Клубничный шум

В библиотеке пахло выветрившимися страницами, деревом и терпким зелёным чаем. Сквозь высокие окна мягко лилось молочное солнце: пылинки в нём кружились, словно в невесомости.  Бомгю сидел за стойкой у входа, опершись локтём о старый скрипучий стол, листая новый каталог поступлений. Пальцы машинально пролистывали страницы, но мысли всё время ускользали куда-то за стеклянные двери. Утро было слишком тихим, чтобы ему хотелось говорить. Чхве ценил такие часы — когда можно слышать, как шуршат книжные корешки при каждом движении, как скрипит пол под тяжестью чужих шагов. Эти звуки были лучше любой музыки. Бомгю любил порядок, правильные стопки книг, аккуратные отметки карандашом на полях и то, как ровно ложится свет на лакированный пол. Ему не нравился розовый цвет — слишком крикливый, слишком навязчивый. Всё в розовом казалось ему неестественным, будто кто-то пытался раскрасить мир гуашью поверх его любимых серых тонов. Когда за дверью гулко щёлкнули каблуки, Бомгю даже не поднял головы. Обычные посетители. Пара студентов, может быть. Всё как всегда. Но затем дверь с лёгким хлопком открылась, и вместе с холодным воздухом в библиотеку ворвался кто-то… слишком яркий. — «О, здесь даже пахнет, как в музее!» — раздался голос, звонкий и удивлённый. Бомгю поднял глаза — и чуть не забыл дышать. На пороге стоял парень. Высокий, с растрёпанными ярко-розовыми волосами, чуть тронутыми ветром. Широкие джинсы, белая футболка с крошечным котенком у сердца и кеды на массивной платформе, в которых он, казалось, балансировал между грацией и угрозой навернуться. На запястье, чуть выше складки, поблёскивала татуировка — крошечная Хеллоу Кити с бантиком. Парень держал в руках шлем от скутера, а в волосах застряли крошечные лепестки — розовые, словно клубничный сахар. Бомгю почти физически ощутил, как внутренний мир, аккуратно выложенный в ровные ячейки, треснул от одного только присутствия розового бедствия. Парень тем временем снял шлем, запустил пальцы в волосы, встряхнул их и заулыбался так открыто, словно был тут «своим». — «Эй, я могу здесь просто посидеть?» — он говорил чуть громче, чем позволяли стены, но в голосе не было грубости. Только искреннее восхищение. Бомгю хотел было сказать что-то строгое — про правила библиотеки, про тишину, про необходимость регистрации — но слова растаяли у него на языке, как сахарная фата. Чхве только кивнул. Парень широко заулыбался — настолько ослепительно, что казалось, даже пыль в лучах солнца закрутилась быстрее — и направился к дальнему окну. Подошвы глухо шлёпали по полу, а за спиной тянулся слабый запах клубничного шампуня. Бомгю не мог оторвать от него взгляда. Розовый цвет, который он всегда ненавидел, почему-то не раздражал его сейчас. Он смотрел, как парень садится на старый диван, лениво вытягивает ноги вперёд, запрокидывает голову назад и закрывает глаза, словно нашёл место, где можно дышать полной грудью. Бомгю смотрел — и ощущал, как в груди тихо, почти неуловимо, что-то сдвигается. Как будто розовый цвет вдруг оказался не враждебным. Как будто шумный, яркий мир, которого он всегда избегал, шагнул к нему навстречу — тихо и осторожно. Как будто запах клубники остался в библиотеке навсегда. Бомгю не сразу заметил, как вместо чтения продолжил наблюдать. Парень у окна листал какую-то книгу — явно не по назначению: больше вертел её в руках, заглядывал в иллюстрации, пробегал глазами по строкам, даже не вникая в смысл. Движения были ленивыми, почти кошачьими — слишком живыми для аккуратной, строгой атмосферы библиотеки. В какой-то момент он поймал взгляд Бомгю — прямо, открыто — и улыбнулся. Так просто, что у Бомгю в животе что-то болезненно сжалось. Он быстро отвёл глаза обратно в реестр, хотя давно забыл, что вообще собирался в нём искать. Тишина растянулась между ними — не враждебная, нет. Скорее настороженная, как перед чем-то новым. — «Эй», — нарушил её розовый вихрь голосом, наполненным лёгкостью, которой Бомгю сейчас почти завидовал. — «Как тебя зовут?» Чхве оторвался от бумаг. Медленно, осторожно, словно слова могли