужно.       — И Цяо Лин? — прочистив горло, спрашивает, когда молчание сильно затягивается.       Спрашивает и упрямо смотрит вперёд. Туда, где солнце тонет в солёной воде за линией горизонта. Туда, куда стремятся птицы. Где покачиваются белые катера и яхты.       Сяоши стучит по перилам длинными пальцами и заходится в приступе заливистого смеха. Понимает, что Лу Гуан уходит от ответа. Он всегда всё понимает, просто время от времени может притворяться слепым и глухим, если сильно хочется. Если чувствует, что Лу Гуану это нужно.       — Перестанем платить аренду? — подхватывает, успокаиваясь. И Лу Гуан со всей серьёзностью подтвержает.       — Перестанем.       Небо постепенно становится лазурным, вода внизу тоже темнеет, а они так и стоят, заглядываясь на чарующие виды.       Лу Гуан начинает мёрзнуть, и Сяоши, замечая, становится к нему ещё ближе, потому что уходить никто уже не хочет. Простой закон подлости: не можешь заставить себя начать, а, увлёкшись, никак не выходит закончить.       Там, где встречаются день и ночь, всегда есть мы.       И мы будем здесь вечно, если только получится.       — А знаешь, я бы, наверное, ничего не стал менять, — заявляет вдруг Чэн Сяоши и снова смеётся, когда видит озадаченное лицо Лу Гуана. — Поскучал бы денёк по хозяйке. По Шань-Шань с Дун И. Потом всё равно отпустит.       — Балбес, — беззлобно выдыхает Лу Гуан. — Это же не твоём характере.       — Ой-ой, много ты понимаешь, — Сяоши кривит рожицу и вперивает взгляд на поверхность воды, пошедшую рябью.       С его-то непоседливостью и не попытаться что-либо изменить? Даже звучит смешно, так что Лу Гуан не берёт эти слова во внимание.       Чэн Сяоши болтливый, как ребёнок. Он постоянно дребезжит где-то на фоне, и Лу Гуану даже не всегда нужно поддерживать разговор, достаточно просто слушать. Темы Сяоши генерирует с абсолютным рандомом, так что угнаться за полётом его мыслей бывает непросто.       Лу Гуан привык.       Чэн Сяоши не был бы собой без этой неразберихи в голове и сумбура в речи.       — Хочешь скажу, что бы я на самом деле сделал? — он хитро улыбается и ударяется в разъяснения ещё до того, как Лу Гуан успевает ответить. — Если все исчезнут, то нам придётся держаться вместе, чтобы жить. И поругаться не сможем, и уйти тоже не получится. Ну, можно, конечно, попробовать, но вдвоём всё равно веселее, да? А то ты совсем одичаешь. Знаю я тебя, засядешь в какой-нибудь угол, книгами обложишься и так и будешь сидеть, пока еда не кончится!       Сяоши тараторит, отчего невольно складывается впечатление, будто за словами, которые он произносит, гонится волна таких же. И, если не поторопиться, прихлопнет, тяжело ударив сверху.       А Лу Гуан, вникая, думает, что никакой выдуманный апокалипсис ему не нужен, чтобы признать исключительную ценность Чэн Сяоши.       Он такой один на свете.       Единственный человек, о доверии к которому никогда не придётся жалеть.       — Закрой уши, — говорит вдруг Сяоши и тут же сам тянется, чтобы осуществить задуманное.       — Зачем это? — Лу Гуан лениво отстраняется, но Чэн Сяоши сильнее и выше. Он снова ловит непонятную смешинку, улыбается, невинно смотрит в глаза, но всё равно наседает всем весом, зажимая Лу Гуана между собой и холодным ограждением.       Сяоши настоящий бесстыдник, а на Лу Гуана у него явно имеются какие-то нездоровые виды. Сколько раз он уже проделывал с ним нечто подобное? То заломает в шутку, не больно, но ощутимо скручивая руки. То поднять попытается. То наступает так решительно, что Лу Гуану только и остаётся пятиться к стене до упора.       В автобусе, бывает, за место чуть ли не дерётся, а потом усаживает туда Лу Гуана и не даёт подняться. Часто они, как дураки, на одном сидении теснятся, и Сяоши ногу Лу Гуана своими окольцовывает, чтобы не вставал.       А на странные взгляды в их сторону ухмыляется так, словно черти внутри сидят, и то тянется Лу Гуана за щёку ущипнуть, то волосы взъерошить.       И Лу Гуан к этому спокойно относится, потому что для них обоих поползновения Чэн Сяоши давно уже стали нормой. Но людям ведь этого не объяснишь.       Однажды Сяоши даже предлгает перевезти их фотоателье в Таиланд, а Лу Гуан, хоть убейте, в упор не понимает, почему именно туда, а не, скажем, на соседнюю улицу? От прямого ответа Чэн Сяоши увиливает, щебечет что-то про инфраструктуру и красивые виды, а ещё слёзно умоляет никого об этом не спрашивать.       А Лу Гуану-то что за дело? Он и забывает послушно, потому что работы в последнее время непочатый край, и отвлекаться просто не получается.       — Чэн Сяоши! Прекрати, — Лу Гуан не оставляет попыток воззвать к чужой совести, но кабинет этот пустует практически круглый год, так что неудивительно, что никто не отвечает.       Сяоши прижимает ладони Лу Гуана к ушам и накрывает своими, чтобы уж точно ничего не услышал. И работает на отлично, потому что Лу Гуану слышно лишь шум воды, который обычно доносится из ракушки, если приложить к ней ухо.       — Что ты делаешь?       