Полчаса до весны

И внезапно, по хитрости в чуть опущенных глазах, Арсений понимает, что Антон его хочет. Он даже немного теряется, потому что последние дни… недели? Месяцы? Все Арсений трется нетерпеливым ужом, когда ему надо, а Антон ласково берет в большие ладони его тело — но не инициирует сам. Устал, переработал, что-нибудь болит, хочет спать, хочет есть… Или просто пора признать, что либидо Арсения всегда было на математический порядок выше. Так и живут. Но все-таки не всегда, все-таки не всегда. Где-то между грудиной и желудком сладостно екает: какая все-таки прекрасная мысль, прекрасное осознание, «он меня хочет». — В душ? — полувопросительно мурчит Арсений, и по потемневшему взгляду понимает, что Антону, по сути, все равно, но он, как всегда, уважает чужие желания. Прикрыв белую дверь с заедающим вечно замком, Арсений несколько раз глубоко вдыхает, потому что самого пробрало чересчур, и приходится поправить рукой член, прежде чем стянуть одежду и залезть под неприятной температуры воду. Слишком горячая распарит, закружится голова, слишком холодная остудит запал — поэтому он намывается еле теплой, наскоро. Порывшись в тумбе под раковиной, достает все необходимое и обнаруживает, что руки чуть-чуть трясутся. На гигиенические, глупые, возбуждающие все равно процедуры уходит от силы минут семь, после чего он с сомнением оглядывает бритву и на всякий случай задирает еще и ногу на стенку. Мало ли чего Антон захочет. Не уснул ли, кстати, он там, раззадорив?.. Арсений убьет его, если да. Он пришел сюда в середине дня, отомкнул ключом двери, привычно погладив пальцем брелок — внутри все еще живет удивление, что ему можно, что его сюда пускают. Что-то, оставшееся с детства, может быть, некое изумление, что кто-то настолько ждет его в своей жизни, что доверяет ему ключи от собственной квартиры. Такие вещи иногда впечатляют его сильнее, чем самые романтические слова, и Сережа бы сказал, что это все арсеньевская меркантильная душонка, и может быть, он был бы и прав, но уж что есть, то есть. Арсений радуется этой связке сквозь года, обязательно гладит брелок с одноглазым монстром большим пальцем, когда ключ, проворачиваясь, впускает его в квартиру с единственным человеком, с которым Арсений хочет оставаться в квартирах наедине. Антон ждал его на диване, уже переодетый и свежевзлохмаченный. Обычно он спрашивает что-то такое мирно-домашнее, вроде «есть будешь?», но не в этот раз. В этот раз голод терзал его самого, и это было не про жареную картошку с грибами из «Лавки». — Не спишь? — грозно спрашивает Арсений, выпрыгивая, наконец, из ванной, наспех вытеревшись своим черным огромным полотенцем и завернувшись в него с плечами — после не слишком жаркого душа в квартире ощущалось еще более не жарко. — Иди сюда, — зовет Антонов голос уже из спальни, и у Арсения снова екает то самое внутри. Закусив губу, он спешит на зов, где его сразу принимают в пододеяльное пространство обниматься. Полотенце падает на пол, оброненное на полпути. Антон дышит учащенно, его руки жадно проверяют, все ли у Арсения на месте, а Арсению хочется зажмуриться и с головой утонуть в этом «любит, любит, любит». — Можно? — спрашивает Антон, и Арсений прячет секундную улыбку в своем плече, — вот сюда, можно? — скользкие от пота пальцы уже гладят, но не проникают внутрь пока. Антон пахнет своим дезодорантом и легкой одержимостью. Арсений глубоко вдыхает этот запах, переворачивается, устраивается на локтях и одним сильным движением выгибается — совершенно бесстыже. Весь прогиб аккуратно вписывается в живот Антона, и тот довольно мычит и наклоняется, вжимаясь бедрами в арсеньевские бедра еще сильнее, и губами прихватывает сзади за шею. — Ан…тон, — нетерпеливо ерзает Арсений, и Антон