уколоть. — «Бомгю». — «Бомгю…» — парень будто пробовал его имя на вкус, улыбаясь уголками губ. — «Красиво. А я — Ёнджун». Он говорил это так, словно ожидал от Бомгю бурной реакции. Но тот лишь кивнул, коротко. Где-то внутри всё равно уже образовалась маленькая трещина. Ёнджун не обиделся. Он словно принимал сдержанность как данность. — «А здесь всегда так тихо?» — спросил он, легко раскачиваясь на стуле, отчего тот тихо поскрипывал. — «Обычно, это же библиотека», — коротко ответил Бомгю. Чхве наблюдал, как свет скользит по бледной коже Ёнджуна, зацепляется за татуировку на руке, тонкой полоской обводит изгиб запястья. Там, где была нарисована крошечная Китти, казалось, пульс бился особенно отчётливо. Бомгю ловил себя на мысли, что странно заворожён этим контрастом: розовое в этом человеке не раздражало. Оно выглядело правильным. Словно он и правда создан, чтобы разбавлять монотонную серость чужих жизней. — «Ты часто ходишь в библиотеки?» — спросил Бомгю, сам удивляясь своему голосу — хрипловатому, чуть натянутому. Ёнджун засмеялся — тихо и искренне. — «Нет. Чаще в кафешки. Или в магазин с Хеллоу Китти», — он дёрнул краешек футболки, где маленькая кошечка приветливо махала лапкой.  — «Но тут… как-то спокойно. Даже лучше». Бомгю едва заметно улыбнулся — почти непроизвольно. Ёнджун вдруг поднялся с места и, сунув шлем под мышку, шагнул к стойке. Подошёл так близко, что Бомгю почувствовал слабый запах ягодного сладкого шампуня и свежего воздуха. Ёнджун прислонился к краю стола, глядя на него снизу вверх: — «А ты не любишь розовый, да?» Бомгю чуть вздрогнул от прямоты. Он поймал взгляд Ёнджуна — ясный, немного игривый — и вдруг почувствовал, что любое отрицание будет ложью. Он покачал головой: — «Нет». Ёнджун кивнул, как будто это его ничуть не смутило. И, наклонившись чуть ближе, добавил почти шёпотом: — «Ничего. Зато я тебе понравлюсь». И ушёл обратно к своему месту, словно не бросил между ними бомбу замедленного действия. Бомгю долго сидел неподвижно, слушая, как в груди громко стучит сердце. Но ровно и размеренно, как строчки в книге. Как новый, странный порядок — в который этот розовый шум ворвался навсегда. К полудню библиотека окончательно опустела. Редкие посетители аккуратно возвращали книги на полки, щёлкали сумками и исчезали за дверями, оставляя после себя только тонкий запах осенних курток и кофе на вынос.  Бомгю неспешно собирал бумаги на стойке, выравнивал их до идеальной прямой, поправлял вывеску “Тишина”, которая перекосилась за день. Движения были медленными, как всегда к концу смены: словно он сам становился частью старого здания — тяжёлого, скрипучего, пахнущего временем. Ёнджуна он не заметил, когда тот ушёл. Оглянулся один раз — и только пустой диван у окна, где всё ещё висел лёгкий клубничный запах в солнечных лучах. Поймал себя на странной пустоте внутри, но привычно загнал её глубже. Мало ли кто заходит сюда в поисках тишины. Мало ли кто остаётся. Когда Чхве вернулся к стойке, собираясь выключить лампы, он увидел это. Маленький прямоугольник белой бумаги, небрежно прижатый к столу серебристой скрепкой. Записка. Бомгю осторожно снял её, словно боялся смять слишком тонкий листок. На бумаге крупным, чуть наклонным почерком было выведено: «Спасибо за место. Надеюсь, я ещё вернусь». И рядом — маленькая наклейка: Хеллоу Китти в книжных очках, с чашкой чая в лапках. Бомгю долго стоял, не двигаясь, вчитываясь в короткие слова, вглядываясь в глупую мультяшную мордочку. В груди тёпло разливалось что-то непривычное: не раздражение, не смущение. Что-то мягкое, как шерстяной шарф на морозе. Он аккуратно сложил записку и спрятал её в ящик стола — туда, где держал важные бумаги.  Важные для себя.  Лампы медленно гасли одна за другой, библиотека снова погружалась в полумрак, но Бомгю почти не замечал темноты. Он шёл к выходу, ощущая за собой след: лёгкий запах клубники и розовый шум, который остался здесь навсегда. И, сам того не осознавая, уже ждал следующего утра. Ждал того момента, когда в дверях опять щёлкнут тяжёлые каблуки на платформе. И снова всё начнётся сначала.