Щёки у Чэн Сяоши слегка пунцовые, а в глазах Лу Гуан видит собственное отражение, и ему правда кажется, что этот парень с покрасневшими от смущения глазами и беспорядочно колышущимися светлыми волосами совершенно на него не похож.       Чэн Сяоши тем временем опять принимается бормотать, и Лу Гуану приходится опустить взгляд, чтобы постараться прочитать по губам.       Я…       Тебе… Тебя?       Что же там такое? Никак не выходит расслышать.       Лу Гуан хочет выпутаться из чужих рук, чтобы нормально разобрать слова, но Сяоши, предвидев попытку, давит чуть сильнее.       Он пристально смотрит Лу Гуану в глаза и говорит, говорит, говорит…       Последние солнечные лучи как-то особенно ярко бликуют в его волшебных глазах, и длинные ресницы трепещут взволнованно, словно бабочки.       Лу Гуану кажется, что предназначенные ему слова, которые звучат сейчас для кого угодно кроме, важны настолько, что ни один секрет Ватинской библиотеки не сможет затмить их значимость.       — Чэн Сяоши, — шепчет он, прося, нет, умоля, опустить руки и дать ему, наконец, послушать.       Что, если Чэн Сяоши прощается? Что, если собирается уехать в этот свой Таиланд и говорит ему об этом только теперь? Только так, потому что сам до смерти боится.       Спереди и сзади мелькают огни большого города, в небе высится полумесяц, на улице становится ещё холоднее.       Но руки у Сяоши горячие, а на губах тёплая полуулыбка, чувственная и трогательная.       И даже несмотря на беспокойство, Лу Гуан чувствует себя так уютно, что полностью уверен: его сердце расколется вдребезги, если речь Чэн Сяоши окажется не такой нежной и сокровенной, как выглядит.       — Ну как, ты меня понял?       Когда Сяоши отстраняется и отходит на несколько шагов, Лу Гуана пронизывает холод. Согретые чужим теплом ладони моментально остывают и, словно защита от ветра внезапно исчезла, под одеждой зарождается неприятная прохлада.       Чэн Сяоши засовывает руки в карманы и, как ни в чём не бывало, возвращается к созерцанию догорающих небес. Вид у него гордый, словно мечта исполнилась.       А Лу Гуан так и стоит спиной к красотам природы, без утайки разглядывая профиль Сяоши и гадая, погружаясь всё глубже.       Что же это?       Что это такое?       Время неумолимо бежит вперёд, и совсем скоро ночь накрывает небо чёрными крыльями. На тёмном полотне ещё ярче сверкает лунный серп, и алмазной мазаикой мерцает россыпь серебристых звёзд.       — Жаль, что камера так не передаст, — с сожалением произносит Чэн Сяоши, и до Лу Гуана не сразу доходит, о чём тот вообще говорит.       Он-то в сторону горизонта больше не смотрит, словно огромная Солнечная система внезапно сужается до размеров Сяоши. И на небо ему наплевать, и на воду, будь там хоть НЛО с зелёными пришельцами, хоть корабль-призрак с одноногим капитаном и командой мертвецов.       Что в этом мире может быть удивительнее Чэн Сяоши? Интереснее? Важнее?       — Лу Гуан, — тихонько зовёт Сяоши и, повернув голову, заискивающе улыбается. — Я сказал, что люблю тебя.       Лу Гуан тоскливо опускает голову.       Конечно, Чэн Сяоши имеет в виду совсем не то, что ему действительно хочется услышать.       — Да. Я тоже ценю нашу дружбу.       Боковым зрением он замечает, как Сяоши озадаченно поворачивается и, забавно склоняя голову, осторожно протягивает руку.       — Нет, — мягко, но настойчиво возражает, отчего-то вновь опуская раскрытую ладонь. — Ты меня неправильно понял. Это, конечно, тоже, но я собирался сказать другое.       Лу Гуан прикрывает глаза и открывает рот, собираясь что-то ответить, но Чэн Сяоши пресекает попытку на корню.       — Погоди. Сначала послушай, — просит он и разворачивается к морю спиной, облокачиваясь на невысокий забор. — Сказать по правде, только что я пересказывал тебе новое меню из доставки. Боялся, что не услышишь.       — Не услышу чего, Чэн Сяоши? — хрипло переспрашивает Лу Гуан, а самому кажется, что голова вообще не на месте.       Разве такое возможно?       — Дай мне сказать, ладно? — усмехается Чэн Сяоши, выглядя при этом так, будто ему ни капельки не страшно. — Лу Гуан, ты помнишь, когда мы впервые встретились?       Лу Гуан едва удерживается, чтобы не назвать точные дату, место и время, но Сяоши ведь попросил молчать, так что он заталкивает слова поглубже и покорно дожидается от него продолжения.       — Уже тогда мне показалось, что есть в тебе что-то такое, чего я раньше не видел.       И что же? Разбитый нос? Упавшая камера?       Скажи это, Сяоши. Скажи.       — Ну, что-то эдакое… Не знаю, как объяснить, — Чэн Сяоши, однако, никогда и не обладал красноречием. — Короче говоря, это «что-то» заставило меня забыть и о баскетболе, и обо всём остальном.       Лу Гуан не говорит ни слова, нервно пристукивая ногой. Сяоши хочет сказать так много, что невольно путается в словах и, не закончив одну мысль, начинает говорить о другой.       Волнуется. Пытается храбриться, прятать, но всё равно ведь проскальзывает это зудящее покалывание в груди.       — А потом ты как-то сразу стал для меня интереснее всех знакомых, — признаётся Чэн Сяоши. — Мне уже не хотелось так часто встречаться с ними на площадке. Я хотел быть с тобой.       Они, как две половины одного целого, не могут существовать друг без друга, да и вряд ли когда-то могли.       — Мы вдвоём через столькое прошли, — негромко продолжает Сяоши. — Мне кажется, это не странно. Просто ты всегда рядом. Присматриваешь за мной, помогаешь. С твоим появлением даже Цяо Лин сместилась на второй план, хотя мы и знакомы с детства. Считай, всю жизнь вместе провели. Я её тоже люблю, но к тебе это чувство совсем другое, непохожее.       — Какое? — с трудом выдавливает Лу Гуан.       — Сильное. Будто хочу прожить с тобой вечность, — твёрдо заявляет Чэн Сяоши, подкрепляя слова уверенным кивком. — И жизни мне кажется совсем мало, и я всё чаще хочу отказаться от прыжков по фоткам, потому что это опасно для нас обоих.       О, да. Лу Гуан согласен с его словами. Согласен, что миссии в последнее время совсем из ряда вон, а у Сяоши после них всё чаще и чаще наблюдаются головные боли и либо бессонницы, либо кошмары.       Лу Гуан со своими побочками справляется сам, он уже привык так жить. Но за Чэн Сяоши сердце каждый раз болит так, словно когтями терзают и выдернуть стараются. И в каком месте опасность грозила им обоим?       Единственным, кто рисковал и подставлялся, всегда был Сяоши.       — Я поэтому спросил тебя про этот апокалипсис, — неловко улыбаясь, говорит он. — Подумал просто, что если вдруг потеряю всех близких, то сначала, может, и вознесусь от боли, но потом пройдёт. Всегда же проходит. А вот без тебя не смогу. Лу Гуан, я умер бы от тоски, если бы ты исчез.       Лу Гуана это поражает по самое не хочу. Он вскидывает голову и несколько мгновений смотрит на Чэн Сяоши ошалелым взглядом. Для него это чувство знакомо, словно та самая въедливая песенка из рекламы, которую невольно запоминаешь на долгие годы. Но из уст Сяоши это звучит…просто поразительно, ново, необычно и так приятно, что хочется разбежаться получше и взлететь, взмахнув крыльями.       Чэн Сяоши объясняется ему в любви.       Говорит, что не смог бы без него.       Говорит, что не прочь целую жизнь провести рядом друг с другом.       Лу Гуан протягивает руку и несмело дотрагивается до чужого запястья.       — Почему только сейчас сказал? — интересуется с явно слышимым в голосе придыханием, а кожа под пальцами такая бархатная и тёплая, такая гладкая и нежная, что хоть сейчас целуй, пока губы не начнут саднить.       Чэн Сяоши несколько раз медленно моргает, с каким-то заторможенным вниманием глядя на собственную руку, зажатую в ладони Лу Гуана. А потом, другой почёсывая затылок, смущённо посмеивается.       — Сегодня ты не такой хмурый, вот я и решил, что момент настал.       Фраза повисает в воздухе и медленно растворяется. Её отголоски ещё долго трепещут в их сердцах, но оба хранят молчание.       Сяоши — потому что сказал всё, что рвалось наружу, а Лу Гуан — потому что понятия не имеет, какие слова подобрать, чтобы ответить.       Сказать, что он тоже? Тоже всё это чувствует и с ума друг по другу они сходят вместе. Тоже над миссиями трясётся и всё реже позволяет себе отвлекаться на что-то постороннее, чтобы с Чэн Сяоши ничего не случилось. Тоже места себе не находит. Тоже боится.       Тоже любит.       От одного этого слова, скользнувшего в сознании лёгким потоком тепла, покалывает в затылке, и кончики пальцев совершенно немеют, не желая двигаться.       — Замёрз? — замечая, спрашивает Сяоши и тут же аккуратно освобождается от хватки Лу Гуана. — Пойдём тогда?       А Лу Гуан не может так просто всё это оставить. Он ведь так ничего и не сказал, оставил Чэн Сяоши наедине с его признанием и даже не попытался показать ему однозначной реакции. Только оголённые нервы, которые, словно провода, до сих пор сочатся током.       Лу Гуан не привык говорить. И действовать, вообще-то, тоже не шибко уж любит.       Ему по нраву спокойствие и размеренность, но куда там Сяоши понять, что это за слова такие диковинные?       Зато с ответственностью Лу Гуан знаком до мельчайших подробностей, и она ни на толику его не пугает. У него всё чётко, всё организованно. Всё всегда согласно графику и по всем канонам.       Сегодня Чэн Сяоши уже вложился в их будущее, а что же сам Лу Гуан? Так и будет медлить?       Вот же она, судьба. Сама просится в руки, достаточно лишь раскрыть объятия ей навстречу.       Разве не он первый понял, что относится к Сяоши не совсем так, как принято относиться к друзьям? Не он просыпался каждый раз, когда Сяоши вставал посреди ночи от очередного кошмара? Разве не он задерживал на нём взгляд дольше положенного, чтобы убедиться, действительно ли всё в порядке? Не он готов был отказаться от многих миссий и обречь десятки людей на гибель, лишь бы Чэн Сяоши не потонул в этом болоте окончательно?       Так почему сказать об этом сейчас так трудно?       — Чэн Сяоши, — на пробу зовёт его Лу Гуан и сам удивляется, что голос звучит так незнакомо и чуждо. Вибрирует, перекатывается и смущённый до невозможности, аж горло сдавливает.       — Можешь ничего не говорить.       Сяоши знает его от и до, хотя Лу Гуан ни за что не назвал бы себя открытым человеком, которого легко узнать, прочитать и запомнить. Да и Чэн Сяоши на это не один день потратил, так что его успеху остаётся только завидовать, в темноте кусая локти.       Сколько раз Сяоши пытался говорить с ним и натыкался на колючее молчание? Сколько раз выпытывал о прошлом, без раздумий преподнося своё в доверчиво раскрытых ладонях?       Лу Гуан давно сбился со счёта, как много раз Чэн Сяоши старался вылепить из их отношений что-то нормальное, близкое к общепринятому.       Проблема всегда крылась в них самих. В том, что они оба не подходили под стандарты, а со сверхспособностями и вовсе оказывались вне мира, вне общества. Зато оставались друг у друга единственными. Зато друг для друга всегда были приоритетом.       И хотя бы сегодня Лу Гуан может уступить Сяоши и поговорить с ним разок так, как тот этого заслуживает. Честно и открыто, потому что в Чэн Сяоши человеческого явно больше, чем в нём. Потому что он упрям и добр, и не дай бог кому-то позариться на этот лучик и попытаться выдернуть перо из его ангельских крыльев. Лу Гуан этого человека задушит собственными руками и даже глазом не моргнёт.       Лу Гуан для Сяоши что угодно сделает. И даже говорить научится заново, чтобы ответить-таки на признание и показать, что Чэн Сяоши не одинок в своих чувствах. Никогда больше не будет.       Если это падение, то кто из них упал первым?       — Чэн Сяоши, — снова зовёт его Лу Гуан, отталкиваясь от холодного железа и моментально теряя опору.       Ноги несут его сами, бросают навстречу Сяоши и тут же слабеют, будто одним этим движением сделали всё, что могли.       А Чэн Сяоши послушно застывает на месте и виновато опускает голову, хотя достаточно лишь единожды заглянуть в серые глаза Лу Гуана, чтобы заметить их трепетное сияние. Но Сяоши всю свою уверенность, кажется, уже исчерпал. Сделать-то он сделал, а вот подумать над этим, как всегда, забыл.       Но чувства ведь не исчезают, если сказать о них вслух?       Если Лу Гуан прямо сейчас скажет, что хотел бы подарить Сяоши всю любовь, на которую способен, это ведь не перестанет быть правдой?       Даже если не обдумать слова как следует. Даже если поспешить и немного поторопить события. Даже если признаться бессвязно, клейким комом из длинных предложений.       Разве сердце от этого перестанет радостно клокотать где-то в области горла?       — Сяоши, — тихо проговаривает Лу Гуан и улыбается. Не может не улыбнуться, потому что Чэн Сяоши похож на нашкодившего щенка, от вида которого испытываешь умиление, не злость.       — Всё может быть как раньше, — на выдохе отвечает Сяоши. — Мы можем остаться друзьями, если ты этого хочешь. Только…       Не оставляй меня.       Пожалуйста, не оставляй.       У Чэн Сяоши бардак в голове, но так нежно на сердце, что он совсем не хочет ссориться из-за своей внезапности. Он просто хочет Лу Гуана рядом с собой и даже если бы получил шанс заново прожить этот день, ничего не стал бы менять.       Пускай тысячи фотографий пронесутся через всю его жизнь, но в каждой он будет снова и снова признаваться Лу Гуану на этом мосту, не взирая на последствия.       — Мне всё равно, кем мы будем друг другу, — говорит Лу Гуан, и голос его уносится к тёмному горизонту. — В этой жизни… В десятках других… Чэн Сяоши, я хочу быть вместе с тобой.       Я исчезну только тогда, когда исчезнешь ты.       Я буду защищать тебя до последнего момента.       Я буду любить тебя вечно.       В этом мире ничего больше не имеет значения. Я всегда буду там, где есть ты.       — Ты незаменим, Чэн Сяоши, — тихим шелестом продолжает Лу Гуан, не осмеливаясь протянуть руку. Его хватает только на слова, а иначе разойдётся по шву да и свалится прямо здесь, успей только ладони подставить. — Спасибо, что…       Спасибо, что вырос достаточно сильным, чтобы перенести насилие и смерть внутри фотографий и не потухнуть.       Спасибо, что дал возможность повстречать тебя такого в нашем настоящем.       Столько всего Лу Гуан пытается вложить в это короткое слово, но в итоге его замыкает, как заевшую клавишу, и ветер снова заводит тоскливую песню, пронизанную ночной прохладой.       Он опускает голову и крепко стискивает зубы. Так много нужно сказать, но так ничтожно мало получается. Так хочется пересилить себя, чтобы коснуться тёплой кожи, но так внезапно проявляется осторожность.       Как будто оба они из стекла.       Как будто разобьют друг друга, выронив из вспотевших пальцев, если продолжат клепать эти длинные речи, хотя кристально ясно, что ни у одного не выходит достойно.       Они способны возвращаться в прошлое. Чэн Сяоши прыгает в фотографии, а Лу Гуан видит, что происходит в них следующие двенадцать часов. Они всегда наперегонки со временем, готовые исправить чужие ошибки и спасти тех, кого получится. Кто мог подумать, что самым сложным окажется сойтись всего лишь в трёх коротких словах, в одной отрывистой фразе?       