прикусывает его еще и зубами, потому что Арсений такое любит и именно об этом и просит. Арсений, тем не менее, отворачивается, потому что не баловаться он физически неспособен, и Антон въезжает ртом в горячее ушко, которое сразу целует тоже. В другое время Арсений еще бы повыкобенивался, но Антон уже совсем пыхтит и явно томится там, сзади. Наслаждаясь его желанием, Арсений раздвигает колени пошире и откровенно подставляется, ощущая себя просто великолепно. Твердое тыкается меж его ягодиц, и он издает довольный звук, стараясь стонать пониже — Антон вроде любит эти бархатные нотки в мужских голосах, хоть и обращает все разговоры об этом в шутку. Обычно Арсений об этом помнит и сначала театральничает чуть-чуть, но быстро теряет нить идеи и потом уже стонет, как придется, выдавая иногда и тонкое, и жалобное, и просящее, а иногда наоборот, требовательное и чуть ли не скандальное, так, что порой самому потом стыдно. Претензий, впрочем, никогда не поступает. Антон сзади старательно облизывает пальцы, видно, смазка опять неизвестно где, но Арсению, если честно, так тоже нравится. Да, тянет, ощущения островаты, и перед основным блюдом все равно нужно будет отыскать нужный флакончик, но вот самые первые движения можно и так, по слюне. Есть в этом что-то интимное и доверительное. Может быть приятно, что они за счет своих только тел тоже кое-что могут сделать друг с другом. А может быть, Арсений чуть-чуть мазохист. Он все равно шипит, стискивая зубы, на первом движении, но потом замолкает и упирается лбом в подушку. Он весь напряжен, как подрагивающая перед стартом лошадка, но Антон не велит ему успокоиться и расслабиться, у них оно так не работает. Расслабится Арсений потом, может быть, уже даже после второго оргазма, когда будет лежать на чужой липковатой груди и отдыхать. Второй палец втискивается вслед за первым и сразу берет неплохой ритм — Арсений вслепую нашаривает свободное запястье Антона и от души вгрызается в него. — Ай, — комментирует Антон, но рук не отнимает ни спереди, ни сзади. Видать, хорошо его прижало, раз он так раскочегарился. — Порнушку, что ли, смотрел? — невнятно спрашивает Арсений. Бывает у него и такое, да у Арсения и у самого бывает. Не без греха — будил Антона даже среди ночи, чтобы помог справиться с возникшей проблемой после определенного… видеоряда. Или из телефона, или из своей башки, гораздой порой на выдумки определенного рода. — Не, — сопит Антон, — просто. «Любишь меня, любишь, да?» хочется спросить Арсению, но он не бессовестный — зачем отвлекать сейчас и выводить из животного запала. Выебут же сейчас сказочно, и надо быть полным дураком, чтобы пытаться вместо этого вывести на эмоции. Да и по сценарию все идет как нельзя лучше, Арсений, конечно, любит позу наездника, но за последние месяцы она даже ему приелась. Антон выдергивает обслюнявленную руку из-под арсеньевского лица и садится позади на коленях, не прекращая двигать правым запястьем. Наверняка, освободил себе пространство для маневров… и точно, мнет теперь ягодицу, как кот одеяло, хватает, гладит и снова хватает — любимая часть арсеньевского тела у Антона точно есть, и это, совершенно предсказуемо, не красивые глазки. В каких-то категориях Антон ну пацан пацаном, не меняется. Нет, когда у него лиричное настроение зашифровывать свои чувства в тексты чужих песен — тогда можно и про глаза, конечно. Но когда Арсения есть возможность полапать голого — тогда извините, прежде всего будет обтрогана попа, с запада на восток и с севера на юг, повторить две тысячи раз. Нет, она шикарная, спору нет, так что что уж тут. По этому вопросу у Арсения комплексов отродясь не имелось. Внутри, однако, начинает печь, и он требует, чтобы Антон нашел-таки смазку. Вместо этого тот