***

На следующее утро Бомгю открыл библиотеку раньше обычного. Сквозь пыльные окна медленно сочился свет — мягкий, серебристый, как тонкая вуаль над полками. В воздухе пахло бумагой, деревом и чем-то едва уловимым: предвкушением, которого он сам себе не признавался. Когда дверь тихо скрипнула, Бомгю даже не поднял головы сразу. Только когда услышал характерный, лёгкий стук подошв о каменный пол, сердце пропустило один осторожный удар. Ёнджун вошёл в библиотеку так, словно был здесь дома: неуверенно улыбаясь и неся в руках белый бумажный пакетик с золотистым тиснением. Подошёл к стойке и с явной, почти трогательной неловкостью поставил пакет на стол между ними. — «Я… э…» — Ёнджун почесал затылок, взъерошив розовые волосы, и слабо улыбнулся.  — «Это тебе. Просто потому что вчера было… классно. Для меня». Бомгю, не отрывая глаз, протянул руку к пакету. Бумага шуршала под пальцами, тонко и приятно. Чхве осторожно развернул его — и внутри, на аккуратной пергаментной подложке, увидел маленький шу. Идеально круглый, с тонкой, золотистой корочкой, покрытый лёгкой сахарной пудрой, словно припорошённый первым снегом. Из боков щедро выступал крем: нежный, молочного цвета, с вкраплениями клубничного сиропа, который медленно стекал тонкими дорожками. А сверху, словно корона, был посажен кусочек свежей клубники, блестящей, словно только что вымытой под холодной водой, и несколько тёмных завитков шоколада, свернувшихся лёгкими лентами. Запах был тонким, обволакивающим: сладость сливок, чуть терпкая свежесть ягоды и глубокий, тёплый аромат шоколада, который заполнял пространство между ними, как невидимый мост. Бомгю вдруг почувствовал, как в горле комом застряло что-то нежное и сложное одновременно. Он поднял взгляд на Ёнджуна. Тот стоял, чуть покраснев, не решаясь даже дотронуться до стола. — «Ты не обязан есть», — быстро пробормотал Ёнджун.  — «Просто… я подумал, тебе может понравиться. Хотя, наверное, слишком сладко, да?..» Бомгю качнул головой. Молча. Он осторожно взял шу в руку. Откусил маленький кусочек, и сладость почти сразу обволокла язык: нежный, как облако, крем с лёгкой ягодной кислинкой, хруст тонкой корочки, и терпкий, уютный привкус шоколада в самом центре. Чхве не улыбнулся — не мог. Всё было слишком на вздох, на полтона, на чуть дрожащую тишину между ними. Но Ёнджун и не ждал широкой улыбки. Он улыбнулся сам — тепло, мягко, с таким облегчением, будто весь мир в этот момент стал чуть меньше, чуть тише, только для них двоих. Бомгю медленно доел шу, аккуратно стряхнул крошки с пальцев. И, не поднимая глаз, тихо сказал: — «Спасибо». И в этом “спасибо” было всё: не только за сладость. За розовый шум, за клубничные утра, за то странное тепло, которое теперь, казалось, навсегда поселилось внутри.