Я тебя люблю.       Я…       Люблю…       Тебя…       Лу Гуан делает глубокий вдох, будто собирается нырнуть на самое дно, и длинно выдыхает, с трудом размыкая губы. Он это скажет. Возьмёт и скажет прямо сейчас.       — Я-       Но у Чэн Сяоши лимит бездействия, очевидно, зашкаливает. Ему вся эта размеренность чужда, а ждать он и вовсе никогда не умел. Лу Гуан должен был взять это в расчёт, должен был включить голову и весь царивший в ней беспорядок вернуть обратно на полки. Должен был соображать быстрее и чуть расторопнее шевелить языком.       Но, как Чэн Сяоши однажды подметил, даже со своей способностью Лу Гуан не мог видеть всё. Сяоши тогда сказал, что надежда умирает последней. Сказал, что всё равно попытается снова и, возможно, сам того не сознавая, озвучил отличный жизненный девиз — хоть сейчас бери и пользуйся.       — Если трудно, то не говори, — Лу Гуан спотыкается глазами о его невозможно тёплую улыбку и, хвала небесам, не видит там ни намёка на грусть. Это просто Сяоши. Слегка взбудораженный, слегка растерянный. Слишком очевидный, когда пытается скрыть свои волнения, но от того ничуть не менее нуждающийся в Лу Гуане, его тихом сочувствии, безоговорочном понимании и молчаливой поддержке. Это привычный ему Чэн Сяоши, его Чэн Сяоши, который произносит мягкое «я подожду» и выглядит при этом так довольно, ярко и счастливо, что будь он собакой, точно вертелся бы неугомонной юлой. Что ж, актёрская игра не совсем его конёк, и не стоит удивляться, что Чэн Сяоши в итоге уносит с курса и он безбожно переигрывает.       Лу Гуан в очередной раз закрывает рот и слегка поджимает губы. В чёрных глазах Чэн Сяоши отражаются звёзды, но сам он сияет куда заметнее и тревожит своим безупречным видом тоскливое сердце, что мается в груди, точно в золотой клетке.       Неужели без слов они не знают сердца друг друга?       Неужели этим чувствам, сквозящим между ними даже в повседневной жизни, нужно подтверждение? Правда ли так необходимо сплести из них звук и сыграть получившуюся мелодию, расставшись со страхом?       Лу Гуан опускает голову и бездумно пялится на асфальт. Ему словесное подтверждение ни к чему. Он знает, что его любовь к Чэн Сяоши куда крепче того, что люди обычно вкладывают в это трудное слово. Со своей аналитической стороны, которая работает сейчас на последнем издыхании, он также уверен, что Сяоши, возможно, ценит его даже сильнее, чем дорожат друг другом супруги. Он об этом часто щебечет, уже и не разобрать, в какой момент шутки превращаются в правду.       Тому, что есть между ними, невозможно не уделить внимание. Нельзя это не заметить или просто проигнорировать, чтобы вернуться к более важным делам.       Действительно неважно, кем они друг другу приходятся, соседями, друзьями или чем-то большим, — любовь наполняет каждое действие, каждое движение.       Она в холодных вечерах, когда от усталости Лу Гуан засыпает за чтением, скрючившись на диване, и Чэн Сяоши заботливо укрывает его пледом, возвращая книгу на место.       Она в тёмных дождливых ночах, когда Сяоши видит очередной кошмар, а Лу Гуан не может спать и, спустившись, гладит его по голове, пока складка меж бровей не разгладится.       Она во взглядах Цяо Лин и Сюй Шань-Шань, когда они замечают, с какой лёгкостью Чэн Сяоши заваливается на Лу Гуана с телефоном в руках или, сидя за столом, без задней мысли закидывает на него ногу.       Она в вымытой посуде, в заправленной кровати, в политых цветах, в приготовленной на двоих еде, в бесконечных вопросах о самочувствии и в постоянном «отдохни, если устал, я сам всё доделаю».       И её, наверное, все уже успели заметить, переварить и принять как должное.       Все, кроме самих Лу Гуана и Чэн Сяоши.       Это просто привычная им жизнь, которая не имеет ни названия, ни подтекста. Это каждый их день, проведённый вдвоём и наполненный инстинктивной заботой друг о друге.       Лу Гуан не может остановить собственные мысли, но ещё хуже то, что он понятия не имеет, что конкретно пытается обдумать. Над чем его мозг так отчаянно продолжает корпеть, если глаза давно уже видят чёткую картину? Вот же она, на ладони. Вырисовывается спешными мазками, когда Чэн Сяоши тянет его за рукав и приговаривает, что у воды становится дико холодно, а Лу Гуан легко простывает, так что им срочно пора возвращаться обратно в фотоателье и перекусить чем-то обязательно вредным.       Лу Гуан соглашается, хотя не то чтобы у него есть выбор.       Он гадает, что изменится между ними, если сейчас он возьмёт Чэн Сяоши за руку и переплетёт их пальцы?       Наверное, ничего.       Наверное, всё, что могло, уже изменилось.       И с этим выводом Лу Гуан снова принимается корить себя за отсутствие инициативы. Что с того, что Чэн Сяоши видит его насквозь и прекрасно понимает все невысказанные слова? Что с того, что он сам в полной мере осознаёт их серьёзность?       Чэн Сяоши заслуживает нежности. Он заслуживает, чтобы с ним говорили на равных, честно, без умалчиваний и душащих смущений.       