Одиночество

      Тарас Петрович сегодня задержался допоздна. Снова.       Его подчиненные уже, казалось, ничему не удивлялись: ни столичным словечкам, ни сложноперевариваемым книжкам, ни ежедневной муштре. И всё же кое-то сбивало их с толку.       Почему? Почему, если уважаемый Тарас Петрович так проклинает эту работу, он не торопится домой?       Сами они по окончании своих рабочих часов спешили: кто к родителям, кто к женам, кто к любовницам, кто к друзьям. Но только не Тарас Петрович.       Застать его в служебном жилье было почти невозможно — он всегда находился на работе, в своем кабинете. Сидел за столом, стоял у окна, ходил из угла в угол, спал на кушетке. Впрочем, последнее было лишь предположением. К тому моменту, как раздавался стук в дверь кабинета полицмейстера, Тарас Петрович уже всегда был погружен в работу.       Ведь дело лечит.       Вот и теперь. Все, кроме ночных дежурных, уже разошлись по домам, а он опять остался. Он тоже хотел бы домой, вот только где этот самый «дом»? Уж точно не эта холодная пустая изба на соседней улице.       А что тогда? Его бывшая служебная квартира в Петербурге, такая же пустая? Кабинет в седьмом полицейском участке — так он ему больше не принадлежит. Это больше не его стол, не его стул. Даже чернильница, и та осталась служить следующему приставу. Фотография — вот что он забрал с собой, и смотреть на нее уже даже почти не больно.       Он устал. От работы с бумагами рябило в глазах, и это радовало, поскольку означало, что он скоро уснёт. Не будет ворочаться с боку на бок, пока из-под занавески не покажется светлая полоска рассвета. Просто провалится во тьму, и всё. Возможно, прямо здесь.       За этим чертовым чужим столом.       Сегодня утром он обнаружил у себя на щеке отпечаток чернильных букв, которые пришлось долго смывать с покрасневшей кожи. Стоило бы заранее расчистить себе место…       Затуманенный взгляд скользит по зеленому сукну, пока рука медленно тянется, чтобы сдвинуть на край стола осточертевшие бумаги. Ткань сукна шершавая, жесткая, холодная. Как будто гладишь корсет, надежно прячущий под своим каркасом тепло Настиного тела.       Настя. Настя…       Тарас моргает. Ему кажется, что он слышит её голос в приёмной. Он замирает, прислушивается — показалось.       Вчера ему тоже показалось. Из окна он увидел девушку: русая волнистая коса, пёстрый платок, красный сарафан… На один короткий миг он подумал, что это Настя.       Конечно, нет. Марфа Филлиповна пришла сообщить о пропаже коровы. Нашли тем же вечером, в поле. В благодарность Марфа позвала к себе. Не пошёл.       Вернулся в свой кабинет и всё вспоминал: Настю, маскарад, незамысловатый танец в его кабинете. Как она пела, как спустила с плеч платок, как кружилась вокруг него. Он тогда сказал, что соскучился, и верил, что она — тоже.       Она, как всегда, отшутилась. Тогда казалось — ничего, ведь у них всё время мира, вся жизнь впереди.       Теперь у каждого из них своя жизнь, и Тарасу она не в радость. Он живёт воспоминаниями. И работой. Снова воспоминаниями. И работой.       Дело лечит. Дело лечит. Дело…       Он ловит себя на том, что неотрывно смотрит на дверь. Настя всегда залетала к нему без стука, а теперь, кроме подчиненных, в его кабинет никто не был вхож. Сердце щемит, и Тарас растирает костяшками пальцев грудную клетку. Не отпускает.       Он бы отдал что угодно, чтобы она сейчас вошла? Отдал бы. Но она не войдет.       Не поздоровается. Не пройдет, шурша юбками, к его столу. Он не встанет ей навстречу, не возьмет за руки, не притянет к себе. Её губы ему не ответят, не приоткроются для поцелуя.       Аромат мыла, смешанный с её собственным, таким родным запахом волос, не окружит их. Он не стиснет её тонкую талию в этом проклятом корсете, не спустит одну руку ниже, оглаживая ягодицы сквозь несколько слоёв ткани.       Она не будет возмущаться. Обвинять его в бестактности. Её ведь здесь нет и не будет, так что он может делать всё, что угодно. Может углубить поцелуй, так, чтобы она застонала. Может сорвать с неё корсет, не заботясь о целостности застежек, почувствовать, как по коже её груди разбегаются мурашки, а соски твердеют между его пальцами, даже сквозь сорочку.       Он не хочет её раздевать. Здесь прохладно, а ему достаточно тех открытых участков кожи, что он видит теперь. Он развязывает зубами бантик, удерживающий закрытым её декольте. Любуется ямками её ключиц, родинками, которых никогда не видел. Но он ведь может представить, верно?       Представить, как целует каждое темное пятнышко, каждый сантиметр её нежной кожи. Как она поддается ему, без всяких условностей, без всяких правил, без всяких «но».       