***

Библиотека стояла в полумраке: узкие полосы света пробивались сквозь жалюзи, рассыпаясь на полках полосатыми дорожками. В воздухе пахло тёплой пылью, свежей бумагой и ещё чем-то новым — почти невидимым, но настойчивым. Запах клубники, едва заметный, задерживался на кончиках пальцев Бомгю, как память о том шу, что он съел утром. Ёнджун сидел за самым дальним столом, где обычно никто не задерживался. Раскинул локти широко, как ребёнок, склонённый над чем-то важным. Перед ним лежал толстый блокнот, края которого были усеяны мелкими наклейками Хеллоу Китти в разных костюмах — художник, танцор, повар. Бомгю наблюдал за ним из-за стойки. Долго и безмолвно. Ёнджун водил простым карандашом по бумаге: быстрые, нервные линии, затем более уверенные штрихи. Иногда прикусывал нижнюю губу, сосредоточенно морщил лоб. Розовые волосы светились в лучах солнца, как акварельные мазки на старом полотне. Бомгю не знал, зачем делает этот шаг. Только чувствовал: надо. Очень осторожно вышел из-за стойки, подошёл ближе. Он остановился рядом, достаточно близко, чтобы увидеть: Ёнджун рисует библиотеку. Ту самую: с тяжёлыми полками, витиеватыми лестницами, и… в самом углу — маленькую фигурку за стойкой. Бомгю узнал себя. На рисунке он был точным, как эскиз: строгий, собранный, с чуть нахмуренными бровями и книгой в руках. Но самое странное было в другом. Вокруг него на рисунке вился тонкий шлейф розового цвета, как прозрачный дым, заполняя всё пространство вокруг. И в этом дыме переплетались маленькие очертания Хеллоу Китти — настолько крошечные, что их можно было бы не заметить, если бы не знать, что искать. Ёнджун, почувствовав взгляд, поднял глаза. И в моменте в библиотеке стало слишком тихо, как бывает перед первым снегом. — «Это…» — Бомгю хотел сказать что-то серьёзное. Может быть, строгое. Но голос предал его, дрогнув на полуслове. Ёнджун неловко улыбнулся и, быстро отведя взгляд, пробормотал: — «Прости. Мне просто показалось… что тебя окружает что-то тёплое». Он замялся, потерев ладонью шею. — «Даже если сам ты этого не замечаешь». Бомгю смотрел на рисунок. На розовый дым. На себя, окружённого чем-то, что он всегда отрицал, но что теперь вдруг захотелось удержать. Чхве опустил глаза на стол, пальцами едва коснулся края бумаги. И впервые за долгое время тихо сказал: — «Можешь… оставить его здесь. Если хочешь». Ёнджун улыбнулся. Настояще. Широко, с той самой лёгкой, солнечной радостью, которая не нуждается в словах. Он аккуратно вырвал страницу из блокнота, разгладил её ладонями и протянул Бомгю. Пальцы их случайно соприкоснулись — коротко, тепло. И такого короткого касания хватило, чтобы в груди у Бомгю что-то сжалось от неведомой нежности. Он взял рисунок обеими руками — аккуратно, почти благоговейно. И в первый раз за весь день чуть улыбнулся — тонко, почти незаметно. Но Ёнджун увидел. ! У Бомгю дома всегда было тихо. Не той пустой тишиной, что звенит от одиночества, — нет. Скорее, тишиной, что дышит аккуратно, не тревожа — как шерстяной плед на плечах или пар над чашкой зелёного чая. В квартире пахло бумагой, деревом и чуть-чуть ладаном — от старой свечи, которую он зажигал нечасто, но хранил, потому что когда-то ему её подарили.  Всё было аккуратным: книги расставлены по алфавиту, посуда — в один тон, ни лишнего, ни хрупкого. И среди всего этого порядка лежал лист бумаги. Сложенный вдвое. Скромный. Слишком яркий для этого пространства, слишком живой. Рисунок. Бомгю достал его из внутреннего кармана пальто и снова развернул. Бумага чуть потемнела по краям, пропиталась теплом тела, носила на себе следы дня. Но сам рисунок остался живым: та же библиотека, та же фигурка за стойкой, и тот самый розовый шум, вьющийся вокруг. Чхве смотрел на него, как смотрят на что-то важное, но пугающее. Словно в этих линиях кто-то догадался о нём больше, чем он сам. О том, как он смотрит, когда думает. О том, как сердце сжимается, когда в воздухе остаётся чей-то запах. О том, как он умеет молчать — не только губами, но и всем телом. Долго стоял так, держа рисунок в руках. А затем медленно подошёл к книжной полке. Снял старую открытку с цитатой, которую больше не любил, и вместо неё, не глядя, прикрепил рисунок. Сначала кнопкой — быстро, почти виновато. Затем поправил угол, выровнял. Сделал шаг назад. Слишком ярко, подумал он. Слишком розово. И слишком живо. Но отвести взгляд не смог. Ночью он не зажигал свет. Только приглушённая лампа у дивана горела мягко и жёлто, отражаясь в стекле книжного шкафа. И в этом свете рисунок казался почти тёплым. Словно и вправду дышал. Бомгю сел рядом, с чашкой зеленого горячего чая. Не читал. Не слушал музыку. Просто сидел. И чувствовал, как оттуда, из центра рисунка, медленно прорастает что-то странное. Нечто беспокойное, чуть колючее — но настоящее. Как розовый цвет тюльпана, проклюнувшийся среди серого угрюмого снега, когда ты давно перестал ждать весну.