Чэн Сяоши — их общее сердце, за двоих дышащее жизнью и пылающее надеждой. Кто знает, в каких забытых богом местах мог оказаться Лу Гуан, если бы не отхватил однажды эту долю человеческого, на которую так и хочется заявить права?       Лу Гуан в курсе, что ни одного человека не в состоянии терпеть рядом с собой так долго. Он многое смыслит в себе и своих недостатках. А их у него, кстати, полно, даже признавать стыдно.       Лу Гуана уж точно нельзя назвать подарком. Большую часть времени он угрюмо молчит, пряча нос за очередной книжной обложкой. О себе рассказывать не любит, болтать непойми с кем о всякой чепухе тоже не блещет желанием. Работу свою выполняет хорошо — за это его фотографию хоть сейчас можно на доску почёта повесить. Да только Лу Гуан её сдёрнет быстренько, пока никто не смотрит, потому что слишком уж дорого такая слава обходится.       Фотоателье он действительно любит. По-настоящему, искренне. Как и везде, там бывают трудные дни, которые нужно просто пережить, но в остальном… Там и камера его драгоценная, которую Сяоши вечно норовит не в тот угол всунуть. Там растения, за которыми они оба стараются ухаживать. Там их комната, в которой было и плохое, но хорошего больше. Там диван, на котором если уснуть, шея потом весь день болеть будет. Там Цяо Лин, которая иногда на ужин заглядывает, или дело новое им подкидывает.       Там Чэн Сяоши.       Причина, выделенная среди всех жирным шрифтом, десятки раз обведённая маркером. Сяоши в каждом воспоминании, в каждой прошедшей неделе и каждом новом дне. Он — вечное, постоянное. То возится в проявочной, то откисает на диване после тяжёлой смены, то сопит в свою подушку на нижнем ярусе кровати, то бесцельно меряет шагами коридор.       Лу Гуан сам по себе одиночка, ему люди ни к чему. Он и новые знакомства заводит с неохотой, и старые поддерживает без искры во взгляде.       Но когда он с Сяоши…       Когда он с ним, в глазах не просто всполох, в них жерло вулкана с адово горячей лавой. В них рождается сверхновая, и плавится, оставляя красочные волны, сияние, похлеще северного.       Перед Чэн Сяоши не жалко раскрыть объятия.       Для него можно вытрясти и душу, если попросит. Или, если ему это будет нужно.       И это сбивает Лу Гуана с толку. Почему пойти на смерть ради него легко, а открыть рот и связать парочку дельных предложений, мягко говоря, не очень?       И дураку же понятно, что Чэн Сяоши, пускай и мелет языком, всё равно хочет услышать от него правду. Не хотел бы — не стал говорить. И правда ему нужна едкая, въедливая, как запах ацетона, чтобы без преукрас, без намёков, такая, какая есть.       — Что в Таиланде? — Лу Гуан снова приходит к началу и снова начинает издалека.       Они проходят мимо узких улочек, усыпанных магазинами, мимо ярких вывесок и красивых гирлянд. Практически за руку. Почти касаясь друг друга ладонями.       Почти не в счёт.       Лу Гуан делает судорожный вздох и хватается за запястье Чэн Сяоши, осторожно обхватывая его двумя пальцами. Движения совсем медленные, тягучие, как мёд, будто он змея, кольцами скручивающая добычу.       — А? — как-то чересчур громко переспрашивает Сяоши, взбудораженный то ли неожиданным прикосновением, то ли странным вопросом.       У него сердце стучит как бешеное. Лу Гуан чувствует, как оно пульсирует, как кровь бежит по нитям вен аккурат под его пальцем.       — Глупый, — беззлобно, почти ласково, выдаёт он в ответ. — Спрашиваю, что там такого в Таиланде, что ты туда так рвался?       Чэн Сяоши пару секунд мнётся, неуверенный в том, что собирается сказать. А потом строит умное лицо и принимается убедительно кивать головой, будто он в этом знаток.       — Да ничего, — говорит он в итоге, смеясь невпопад. — Люди там хорошие. Лояльные. Ну, вроде как…       — Понятно, — Лу Гуан кусает губы. Чэн Сяоши такой дурак, когда пытается играть с ним в недомолвки…       Ясно ведь, в каком контексте в нынешних реалиях используют слово «лояльность».       Странно, что он об этом не подумал.       Ещё пару мгновений Чэн Сяоши шипит, как злая кошка, и волосы у него на затылке забавно топорщатся, будто кто-то над ними магнитом водит. Лу Гуан тянется было пригладить, но отдёргивает себя практически моментально. Насколько это теперь приемлимо?       — Понятно ему, — бурчит Сяоши, пряча стеснение, и продолжает ворчать себе под нос, пока они не выходят к парку, затемнённым пятном раскинувшемуся посреди улицы.       Город жив и ночью. Он дышит, горит часто бредовыми рекламными постерами, жёлтыми окошками атмосферных кофеен и чайных, радужным бумом ночных клубов и баров. Повсюду фонари, и с солнцем их, конечно, не сравнить, но Лу Гуану видно и то, как у Чэн Сяоши обворожительно краснеют уши, и то, как он время от времени проходится по нижней губе языком, и то, как глаза его бегают из стороны в сторону, но до его собственных, увы, не дотягиваются.       — Давай там сократим, — предлагает Лу Гуан, а парк впереди маячит такой умиротворяющей чернотой, что окунуться в неё хочется как можно скорее и глубже.       