Отражение в её глазах

      Сильные ладони, сейчас напоминающие Эве когтистые лапы, сжимали её тонкую шею с такой силой, что звезды яркими вспышками отбивали в глазах от недостатка кислорода, а голова сама собой вырисовывала ужасные картины: Сет, тот, кого она так любит, прямо сейчас убьёт её, безжалостно вцепится острыми шакальими клыками в её нежную кожу, вырывая глотку.       Она не знала, как докатилась до такого. Она снова чувствует себя несвободной, уязвимой, такой маленькой в чужих руках, что сейчас явно её не по головке гладят.       — Я тебя сейчас убью. — Его голос звучал громко, угрожающе. Тёмные глаза Эвы помокрели, губы задрожали. Ей не было страшно, она давно не боялась умереть. Ей было больно. Больно, что после всего, что было между ними, Сет способен так просто взять и раздавить её чувства. Растоптать.       Любовь. Это слово теперь эхом отбивало ритм в её голове. Это слово теперь ассоцировалось не с романтичной историей Исиды и Осириса, не с Исманом и его родителями, что относились к ней, как к родной, а с синяками, что наверняка останутся на её шее.       Она подняла взгляд. Ярость накрыла её с головой, но сделать хоть что-то сейчас она просто не могла.       — Так убей! — Ком в горле вырвался из её горла сдавленным криком, — Совсем недавно ты сам говорил, что кого-кого, но меня ты вытянешь из Дуата живой, — Она обхватила его ладонь своими пальцами, оставляя на бледной коже Бога красные полосы от её ногтей, — А теперь хочешь сам лишить меня жизни?

«А можно ли умереть в Дуате?»

      Вопрос, казалось бы, с очевидным ответом. Но стоит задуматься: что, если весы Маат дрогнут, и ты, ещё живой, встретишь свою гибель во тьме царства Осириса? Куда уйдёт твоя душа, если смерть настигнет её уже среди мёртвых?       «Правы были Ливий с Агнией, когда называли «красноволосого колдуна» подозрительным и ненадёжным» — Так думала Эва, продолжая откровенно пялиться на лицо Сета, в глазах которого, как показалось самой шезму, появилась тень сомнения (и она надеется, что это не её предсмертные галлюцинации).       Тишина повисла между ними, густая и давящая.       Сет чувствовал, как его пальцы дрожат на её шее — не от ярости, а от чего-то другого. Он видел её глаза. Видел, как они блестят от невыплаканных слёз, как губы слегка подрагивают. И в глубине этого взгляда — не страх, а предательская надежда.       Она всё ещё верит.       Мысль обожгла, как раскалённый песок. Его рука ослабла на миг, почти отпустила…       А потом — снова ярость.       Нет, он не мог позволить себе слабость. Не сейчас. Не после всего.       — Ты… — Голос сорвался, стал ниже, грубее. Он заставлял себя злиться, намеренно раскаляя эмоции, как кузнец — железо. — Ты правда думала, что это…       Пауза. Глаза Эвы расширились — она почувствовала приближающийся удар.       — …что это было чем-то важным?       Вырвалось резко, с фальшивой усмешкой, будто он нарочно вонзал нож и поворачивал его.       И тут же — ужас.       Потому что он видел, как в её взгляде гаснет последний огонёк. Как что-то внутри неё ломается — беззвучно, окончательно.       Он добил её. И себя заодно.       Пальцы, впившиеся в его руку, разжались. Взгляд, ещё секунду назад полный ярости и возмущения, стал пустым — будто кто-то вычерпал из неё всё, до последней капли. Даже дыхание выровнялось, став неестественно ровным.       Только послевкусие разочарования ударило ей под дых.       — Сет, встреча с тобой — кошмар моей жизни.       Голос Эвы прозвучал тихо, но каждое слово вонзилось в него острее, чем клинок. Она не кричала, не плакала — просто констатировала факты, будто говорила о чём-то очевидном. И от этого было в тысячу раз больнее.       Сет замер. Его пальцы, ещё секунду назад сжимавшие её шею, разжались сами собой, будто обожжённые. Он ждал ярости, проклятий, слёз — но не этого. Не этой ледяной, окончательной правды.       И вдруг — осознание.       Оно ударило, как удар хлыста по голой спине. Он — идиот. Не бог, не воин, не повелитель пустыни — просто идиот, который ради минутной ярости готов был растоптать единственного человека, смотревшего на него не со страхом, а с…       С чем?       А с ничем. Пустота. Та страсть и влюблённость просто сломалась, превратившись в пыль. По крайней мере, так кажется самому Сету,

***

      Сет стоял перед озером без дна — чёрным зеркалом посреди Дуата, где не отражалось ничего, кроме правды.       Он видел себя. Того, кем стал. И того, кем был.       Всё это время он думал, что Эвтида — просто… очередная. Очередной слабый человек, тянущийся к божественному теплу, жаждущий силы, магии, значимости. Он позволял ей быть рядом. Давал ей возможность стоять в его великолепной тени. А она смотрела — будто видела за ним не пустыню, не гнев, не силу… а того, кого он сам давно не хотел вспоминать. Его.       Она слушала его, когда он молчал.       Касалась, как будто не боялась.       И когда он отдал ей часть своей силы, он подумал, что подчинил. Что сломал.       А когда она улыбнулась после этого — спокойно, благодарно, — он впервые испугался.       Потому что захотел удержать. Не на цепи. Не в кандалах. А просто… быть рядом с ней.       Сет сжал кулаки. Озеро вспыхнуло, почувствовав слабость. Собственное отражение смотрело на него надменно, смешивало его черты лица с чужими. Красные глаза стали голубыми. Женскими. Такими же, как у Нефтиды. Вода понимала, знала. Знала, что он натворил.       Отражение в озере вдруг снова исказилось, превратившись в лицо Эвтиды. Та самая улыбка. Тот самый взгляд, полный тепла, которого он не заслужил.       Внезапно оно заговорило, насмешливо нашёптывая слова голосом сестры:       — Кто тут кого приручил.       Сет низко зарычал, ударяя по озеру кулаком. Вода вздыбилась, выплеснулась на песок, смывая образы. Но было поздно.       Он — бог хаоса, тот, кого боятся даже смертные фараоны, — испугался хрупкой девушки. Не её гнева, не её силы… а того, что она заставила его чувствовать.       И что еще страшнее… ему захотелось чувствовать.       Сет был не в себе. Ноги сами повели его к нужной двери.

***

      Эвтида проснулась от цветочного запаха.       На низком столике из чёрного дерева, инкрустированном бирюзой, лежал… хопеш — изогнутый серпом луны, с рукоятью, обтянутой кожей нильского крокодила. У основания клинка сверкал карнеол — камень цвета его глаз в редкие мгновения покоя.       А рядом, в фаянсовой чаше в форме распустившегося лотоса, плавал свежий цветок. Он выглядел не сорванным… а свежим, выросшим здесь и сейчас. Будто сам Атум в одно мгновение вдохнул в него жизнь. Лепестки, ещё влажные от ночной росы, дрожали от прикосновений её пальцев.       Внезапно за её спиной послышался голос. Она едва не подпрыгнула от удивления.        — Анх-эм-херу… — Голос Сета звучащий со стороны двери, был тихим. Не таким яростным, не так злостным, как тогда. Эва не обернулась.       Эва знала это обращение. «Живущий в голосе» — так обращались только к тем, чьи имена были навсегда вписаны в сердце.       — Я был слеп, — Напряжение в его голосе ощущалось почти физически. Он явно не каждый день общается с кем-то вот так. — Прости.       Она усмехнулась. Возможно, еще не всё потеряно?