***

Утро было неспешным.  Таким, какое бывает только по выходным, когда можно позволить себе проснуться не от будильника, а от того, как солнечный луч ползёт по подушке и щекочет ресницы. Бомгю открыл глаза, не двигаясь. Послушал тишину — ту самую, родную, обволакивающую, как чашка теплого молока с мёдом. Он остался в кровати чуть дольше, чем обычно, а затем, босиком, прошёлся по холодному полу и сварил себе зелёный чай. Он знал, чего хочет. Поке боул из маленького кафе на углу, где всегда кладут ровно столько маринованного дайкона, сколько нужно. С нежным лососем, липким рисом, мелко нарезанным огурцом и чуть острой соусной заправкой с юдзу. Чхве заказал, не думая. Привычное движение. Пальцы скользнули по экрану телефона, и вскоре статус изменился на: «Курьер в пути». Он вернулся в гостиную, сел с книгой, но взгляд всё время возвращался к двери. Не потому, что был голоден. Просто… словно что-то сегодня должно было быть не так, как всегда. И оно было. Через двадцать минут, когда раздался звонок в дверь, Бомгю не сразу открыл. Он стоял за дверью, прислушиваясь, как человек за ней переминается с ноги на ногу. А затем всё-таки повернул ручку. И увидел Ёнджуна. В розовой, немного смешной куртке с вышивкой Хеллоу Китти на груди, пакетиком в руках и тем самым теплом в глазах, что Бомгю уже знал, как свои любимые стихи. — «Привет», — сказал Ёнджун тихо и чуть прикусил губу, словно испугался, что переступил какую-то невидимую черту. Бомгю растерялся, голос где-то задержался в груди. Он моргнул, перевёл взгляд с лица на пакет и снова вверх. Он не знал, что сказать. — «Это случайность, я не сталкер», — добавил Ёнджун. — «Я подменяю сегодня одного парня. Он…» — «Я понял», — отозвался Бомгю быстро, слишком быстро. И почему-то чуть тише, чем хотел. Он взял пакет, пальцы снова встретились. На долю секунды. Шёлк касания. Глупое тепло. И запах — сладкий, как что-то клубничное, но вкрадчивое. — «Надеюсь, там достаточно лосося», — вдруг сказал Ёнджун. — «Ты ведь любишь, да?» Бомгю поднял взгляд. В глазах Ёнджуна не было насмешки. Только мягкое, чуть смущённое внимание. Он кивнул. И, сам того не ожидая, сказал: — «Хочешь чаю?» Пауза. Тепло растеклось по пальцам, солнце коснулось плеча. Ёнджун улыбнулся не широко, как-то по-домашнему. — «Если он… зелёный», — тихо отвечает он. Кухня у Бомгю была маленькая, но светлая. Белые стены, несколько деревянных полок, чайник, который тихонько бормотал, набирая жар. И запах — чистый, тёплый, терпкий запах свежего зелёного чая, который наполнял пространство, как лёгкая дымка. Ёнджун стоял у стены, переминаясь с ноги на ногу. Розовая куртка казалась здесь слишком яркой, как мазок акварели на чёрно-белой фотографии. Но почему-то совсем не раздражала. Наоборот. Бомгю молча доставал кружки — простые, без рисунков, чуть тяжёлые на вес, и чувствовал, как неловкость тёплым клубком растёт где-то под рёбрами. Вода закипела, парень аккуратно залил заварку, наблюдая, как листья медленно разворачиваются в прозрачной воде. Медленно повернулся к столу. Поставил кружку перед Ёнджуном. — «Осторожно. Горячий», — сказал он, даже не подозревая, как это звучит. Ёнджун тихо улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Бомгю в груди что-то