вынимает пальцы, раздвигает намятые ягодицы и с удовольствием там лижет, мокро и старательно, а потом щекочет языком так, как Арсений любит больше всего. Иногда Арсению кажется, что Антон получает от его удовольствия кайфа не меньше, чем от собственного. Эта мысль, как бы дико это ни звучало, успокаивает, она убирает тревоги по поводу того, сколько прошло времени, достаточно ли красиво Арсений выгнулся и не устал ли Антон его ублажать. Не пора ли меняться местами, не пора ли приложить свои усилия, чтобы все было честно, хотя в постели правила, по идее, не тождественны тем, что в песочнице. Но в начале их истории они какое-то время искали этот баланс, примеривались друг к другу… Сейчас Арсений спокоен: лижет — значит, хочет лизать, хочет делать приятно, сам кайфует от этого. Столько мыслей в голове, еще не выбитых в нокаут, потому что Антон-то скачет далеко впереди по спидометру возбуждения, ведь он раньше завелся, да и в целом сегодня… такой вот. Это по-особенному приятно, ведь получается, что Арсений — главный объект желания, который может принимать ласку, и даже — думается сладко — позволяет себя ласкать. В смелых своих фантазиях Арсений иногда представляет, как Антон выпрашивает у него поцеловать ножку или, чего уж там, отсосать, но в реальности это звучало бы слишком нелепо, поэтому он не требует от Антона таких сложных ролевых отыгрышей, а ловит их реальные отблески вот в такие, как сейчас, моменты. Выпрашивать Антон ничего вслух, конечно, не будет, но глаза его горят вполне неистово, в чем Арсений убеждается, оглянувшись через плечо. Нализавшись, Антон нагибается над ним, снова целует в шею и обхватывает было за член, но Арсений отбрасывает его руку. Он хочет однозначной стимуляции. Заглядывает себе под живот, заводится от собственного вида дополнительно — коленки совсем разъехались, а головка члена красная и выглядит напряженно-злой. Извини, дорогая, тебя сегодня никуда не вставят. Почему-то эта мысль будоражит. Антон гладит его по подрагивающему животу, задевает соски, сжимает их легонько, и снова гладит. Своими большими ладонями, которые Арсений обожает, целует даже иногда эдаким мафиози-стайл. У Арсения-то все хорошо с отыгрышами, он и на коленочках в чулках может посидеть, и скандал учинить ненастоящий, и каменную преподавательскую строгость изобразить, и вообще много чего может. Но не сейчас. У них нет стабильности, потому что всегда есть динамика. В этому году они не такие, как в предыдущем, то, что есть между ними, всегда меняется вместе с ними самими и с окружающим их миром. И это нормально. Но сейчас странно даже вспомнить, как Арсений боялся до их первого поцелуя — боялся всего, что только можно представить себе, там было намешано всякого, от страха ошибиться до страха спалиться, от страха разочароваться до страха быть отвергнутым. А потом как пластырь оторвало. Антон первое время даже смеялся над ним, хоть и по-доброму, когда Арсений почти неосознанно стал тянуться к нему физически, настолько это контрастировало с его прежней тактильной сдержанностью. Пытался то и дело рукой добраться до шастового тёплого бока, помять, бессовестно лез под худи — и все это, скажем, на фотосессии. И вопреки представлениям о себе, это необязательно либидо гнало его движения: нет, иногда это было отчаянное собственническое желание, с каким вцепляется в мамин бок детеныш летучей мыши, скребя коготками и цепко вжимаясь: ты ещё тут, ты ещё тут, ты моё. А ведь финальным толчком, как это всегда бывает, послужила какая-то фигня. Фигня в очках. «Ну вот Шаст, а ты когда-нибудь с Арсением смог бы?» — спросил Поз, и степень опьянения была уже достаточной, что все они мыслили отчасти как единый организм, развалившийся на диванчиках кальянной многоногим, многоруким