Ложь, сотканная из лепестков

Он называл её "ангелом". Голос его дрожал от восторга, от какого-то болезненного благоговения, как у фанатика, нашедшего свою святыню среди руин. Каждый раз, когда он смотрел на неё, в его взгляде отражалась смесь обожания и одержимости. — Ангел... мой ангел, — почти благоговейно шептал он, запуская окровавленные пальцы в её густые, тёмные волосы, словно желая впитать её запах, её тепло, её сущность. Кровь на его руках была ещё тёплой. Она чувствовала, как она липнет к её коже. — Ты так пахнешь... — его губы дрожали, когда он прижимался лицом к её шее, вдыхая её аромат. — Как... как не испачканные кровью цветы. Такие, что растут в раю. Мошенница заставляла себя не дёргаться, не дрожать, не морщиться. Она научилась этому — терпеть. Терпеть его прикосновения, его извращённые, болезненно нежные ласки, его слюнявые поцелуи, оставлявшие следы, как ожоги. Всё — ради того, чтобы увидеть завтрашний рассвет. Она играла роль. — Я люблю тебя, — лгала она, глядя в его безумные, широко раскрытые глаза, в которых отражалась вселенская тоска и пугающая надежда. И он верил. О, как же он верил. Как ребёнок верит в чудеса. Как приговорённый верит в помилование. --- Он хотел её. Это было ясно, как утренний свет: по тому, как его руки дрожали, когда он гладил её бёдра — почти благоговейно, боясь сломать, испортить. По тому, как зрачки расширялись, когда она наклонялась за чем-то, обнажая шею или ключицы. Он был хищником. Но хищником, который боялся укусить. — Можно? — голос его ломался, как у подростка, — тихий, почти неслышный, будто он боялся даже желания. Мошенница каждый раз находила отговорку. — Я не готова... — У меня болит голова... — Давай завтра... И каждый раз он отступал. Просто кивал, прикусывая губу до крови, сжимал кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони. Иногда она замечала: кровь капала на пол. Он даже этого не замечал. — Конечно, ангел... я подожду... сколько угодно... Она не понимала. Не могла понять, почему это работает. Почему этот монстр, разрывающий людей на части, способный на самые жестокие убийства, вдруг становился таким... послушным? Как будто её слово для него — закон. --- Спать с ним было пыткой. Он не просто лежал рядом — он цеплялся за неё, как утопающий за спасательный круг. Обнимал так крепко, что у неё темнело в глазах. Его дыхание было горячим, прерывистым, он шептал бессвязные слова ей в ухо, иногда просто мычал, как животное. — Моя... моя... моя... — повторял он, будто заклинание, будто молитву, впиваясь пальцами в её кожу. Синяки от этих прикосновений она прятала под одеждой. Иногда он просыпался с криком. Диким, первобытным. Он резко садился, хватал нож, бросался к двери — глаза бешеные, ноздри раздуваются, всё тело напряжено. — Кто-то хочет тебя украсть! — шипел он, озираясь по сторонам, будто видел в тенях врагов. Она научилась успокаивать его. — Я никуда не денусь, — шептала она, гладя его по голове, по спине, по груди. Он обмякал, как раненый зверь. И каждый раз — верил. --- Он приносил ей "подарки". Мелочи, которые в его больной голове были символами любви. Разбитые часы. — Чтобы ты всегда помнила о времени, которое мы проводим вместе, — говорил он, прижимая их к её груди. Засушенная бабочка. — Она такая же хрупкая, как ты. Я нашёл её в саду. Она была жива, но не могла летать. Теперь она с тобой, навсегда. Однажды — окровавленное платье. — Я его постирал! — радостно сказал он, указывая на таз с розоватой водой. — Я думал, тебе пойдёт красный. Он такой... живой цвет. Мошенница натянуто улыбалась. — Спасибо... Он сиял, как ребёнок. Как будто она вручила ему медаль. --- Однажды он пришёл с цветами. Настоящими. Свежими, с каплями утренней росы на лепестках. Они пахли свободой. Жизнью. Тем, чего ей так не хватало. — Я хочу... чтобы всё было по-настоящему, — сказал он, не глядя на неё. Его голос дрожал, и это было необычно. Мошенница почувствовала, как по позвоночнику пробежал ледяной холодок. — Что ты имеешь в виду? — спросила она осторожно. Он поднял глаза. В них не было безумия. Только страх. Глубокий, по-настоящему человеческий страх быть отвергнутым. — Я знаю, что ты врёшь. Тишина. Она не знала, дышит ли. — Но... если ты скажешь "люблю" ещё раз... — он сжал цветы, и лепестки начали осыпаться, падать на пол, как капли крови. — ...Я, может быть, поверю. Она смотрела на него, на этого безумца, убийцу, ребёнка с искалеченной душой. Он стоял перед ней, ранимый и опасный. Мошенница открыла рот. И... --- — Конечно, я люблю тебя, — прошептала Мошенница. Её голос дрогнул — совсем чуть-чуть, словно ветер качнул занавеску, — и этого оказалось достаточно. Ровно столько, чтобы её слова зазвучали искренне. Ровно столько, чтобы можно было принять эту дрожь за волнение, за робость, за первую любовь. Маньяк замер. Он смотрел на неё, как будто увидел её впервые. Как будто до этого она была только мечтой, тенью, фантомом, а теперь — настоящая, живая. И любящая. Пальцы его медленно разжались. Цветы выскользнули из ладоней и рухнули на пол. Они рассыпались, будто взрыв — лепестки, белые, розовые, алые — как брызги крови. Конечно, он испачкал их. Просто тщательно отмыл, вычищал лепесточки щёткой, стирал пятна пальцами, до ссадин. Он поднял на неё глаза. Они были широкие, прозрачные, как стекло, и в них плескалась такая безмерная надежда, что на мгновение Мошеннице стало физически больно. — Тогда почему... — голос его дрожал, он схватил её за запястье, но не грубо — почти умоляюще, словно боялся, что она исчезнет. — ...