сжималось и расширялось одновременно. Чхве взял кружку обеими руками, словно обнимал её, пряча пальцы в тепле. От чая шёл лёгкий пар, сквозь него лицо Ёнджуна выглядело мягче, чуть размытым. Минуту они просто молчали. Пили чай маленькими глотками, слушая, как капли воды стекают по краям чайника, как часы на стене щёлкают время, которое, казалось, впервые за долгое время никуда не спешит. — «Здесь хорошо», — сказал вдруг Ёнджун. Голос был тихим, почти шёпотом, как если бы он боялся спугнуть что-то важное. Бомгю посмотрел на него. На розовые волосы, чуть растрёпанные, пальцы, обхватывающие кружку, глаза, в которых не было ни тени насмешки — только искреннее, нежное внимание. Он хотел что-то сказать. Что-то правильное. Что-то вроде “мне тоже”. Но слова застряли в горле. Поэтому он просто слегка кивнул. И остался сидеть рядом. С дыханием на одном ритме с чужим, теплом на кончиках пальцев, ощущением, что это утро можно растянуть на вечность, если только сильно захотеть. И что, может быть, не весь розовый цвет в этом мире стоит ненавидеть. По крайней мере — не тогда, когда он дышит рядом с тобой, пахнет клубникой и зелёным чаем, и улыбается так, словно и ты — что-то важное. Ёнджун остался. Не спросив разрешения — просто остался. Так, как остаются те, кто не хочет торопить, но и уходить не умеет. Он сидел за кухонным столом, по-детски покачивая ногой, изредка дул на чай, даже когда тот давно остыл. Бомгю открыл пакет с поке боулом. Аккуратно переложил всё в глубокую тарелку — он не терпел есть из пластика, даже если был один. Особенно если был не один. Рис — белый, немного липкий, как рис и должен быть. Лосось — холодный, как и нужно, нарезан тонкими полосками, будто извиняясь за свою нежность. Авокадо — идеальной спелости, сочно-зелёный, тающий от прикосновения. Огурец хрустел тонкими срезами, сверху — немного кунжута и соуса, тот самый, острый, с ноткой цитруса, что оставляет послевкусие в уголках губ. Ёнджун подошёл ближе, наклонился над тарелкой и замер. — «Это почти искусство», — сказал он. Бомгю не ответил. Просто протянул ему ложку. — «Это моё». — «Я подменяю курьера. Думаю, это делает меня заслуживающим один укус». — «Один», — уточнил Бомгю. — «Один», — кивнул Ёнджун. Чхве зачерпнул немного риса, чуть-чуть лосося, и нарочно задел пальцами его руку. Легко, словно случайно. Сел на край табурета. — «Господи. Это слишком вкусно», — пробормотал он, глядя на Бомгю, а не на еду. — «Я знаю», — тихо ответил тот. И впервые улыбнулся уголком губ — по-настоящему. В кухне стало теплее. То ли от их близости, то ли от соуса с перцем, который оставлял лёгкий жар во рту. Они ели молча, иногда касаясь ложками, иногда взглядом. И в этой тишине не было неловкости — только чуть подрагивающее спокойствие, как отражение в чашке. Ёнджун наклонился ближе, ткнул пальцем в зёрнышко кунжута, прилипшее к губе Бомгю. — «Вот». — «Где?» — «Здесь». Он не отряхнул. Просто показал. А Бомгю медленно провёл пальцем по губе и даже не заметил, как щёки начали розоветь — в тон той глупой куртке, что до сих пор висела на спинке стула. И в этом всём было что-то почти невозможное — простая еда, простая тишина и два человека, которые не знали, куда всё идёт, но, кажется, очень хотели — туда же.