и пышущим спиртом и никотином существом. «Да нет, — неуверенно протянул Антон. Он был очень пьян, наверное, пьянее всех, — у него же там, это. Щетина». «У тебя у самого она… есть». «Ну у него ещё наверное… На жопе…» «Нет у меня на жопе никакой щетины», — взорвался негодованием Арсений, и больно дал острым локтем Антону в бок. «А засосать просто, — не унимался Поз, — чтобы развенчать теорию? А то почему они все время про это…» «Фу, — сказал Сережа, — только не опять». Что он имел в виду, тогда никто не понял. Потом, когда Антон подробнее узнал о биографии Арсения, он посочувствовал Сереже более искренне. Но тогда в крови был чистый коньяк, а взгляды казались очень широкими, настолько широкими, что попросту отсутствовали. Как в детстве, когда малышам на самом деле искренне пофигу, что дяди на экране телека женятся. «Ну иди сюда, развенчаем», — Антон повернулся к Арсению и долго ловил его неверной рукой за подбородок. Пока не поймал. — Давай уже, — торопит Арсений. Яйца поджимаются в предвкушении, из члена течет на простынь горячим, он пачкает сам себя и постель. Что он там думал про спидометр возбуждения? Похоже, он догнал Антона, какая неожиданность. Уже очень хочется, чтобы вставили, эти секунды он всегда переживает с трудом, нетерпение давит до звона в ушах. Но смазка все-таки необходима, и Антон, бурча что-то, лезет под кровать и находит-таки там ее. Арсению плотно тыкаются, куда надо, и он усилием заставляет себя расслабить мышцы и подается назад, насаживаясь сам. Антон стонет над ним. Арсений дрожаще улыбается. — Поцелуй, — шепчет он. Антон целует его в плечо, плохо уже, видимо, соображая. Он дорвался, давно ждал, и теперь не сдерживается — помедлив всего секунду, начинает толкаться на полную длину, выбивая из Арсения то грудные стоны, то короткое «уф». Арсений уплощается на кровати еще сильнее, прижимается грудью, чтобы угол стал совсем хорош. Антон держит его за бедра крепко, и Арсения поднакрывает дополнительно от того, какой тот сейчас четкий и почти агрессивный. Точно знает, что делает и чего хочет, и это очень сексуально, Арсений любит такие моменты просто ужасно. Внутри натирают по самому чувствительному, ярко-сладко. Арсений кусает подушку и комкает руками простынь, не рискуя сильно ерзать, потому что вот, вот, еще немножко, как туго, как горит все, как приятно… Антон вытаскивает член и заливает арсеньевскую поясницу горячим. Степень предательства такую и вообразить трудно. — Ты, — яростно шипит Арсений, — ты-ы… — Прости, прости, — бормочет невменяемо Антон, — что-то я слишком хотел, и… — Доделывай, — угрожающе требует Арсений, — чем хочешь. Но когда Антон вставляет два пальца, недовольно охает. Маловато, на контрасте. — Тогда, — неуверенно уточняет Антон, — я возьму… — Бери, — Арсений все еще очень возмущен. И очень возбужден. По пояснице течет, выглядит, наверняка, пиздец как, Антон такое любит. «Это что у тебя за травма такая, Шаст, что он орёт, а ты и рад? Тебя в детстве приучили, что неадекват это норма? Может, надо с психологом там, не знаю, проработать этот момент?» — спросил как-то Поз после длинного и тяжелого дня съемок. «Остынь, Поз, — Антон звучал миролюбиво, — ты думаешь, я дурак? Не понимаю сам, что его иногда заносит?» «Ну а почему…» «Да мне не страшно на него смотреть, я гляжу и думаю: ууу, бесится. Смешной.» «То есть ты к нему как к ребёнку, что ли? Это даже, может, ещё хуже, получается, не относишься как к равному». Антон засмеялся. Арсений слышал, потому что подслушивал. Он не хотел, так получилось само. Ну, замер за дверью, чего уж теперь. «Ну какой он мне равный, Поз, — произнес Антон, — конечно, нет. Он умнее меня в четыре раза, все на свете перепробовал и всюду побывал. В импровизации, опять же. Пока