ты не хочешь меня? Вопрос прозвучал тихо, но от него заломило виски. Словно воздух в комнате стал густым, тяжёлым, пахнущим гнилью и чем-то сладковатым, приторным. Мошенница почувствовала, как её внутренности сжались в ледяной, болезненный ком. Это должно было случиться. Это всегда случается. — Я... боюсь, — выдохнула она и опустила глаза, словно стыдясь, скрывая несуществующую невинность. На лице Маньяка что-то дёрнулось. Он будто на мгновение исчез, растворился — и вместо него возник мальчишка с разбитой игрушкой в руках. — Я тебя не обижу! — закричал он, голос его надломился, взвыл, стал детским, обиженным, потерянным. — Я же люблю тебя! Ты думаешь, я монстр?! Её сердце заколотилось, но она заставила себя быстро покачать головой. — Нет! Просто... я никогда... — пауза, вдох, дрожь в голосе — искусная, отрепетированная. — Я не была ни с кем до тебя. Он вздрогнул. Рот приоткрылся, будто она выстрелила ему прямо в сердце — не пулей, а чем-то мягким, священным. — Ты... ты чистая? — выдохнул он. В этом голосе было почти благоговение. Религиозный экстаз. Как будто он стоял у алтаря, и божество ответило ему. Мошенница кивнула. Зажмурилась. Зубы впились в щеку изнутри. Он опустился перед ней на колени. Осторожно, медленно, как будто боялся разрушить иллюзию. Обнял её за талию. Прижался щекой к её животу. — Я буду нежен, — бормотал он, его губы касались ткани платья. — Ты даже не поймёшь, когда это случится. Всё будет красиво. Как в сказке... Ты же мой ангел. Его руки дрожали. Колени тоже. Он был счастлив. Настолько, что почти сиял. А она стояла, как статуя, глядя в стену. И в голове звучала только одна мысль: Не блевать. Не блевать. Не блевать. --- Он готовился. Как к священному обряду. Как к жертвоприношению. Мыл руки — долго, с мылом, холодной водой, до покраснения. Мыл три раза — "на удачу", как он сказал. Вытирал их чистым полотенцем, специально принесённым ради этого. Постель застелил свежим бельём — розовое, с цветочками. Украденное. С чужим запахом, с чужой историей. Но теперь — "только для них". Он постирал его вручную, кипятил, сушил у огня. Натянул свою единственную чистую рубашку. Белую. Почти новую. Без пятен. Без дыр. Без крови. На него было страшно смотреть. Встал перед зеркалом. Говорил сам с собой: Ты красивый. Она должна видеть. Ты не чудовище. Ты принц. Она твоя. Навсегда. Он был торжественно спокоен. — Ты готова? — спросил он, подходя. Мошенница сидела на краю кровати. Спина ровная, взгляд в пол. Кулаки сжаты так сильно, что ногти прокололи кожу ладоней. — Да, — сказала она. Голос её был ровным. Он подошёл медленно. Осторожно. Сел рядом, как будто боялся её спугнуть. Его рука коснулась её платья, дрожа. — Ты такая красивая, — прошептал он. — Ты правда мой. Навсегда. Он начал расстёгивать пуговицы. Медленно. Почти трепетно. Его пальцы касались её кожи. И она закрыла глаза. Это просто грязь. Просто кожа. Просто касание. Это не настоящее. Это не я. Он целовал её шею. Плечи. Грудь. Бормотал: — Люблю... люблю тебя... теперь ты навсегда со мной... мы одно... А она мысленно считала до ста. Слушала, как его дыхание становится всё прерывистей. Как его слова теряют смысл. Как его желания затмевают реальность. И думала только об одном: Когда он уснёт. И как скоро она сможет смыть с себя его прикосновения. --- Он уснул, как ребёнок. Обнял её, уткнулся лицом в её грудь, и заснул с глупой, умиротворённой улыбкой на лице. Мошенница лежала неподвижно. Как труп. Как камень. Слушала, как замедляется его дыхание, как оно становится размеренным, глубоким. Прошёл час. Может, два. Потом — медленно, почти беззвучно — она высвободилась. Встала. Ноги подкашивались. Она пошла к умывальнику. И начала мыться. Холодной водой. Без мыла — потому что его не было. Только вода. Мыла руки. Грудь. Шею. Между ног. Мылась до тех пор, пока кожа не покраснела. Пока не появилась боль. Пока не осталась ни одной сухой части тела. Она не смотрела на своё отражение. Оно ей сейчас было не нужно. Только вода. Только движение. Только забыться. И вдруг — голос за спиной. Тихий. Сломанный. — Ты... пожалела? Она замерла. Пальцы дрожали. Капли стекали по щекам, по шее, по груди. Медленно — очень медленно — она повернулась. Он сидел. Сгорбленный. Глаза блестели, как у безумца. Но не злобой верой. Безумной, слепой, фанатичной. Она смотрела на него. И вдруг поняла, что может сейчас всё закончить. Что нож рядом. Что он открыт. Что можно — быстро. Но не сделала этого. Вместо этого — выпрямилась. Подняла голову. — Нет, — сказала она. Он улыбнулся. Широко. С облегчением. И снова лёг. Обнял подушку. Закрыл глаза. Он верил. Всегда верил.