Он усадил бы её на край стола. Она слегка раздвинула бы ноги, позволяя ему встать между ними. Он задрал бы её юбки до бедер, открывая ноги в тонких, как дымка, чулках. Он мог бы опуститься перед ней на колени, приспустить зубами чулок, покрыть поцелуями голую кожу.       Может быть, она бы застонала, а может, и нет. Может быть, она запустила бы пальцы ему в волосы, потянула бы его наверх для нового поцелуя. Может быть, перехватила бы рукой револьверный шнурок, ослабила бы его или наоборот, затянула — неважно. Однажды он и сам наденет на её тонкую шею этот шнурок, сам легонько потянет за него, подчиняя своей мимолетной прихоти. Согласится ли она? Он не знает. Но, может быть, она откинулась бы спиной на стол, случайно опрокинула бы чернильницу. Бумаги разлетелись бы по полу, а её волосы разметались бы и легли мягкими волнами вокруг её головы.       Он бы не сводил с неё глаз, отпечатывая в памяти каждое несуществующее мгновение. Сколько раз она сидела на его стуле, присаживалась на край стола, но вот так — ни-ког-да.       Он снял бы все свои ремни, китель, сбросил бы с плеч подтяжки, спустил бы штаны и исподнее, но остался бы в сорочке и сапогах — времени нет, ведь он вот-вот проснётся, и она ускользнет от него. Он задрал бы её юбки еще выше, сорвал бы с неё всё, что могло бы ему помешать.       Прошелся бы рукой по внутренней стороне её бедра, к нежной коже между ног. Ощутил бы слегка вязкую влагу между пальцами, а затем и вокруг них. А она почувствовала бы его движения и прикрыла бы глаза.       Вот на это ему времени было бы не жалко.       Он бы глубоко поцеловал её, чтобы у нее закружилась голова и рассеялось внимание, пока он устраивался бы у неё между ног. Поймал бы губами её стон, когда он толкнулся бы вперед, а она бы сжалась вокруг него и притихла бы, дыша неровно и поверхностно.       Он бы подождал, пока она вновь расслабится, и тогда начал бы двигаться. Сперва медленно, затем быстрее, глубже. Стол при каждом толчке слегка дрожал бы, но держался — такое испытание крепкому дереву под силу.       Она сдалась бы первая — так он себе это представляет. Он бы угадал все её желания, стёр бы все её страхи и боль. Он дал бы ей столько ласки и столько силы, столько свободы, сколько нужно, и она растаяла бы в его руках.       Он подхватил бы её ноги под коленями, наслаждаясь её дрожью. Её нутро пульсировало бы неровными, частыми толчками, а с зацелованных губ слетало бы его имя. Неужели он сам всё еще держался бы?       О, да. Он был бы готов на всё, лишь бы это не заканчивалось, ведь новой возможности может не быть. Этот страх — страх того, что она вот-вот растворится, исчезнет, вернется к себе в Петербург — перекручивал бы его внутренности, мешая полностью отдаться ей.       А она ведь вернется. Её место не здесь, не под ним — он ведь сам так решил. Она где-то там, в столице. Может быть, в ресторане. Может быть, с кем-то. С этим прощелыгой, может быть.       Может быть.       В глазах у Тараса темнеет, к горлу подкатывает тошнота. Он больше не чувствует её тепла, не слышит её дыхания. Возбуждение, растекавшееся по телу приятным теплом, вдруг начинает нестерпимо жечь, добирается до сердца и остается там, выжигая в груди дыру. Он опускает глаза вниз, на Настю, но с ней что-то не так. Её глаза смотрят мимо него, куда-то в пустоту. Черты её лица искажаются, расплываются у Тараса перед глазами.       Он наклоняется над ней, хочет успеть поцеловать её в последний раз, но уже не чувствует её губ — лишь безжалостную пустоту. В отчаянии он отшатывается назад, да так сильно, что ударяется коленями о сиденье и оседает на собственный стул. Он перестает что-либо видеть, то ли из-за слёз в глазах, то ли из-за тумана в голове. Он пытается встать, толкает себя вперед, хочет успеть втянуть в легкие воздух, в котором всё еще чувствует её аромат, но вдыхает лишь свежесть ночного воздуха. Обессиленный, он падает обратно, кладет сложенные руки на стол, утыкается в них лицом — таким горячим и липким от пота. Дышит рвано, словно только что вынырнул с большой глубины и уже успел нахлебаться.       Он ждет. Ждет, пока его тело, наконец, успокоится и остынет — как мальчишка, ей-богу. Дышит теперь ровно, глубоко. Не открывает глаз — не хочет, ненавидит сейчас этот пустой стол.       За окном кричат петухи. Затем умолкают. Еще рано, он никуда не спешит. Наконец, стул со скрежетом отодвигается, позволяя Тарасу встать из-за стола. Пошатываясь и еле переставляя ноги, он подходит к тазу с водой, смотрит на себя в зеркало.       На его щеке отчетливо отпечатаны чернильные буквы. Он оборачивается на стол — так и уснул, не успев убрать подальше свеженький, еще не просохший отчет.       Ну что ж, нужно успеть стереть следы этой ночи до того, как вокруг него снова закипит жизнь. Тарас набирает полные ладони холодной воды, плещет себе в лицо, фыркает и слепо тянется к полотенцу.       Позади него, без стука, открывается дверь.