я одну ассоциацию сращу, у него уже десять в башке возникнет, одна другой ебанутее, но работает же. Чаще, чем не работает». «Ну и что ты тогда…» «Да не знаю, что тут сделаешь. Вот он кричит, пищит, а я думаю, ну попищит и успокоится, надо ему пар сбросить, а то лопнет ещё чего доброго, и…» «А, ну я понял, как это называется, — ворчливо оборвал его Поз, — тогда завидую. Меня если Катя в моменте бесит, то уж бесит, я не могу так поверх глядеть». Арсений тогда предпочел ретироваться к кулеру в дальнем конце коридора. Щеки горели. Сейчас горят тоже, но больше от запала. Антон, пыхтя, аккуратно вставляет в него изъятую из ящика довольно широкую альтернативу себе. Арсений мычит, колени вздрагивают, но уже спустя пару секунд он не выдерживает этой аккуратности: — Да не тормози ты. — Очень красиво, Арс. — Что тебе еще красиво? — Все. Ты. Пиздец хочу сфоткать. — Не вздумай, — Арсений подкидывается, но Антон успокаивающе целует его в лопатки, нависнув над ним снова. — Перевернись. — Нет, нет, — Арсению кажется, что так все будет потеряно, но, оказавшись на спине, убеждается, что, оказывается, соскучился по Антону — тем более что тот взмыленный, еще более лохматый, чем вначале, и очень хороший. Хотя под поясницей и мокро теперь. Подсунув под него подушку и все наверняка ужасно размазав, Антон осторожно задирает одну его коленку вверх. Арсений, сообразив, обхватывает его обеими ногами за талию. Взяв рукой основание игрушки поплотнее, Антон начинает двигать ей, и, хотя маневренности у него так не очень много, оказывается, что все ощущается отлично. Антон почти вплотную к нему и даже поцеловать достает. Чем и пользуется, жарко облизывая его губы сначала, а потом целуя взасос, с оттяжечкой, явно синхронизируя движения снизу и сверху. Может быть, так и круче даже, потому что Антон полностью сфокусирован сейчас и не отвлекается. Арсений обнимает его коленями совсем плотно и позволяет себе отдаться — именно так это и ощущается. Его берут, он отдается. Его несут на волнах удовольствия. — Выше, — командует Арсений, и Антон понимает без уточнений — изгибает запястье, меняя угол. Вжимается заодно мякотью второй ладони в горящий член Арсения, продолжая нацеловывать. Совершенно неважно, игрушка сейчас в Арсении или живая часть тела — это все Антон, повсюду он, горячий и целеустремленный. — Не дрочи, не дрочи, — скулит Арсений, но Антон и так не двигает левой рукой, просто прижимает головку к арсеньевскому животу. Арсений начинает извиваться, как всегда в конце, и Антон наваливается на него еще и сверху, придавливая к постели своим весом. Арсений сжимается изо всех сил, и вот — очередное движение игрушки, и он пачкает чужую ладонь и свой живот, но Антон не останавливается, извлекая новыми и новыми толчками из Арсения все досуха, пока у того не темнеет перед глазами и он со стоном не кусает Антона до крови за пухлую его нижнюю губу. Игрушка отбрасывается, тонкие пальцы успокаивающе гладят по судорожно сжимающемуся, а потом Антон неловко падает рядом на кровать и подгребает голову Арсения себе на грудь, как всегда. Оба выравнивают дыхание. Арсений закидывает ногу на Антона и, вообще, теснится поближе. Тот обнимает его одной рукой, другой бессмысленно шевеля — наверняка, хочет курить, но сдерживается пока. — Ты завтра придешь? — спрашивает вдруг он. Арсений закусывает губу. На мгновение ему представляются бесконечные шарики и тот огромный длинный торт, про который Стас распинался пару дней назад. И еще толпа. — А ты хочешь, чтобы я пришел? Антон молчит некоторое время. — Нет. Но ты будешь ждать меня дома? Арсений поворачивается и целует его около соска — там, где у него самого родинка, а у Антона просто несколько золотистых волосков растет. — Буду ждать тебя. Дома. Fin