***

Они вышли на улицу почти молча. Воздух был свежим, пахнувшим недавним дождём и чем-то весенним — влажной землёй, молодыми листьями, каплями на ветках. Бомгю шёл чуть впереди, сунув руки в карманы. Он не оборачивался, но чувствовал, как за его спиной тихо ступает Ёнджун — мягко, легко, словно боялся спугнуть странный, хрупкий момент между ними. На углу была кофейня. Та самая, куда Бомгю иногда забегал по утрам — светлая, с окнами до пола, пахнущая ванилью, эспрессо и чем-то ещё — каким-то домашним теплом, которого он давно не искал, но вдруг захотел. Они вошли. В помещение обрушился звон колокольчика над дверью, за стойкой улыбнулась девушка в бежевом фартуке. Бомгю сразу шагнул к кассе, бросив короткий взгляд через плечо: “ты что-нибудь будешь?” Ёнджун кивнул, быстро и серьёзно, словно принимал важнейшее в жизни решение. — «Айс американо, без сахара», — спокойно произнёс Бомгю, доставая кошелёк. Черный, без лишних вставок и Хеллоу Китти. — «Клубничный латте, пожалуйста!» — быстро добавил Ёнджун, так, что девушка за стойкой невольно улыбнулась. И Бомгю тоже улыбнулся — про себя, незаметно. Их заказы были как они сами. Чёрный, строгий, холодный. И розовый, тёплый, немного смешной. Они выбрали столик у окна. Бомгю сел, скрестив ноги под столом. Ёнджун поставил локти на край, опершись подбородком о сложенные ладони, и с интересом разглядывал улицу за стеклом, словно впервые видел, как пробегают люди, скрипят автобусные тормоза, мерцают отражения в лужах. — «Ты всегда пьёшь такое горькое?» — наконец спросил Ёнджун, когда им принесли напитки. Бомгю взял стакан, покрутил тот в пальцах, наслаждаясь ощущением холода. — «Всегда», — ответил он просто. — «Тебе подходит», — Ёнджун улыбнулся, сделал глоток своего латте, на губах осталась тонкая розовая пенка.  — «Ты сам — как айс американо. Строгий. Холодный. Но если привыкнуть — очень вкусный». Бомгю отвёл взгляд в сторону, чувствуя, как что-то мягкое разливается по груди — не как чай, не как кофе, а глубже. Чхве медленно сделал глоток. Горечь привычно разлилась по языку, но на этот раз… на этот раз в ней будто бы смешалась тень клубники. Он снова посмотрел на Ёнджуна. На розовый локон, выбившийся из челки, довольную улыбку и лёгкий блеск в глазах. И вдруг понял, что с ним впервые за долгое время не хочется быть кем-то другим. Не хочется быть правильным. Сдержанным. И далёким. Хочется быть — просто. Быть собой. И рядом. Они вышли из кофейни, когда небо уже начинало синеть — не темнотой, нет, а мягкой вечерней дымкой, той самой, что медленно растворяет границы между зданиями и облаками. Ёнджун легко подбросил грязную салфетку в урну и засунул руки в карманы. Бомгю шагал рядом, чувствуя присутствие бок о бок — не навязчивое, не требовательное, а тёплое, как солнечный луч сквозь утренние жалюзи. На маленькой площади у парка шумела ярмарка. Ряды лампочек растягивались над головой, рассыпая жёлтые пятна на мостовой. Смех детей, запах карамели, хруст вафельных рожков — всё это звенело в воздухе, словно в бокале шампанского. Ёнджун резко остановился. — «Подожди». Чхве повернулся к ларьку, над которым лениво вращалась вывеска: «Сахарная вата». Бомгю не успел ничего сказать, как парень уже стоял у прилавка, выбирая самую большую, нелепую розовую вату, которую только можно было найти. Через минуту он вернулся, держа в руках огромное пушистое облако, переливающееся в свете ламп. — «Держи», — протянул он Бомгю. Чхве посмотрел на него так, словно перед ним стояло не облако из сахара, а неразрешимая загадка. Ёнджун хмыкнул, осторожно оторвал кусочек и протянул ему прямо к губам. — «Попробуй». Тёплые пальцы коснулись кожи. Бомгю чуть замер, но всё-таки наклонился, поймал сладкий комочек губами — и зацепил пальцами запястье Ёнджуна. Легко. Нечаянно. Почти невидимо. Вата таяла на языке — нежная, воздушная, оставляя после себя только сладкий привкус и странное, тёплое головокружение. Ёнджун смотрел на него. Близко-близко. Так, как будто вокруг не было ни шума ярмарки, ни света ламп, ни запаха карамели — только взгляд и момент. И Бомгю вдруг понял — или, может, позволил себе наконец понять — что всё это время он тоже шёл навстречу. Медленно. Осторожно. Но шёл. Он сделал шаг ближе.  