Едва свет перестаёт бить в глаза, а деревья смыкаются за их спинами, как Чэн Сяоши изворачивает запястье и цепляет Лу Гуана за пальцы. Он всегда был смелее. Сяоши прост как мир, в намёки он не умеет и, если чего и хочет, выражает это со всей своей искренностью. Если ему действительно нужно, то страх отступает. Чэн Сяоши сам гонит его прочь, цепляет строгий ошейник и держит у ног, бескомпромиссно натягивая повод.       Лу Гуан так не умеет.       Знает только, что действовать нужно сейчас. Говорить нужно сейчас, потому что потом будет уже поздно. Он не заставит Сяоши ждать так долго.       Одиннадцать шагов.       Лу Гуан даёт себе всего одиннадцать шагов, чтобы собраться, накопить достаточно сил, сдуться с одной фразой, но восполниться заново с тем, что последует дальше.       Потерпи ещё немного, Сяоши.       Я всё тебе верну.       Я дам тебе больше.       Пять шагов спустя грудь дрожит, а сердце колотится внутри так же утрированно, как показывают в мультиках. Оно свободной птицей рвётся наружу и яро протестует, когда Лу Гуан старается впихнуть его обратно, с долей паники сознавая, что его руку, зажатую в ладони Сяоши, нещадно атакует тремор.       Чэн Сяоши умело делает вид, что ничего необычного не происходит. Он в последнее время вообще подозрительно хорошо научился самого себя обманывать. Тараторит что-то про новую выставку в центре и хоть бы хны.       Чэн Сяоши даже во сне умудряется разговаривать, так что к восьмому шагу Лу Гуан всерьёз начинает беспокоиться о том, как бы так ненавязчиво прервать поток его бессвязной болтовни.       «Чэн Сяоши, мне надо кое-что тебе сказать».       «Чэн Сяоши, можешь минуту меня послушать?»       «Чэн Сяоши, помнишь, ты говорил-»       Нет. Нет, нет и нет. На последнем Лу Гуан обрывает себя сам. Пускай в девяносто процентах случаев он и использует по отношению к Сяоши слова, вроде «глупый», «балбес» и подобные, в действительности он ведь не считает его идиотом. По крайней мере, не настолько, чтобы не вспомнить, о чём говорил пятнадцать минут назад и кому клялся в любви, обещая вечность.       В итоге, так ничего и не придумав, Лу Гуан начинает задыхаться, когда счёт доходит до десяти. Во рту пересыхает, ноги идут непривычно, будто их сняли с кого-то ещё, а перед глазами мерцают нечёткие узоры.       Они до сих пор держатся за руки.       Чэн Сяоши до сих пор что-то рассказывает, заполняя тишину. Знает, что обоим неловко и даже мысли не допускает, что Лу Гуан взвалит на себя камень первым завести разговор и продолжать его до самого дома.       Одиннадцать.       Что бы ни произошло, он всё ещё помнит, что должен был считать.       Промежуток между одной и двумя единицами — тихая гавань, которая, по сути своей, не такая уж тихая. В пределах этой цифровой клетки Лу Гуан, хоть и с трудом, но всё ещё мог назваться хозяином в собственной черепной коробке. Это были его двенадцать часов: предопределённость, последовательность, ясность. А теперь они кончились.       И ничего дальше Лу Гуан попросту не мог разглядеть.       — Я тоже.       Он выпаливает эту глупость и в первые пару секунд не может даже сообразить, не забыл ли при этом использовать голос. Сяоши молчит. Город замолкает вместе с ним. Кажется, оба они что-то тяжело обдумывают и пытаются вытрясти однозначную реакцию из пакета доступных.       У Лу Гуана сердце падает в пятки, попутно вибрируя во всём теле целиком. Странное дело: куда же по итогу девается вся его хвалёная собранность, когда дело хоть немного, но касается Чэн Сяоши?       Что ты тоже, Лу Гуан?!       Додумай уже, пожалуйста, скорее!       Каким-то немыслимым образом Лу Гуан, который сидит в его голове и отдаёт команды, ловит точку связи с Чэн Сяоши, который всё-знает-и-понимает, но дразниться всегда любил и любит до сих пор. Лу Гуану не нужно видеть его ехидное лицо, чтобы распознать в голосе нотку лукавства, с которой Сяоши небрежно произносит вопрос:       — Что тоже?       А следующей фразой он сражает Лу Гуана без споров и апелляций.       — Ты же не любишь острое.       И, только гляньте на него, продолжает, как ни в чём не бывало, держать своего соседа-коллегу-друга (да зовите это как хотите) за руку.       — И давно ты такому научился? — недовольно ворчит Лу Гуан, потому что, очевидно, он на пути к тому, чтобы полностью облажаться.       И, видит бог, он отключит Чэн Сяоши интернет.       Сделает это сразу, как только они вернутся домой.       — Опять я виноват? — казалось бы, искренне недоумевает Сяоши. — Мне про эту забегаловку Цяо Лин вчера сказала, я бы и не вспомнил.       Чэн Сяоши хочет шагнуть дальше, но послушно замирает вполоборота, встретив сопротивление. Глаза у него шальные, весёлые, но при более внимательном рассмотрении оказывается, что они полны болезненного ожидания и жажды. До искр, до блеска.       — Еда здесь ни при чём, — вкрадчиво произносит Лу Гуан.       У него кончики пальцев ледяные, ничего не чувствуют. Сяоши поворачивается лицом и чуть наклоняет голову. Смотрит вдумчиво, цепко, с хищной чуткостью ловя на чужом лице малейшие переливы эмоций.       — Тогда?..       Не отрывая взгляда от усталых глаз Лу Гуана, он поднимает их сцепленные в замок руки, подносит ко рту и дышит тёплым воздухом. Выпутывает пальцы, прячет ладонь Лу Гуана в кокон из собственных рук, осторожно растирая остывшую кожу.       Лу Гуану не холодно.       Пока он смотрит на такого Сяоши… Пока они могут касаться друг друга не только телами, но в первую очередь душами… Пока Чэн Сяоши сквозь бесчисленные метры фотоплёнки смотрит на него в ответ…       Грудь горит, и в этом огне нет места страху.       — Я тоже, — одними губами повторяет Лу Гуан, позволяя себе на долю секунды прикрыть глаза. — …тоже тебя люблю.       Чэн Сяоши подаётся вперёд, своим лбом касаясь лба Лу Гуана. Его ладонь он так и сжимает в пальцах, подтягивая к крепкой груди. Под рёбрами гулко стучит сильное сердце.       — Я догадался, — довольно шепчет Сяоши, и его длинные ресницы трепещут. Лу Гуану хочется провести по закрытым векам кончиками пальцев.       И сейчас, спустя одиннадцать длинных шагов, растянувшихся в годы, он не отказывает себе в этом скромном проявлении ласки и мягкости.       — Хочу тебя укусить, — чуть погодя произносит Чэн Сяоши, подставляясь под чужие касания, словно изголодавшийся по вниманию щенок.       Лу Гуан ничего не знает о Таиланде.       Не может сказать ничего однозначного насчёт их будущего.       Не может предугадать, как они встретят завтра и кончится ли вообще сегодня.       Но он в курсе, откуда берётся это желание кусать, щипать и сдавливать. Читал однажды какую-то статью по психологии. Большую часть дня его окружают Чэн Сяоши и буквы, и, если не этим, то чем же ещё ему забивать больную голову? О чём ещё помнить?       И, медленно и скрипуче вспоминая всё то, о чём писали психиатры и психотерапевты, Лу Гуана топит с головой. У него в глазах один за другим вспыхивают яркие отсветы разорвавшихся на миллиарды звёзд галактик. В зрачках искрит, бликует и слепит. Чэн Сяоши — яркая комета, росчерком поделившая всю его жизнь на «до» и «после».       «До» без Сяоши уже не существует, «после» — ничего не останется.       К Лу Гуану все эти мысли приходят со свежим ночным воздухом, когда он делает глубокий вдох и видит перед собой истину. Ночь вокруг него наполняется звуками.       Лу Гуан не успевает подумать о том, что собирается сделать. Он просто наклоняется и быстро чмокает Чэн Сяоши в губы.       А у того глаза расползаются в две медные монетки, и улыбка вырисовывается чувственная, трогательная. Лу Гуан второй такой нигде больше не увидит. Остальные всегда будут для него недостаточными. С тех пор, как он впервые повстречался с Чэн Сяоши, в мире за пределами их фотостудии чего-то явно недостаёт.       — Захотелось, — Лу Гуан сдавленно прочищает горло, смущённо оправдывая свою выходку.       — И мне, — потворствует Сяоши, легко покачиваясь из стороны в сторону. — Ещё раз можно?       Лу Гуан награждает его хмурым взглядом, который в сочетании с красными щеками создаёт забавное, но противоречивое комбо.       Собственная копия в голове, которую он, вроде как, оставлял с утра за главного, качается по полу и отчаянно вопит прямо в ухо: «Почему должно быть нельзя?!»       Он хочет снова почувствовать тепло чужих губ.       Пускай даже на долю секунды.       Хочет опять ощутить электрический разряд тока, прошивший тело с головы до пят.       И поэтому поднимает руку, костяшками пальцев аккуратно убирая со лба Чэн Сяоши отросшие чёрные пряди.       — Да? — Сяоши вертит головой, подставляясь под касания, и Лу Гуан представить себе не может, что именно останавливает этот ураган в человеческом лице от того, чтобы не заурчать от удовольствия.       — Да.       Лу Гуан ждёт в ответ такое же короткое движение, как делал сам, но Чэн Сяоши жмётся к его губам жадно и голодно. И это заставляет добровольно отказаться от крыльев и сдаться на чужую милость.       Он даже не замечает, в какой момент хватает Сяоши за одежду, сжимая ткань в кулаке.       Лу Гуан падает, падает, падает, когда их языки сплетаются, но не разбивается, а продолжает парить. Выше облаков, в самой синеве таинственных небес, где ничьи загребущие руки не могут до них дотянуться.       В этом моменте оба они свободны, как никогда раньше.       Сейчас между ними нет ни трудных скачков во времени, ни гнетущей усталости, ни страшных ночных кошмаров.       Есть только крепко сцепленные ладони, согретые теплом друг друга, и припухшие губы, одичавшие в первом поцелуе, который они делят на двоих.       Восхитительный закат перетекает в такие же восхитительные сумерки, а из них становится ночью, заполненной звёздами. Каждое прошедшее мгновение врезается в память, вгрызается, как в арбузную мякоть, и только липкий сок стекает по подбородку.       Лу Гуан цепляется за Чэн Сяоши обеими руками и прячет лицо на его плече, где кожу щекочут выбившиеся из короткого хвоста волосы.       Время застывает.       И единственное, о чём хочется мечтать, чтобы стрелки часов прекратили вращаться и замерли.       Навсегда, если только это возможно.