Дыхание смешивалось между ними — горячее, неровное. Ёнджун всё ещё держал кусочек сахарной ваты в руке. А Бомгю взял его за запястье — чуть крепче, чем ожидал сам — и потянулся к нему. Поцелуй был неуверенным. Тёплым. Медленным. С привкусом сахара и этого вечера. Ёнджун тихо засмеялся в поцелуй, едва слышно, словно боялся вспугнуть тишину вокруг. А Бомгю впервые за долгое время позволил себе не отстраняться и не убегать. И позволил себе думать, что, может быть, не всё, что розовое, нужно ненавидеть. Лавочка оказалась под фонарём, что горел неярко, будто и сам был немного сонным. Вечер окончательно упал в прострацию, улица стихла, остались только звуки ярмарки, затухающие где-то за спинами. Они сидели вполоборота друг к другу. Сахарная вата превратилась в смешной остаток на деревянной палочке, но ни один из них не торопился её доесть. — «Я когда был маленький», — вдруг сказал Ёнджун, глядя в тёмное небо. — «Думал, что облака сделаны из этого». Чхве мотнул палочкой, и тот самый последний розовый клочок дрогнул в воздухе. — «Сахарной ваты?» — «Ага. И мечтал, что когда вырасту, залезу на самое большое облако и съем его целиком». — «Звучит как диагноз», — хмыкнул Бомгю. — «Да», — парень улыбнулся.  — «Но милый». Они помолчали. В молчании было много — тепло от чужого плеча рядом, лёгкий вечерний ветер, колючий на шее, и… что-то ещё. Тонкое. Тянущее изнутри. Бомгю скосил взгляд. Ёнджун сидел с ногами на скамейке, обняв колени, подбородок уткнулся в ткань джинсов. Розовые волосы в свете фонаря светились почти серебром, тату на руке выглядывала из-под рукава, как неосторожное признание. — «А ты?» — спросил Чхве.  — «Какой ты был в детстве?» Бомгю слегка пожал плечами. — «Тихий. Умный. Занудный». — «Ага, такой и есть». — «Спасибо». — «Пожалуйста». Ёнджун чуть повернул голову.  — «Но ты ещё и… добрый. Просто прячешься». Тишина повисла снова — не напряжённая, нет. Мягкая, как плед и тёплый зелёный чай в руках. Бомгю вдруг вздохнул — медленно, устало, словно что-то давно застоявшееся в нём начало наконец рассыпаться. — «Я всегда думал, что таких, как ты, я не выношу», — честно сказал он.  — «Громких, ярких, с розовыми волосами и… тату с Хеллоу Китти». Ёнджун усмехнулся. — «И?» — «А потом ты начал приносить мне пирожные. И… в общем. Всё пошло к чёрту». Он сказал это не сердито. Скорее — тихо, почти доверительно. А Ёнджун не ответил. Просто подался ближе, немного. Настолько, чтобы щека задела чужое плечо. — «Я могу быть и тихим, знаешь». — «Правда?» — «Ну, если ты попросишь». Бомгю прикрыл глаза. В груди дрожало что-то странное — не от страха, не от тревоги. Скорее, от осознания, что всё это — настоящее. Не выдумка. Не сон. Не попытка. Ёнджун медленно положил голову ему на плечо. И они сидели так долго. С последним клочком сахарной ваты, уже почти растаявшим, ночным небом над головой, двумя сердцами, бьющимися в одном ритме. Без слов. Без обещаний. Просто — вместе.

***

ты — как утро на краю подоконника, где чашка остыла, но пахнет тобой. и глупая вата на палочке — тайна, расплавившаяся между строкой. ты — как слово, что шепчут сквозь стены, не зная, услышат ли вдруг в ответ. и взгляд твой — не громкий, но в нём — вселенные. и розовый цвет, от которого — свет. я — как тень на твоих переплетах, что боится оставить следы. но если ты рядом — я будто бы тоже, вкуснее, чем просто всегда один.