О бледном преступнике

3 января 18... год. Прогнившие доски скрипят под зловещим натиском взыскующих тел. Стоял неумолимый грохот, точно тот час богомольня сложится как карточный домик с треском и прыском. Алкали старые стены, уповая на скорейшую неминуемую погибель. Деспоты ночи обрушились на первородную веру, сокрушая уничиженных в своем бичевании. Тряслись углы, падали ниц люди, разбивая лбы, смешиваясь в гущу кровепотока, как в танце Святого Витта. Своими нелепыми и неудобоносимыми движениями, сбиваясь с ног. Иконостас глядел молчаливо мириадами глаз, смакуя столпотворение. Томные взоры мнительных апостолов с вырезных фресок прожигали души, въедались в кору сознания отнюдь оставаясь там образом вечного протеже. Звуки сливающиеся в оживленную суматоху вскоре смиренно затихли, будто пред ними предстала кровавая месса в своем незримом обличье. И люди пали и взывали о всепрощении, зря лик дурной славы – клюквенников. Лукавые нестяжатели со всем рвением растерзали засовы, срывая двери с петель, прятанные от них самих. Раскат раздался как приговор, предрешённый судьбой. Вопли угнетения исходили из обескураженной толпы. Они жались к спасителям, как забитые звери, загнанные до изнеможения ханжескими охотниками. Так, словно у каждого перед глазами стоит непроизвольная картина, как потрошат каждого до голых кишков и разложения. Воочию сошествие во ад. Сходбище вызывало страждущую тщету от немыслимости бегства. Прибывшие скорее походили на разгульных покойников, нежели на жильцов из-за мертвой бледности лиц, кутанные в черные вороты, будто прятали гниющие язвы на закорузлой коже от пребывания под холодной землей. Компания изуверов двинулась в сторону безмолвствующего народа, еще не успев разомкнуть губы, как пред одним из них возник из ниоткуда неизвестный, чье иссохшее лицо и впалые глаза с отражением марева блестели как лучи солнца, не ведая, что царил полумрак из-за которого представлялось едва возможным рассмотреть. Вместе с тем лице его было будто бы сгустком нощного пресмыкания с чем-то тайным, но явным в своём проявлении, от того невозможного смотреть прямо в лицо, лишь бегло заглядываться, не разумея что же из себя представляет его полное обличье. — Не сгубите, — смиренно говорит неизвестный, падая на колени, а руками хватая за подол предшественников с такой силой, что отринуть его от себя казалось едва возможным. В этой неведомой силе как будто таились злые происки. Он таращил свои вычурные глаза, как смотрел сквозь. Внутри содрогалось тайное презрение, закопошилось на задворках, заставляя впасть в безрассудный анабиоз. Неизвестный раздвоился как змеиный язык, вступил, вопрошая о чем-то неслышимом всему сонму. Странный не то человек не то безызвестный юродивый, роптал на нехристей, точно шаман привносил в заклание головы грешные и заблудшие. Сонмище оставалось недвижимо, наблюдая за немой схваткой с трепетной боязнью. Неизвестный скупо наклонился в неотвратимости. Повеяло затхлым запахом смерти, дребезжащим и неизбежным, бьющимся о глухие стены металлическими оковами, которые гулко позвякивали, отдаваясь в голове чуждым смехом и хриплым гласом. Гибель тогда заглянула в лицо изуверу и заметила его. Запомнила. Отныне и впредь следуя по пятам. Денно и нощно. Неотступно преследуя. — Горшок, окстись, — один из парней грузно похлопал того по плечу в ободрении, заметив как Миша будто бы впал в безудержное и безумное помрачение, вовсе не поведя ни единым мусколом. Что-то гложило его, и это что-то стояло ровно напротив, заглядывая в изувеченную грехопадением душу. Это действие вусмерть напугало парня. Бывалый, связанный по рукам и ногам тяжкими тенетами Горшенев, вдруг опомнился и как в исступлении оторвал от себя человека, что мертвой хваткой вцепился в подол. Что за дьявольское наваждение скрыло рассудок? Мученик безжизненно пал, боле не противясь растлителя сакральной земли. Горшок поднял глаза и увидел пред своими ногами сухощавую голову, что в неволе преклонилась в дремотной жути. Без единого задушенного возгласа старик самозабвенно изнемог. Так тихо, что никто и не заметил, да и старались ли замечать? В этот отчужденный момент Горшенев пребывал в преморбидном состоянии, предшествующее о великих лишениях. Своим отбитым нутром он чувствовал как что-то касается его, влечет за собою в тайное узилище. Он обернулся на позади стоящих товарищей, но все только безгласно ждали, сокрушаясь от незавидной скуки. Посему Миша ступил вперед, шагая по мертвенному телу прежде павшего, без особых усилий ломая ребра его и ударяя лицом в отсыревшую землю. Мучитель нарочито переступает убогую тушу, будто бы прилюдно наказывая и унижая. Народ безмолвствует. Прикладывают дрожащие руки к лицу, чтобы не видеть боле сего поругания. Их тоскливые глаза горят в страхе умерщвления, горючими слезами стекая по преисполненному исповеданием лицу. Все как один благоговеют перед искусителем в этой трупной яме, чье зловоние забивается в лёгкие и остается паразитирующим осадком на корне языка. Как глад и мор он шествует под томными взорами. Сам же не видел ничего кроме единой цели — узреть, сокрыть от чужих глаз неприкосновенный лик, покрытый благородным слоем пыли, прошений и вероломств. Тот, кто скрыт во мраке и не являет лица. Из глуби сумраков на ветхой, но тяжелой доске виднеется изображенное его иссиня-мертвое лицо – лицо вседержителя, что лицезрело Содом и Гоморру в извечных ее тяготах прелюбодеяний. Христос Пантократор.. Горшенев вцепился руками в керосиновую лампу и держал ее пред собой, измученно заглядывая в очи Христовы. Из-под насупленного лба на него глядели темные, как угли, глаза. Такие же отягощенные и страдающие от смертной скорби, что вызывает лишь тупой испуг, вынуждая гнетом падать и молиться до кровавого пота. Они пленяют зримой проницательностью провидца, посему неудержимое желание раболепно повиноваться восторжествует над здравыми мыслями. Совершив с собой необратимое усекновение разума, ради моленного Христа, вернее немалых зажиточных денег, которые он получит, как только предстанет в дверях любого, кто искренно возжелает. Миша без особой робости схватил икону, даже с некоторой раздражительной небрежностью, обуянный жаждой скорее покончить со всем этим. На миг он сделался мрачнее обычного, на периферии сознания прокручивая то, какое влияние возымел на него этот неведомый, с одной стороны ярый взор, с другой же, все понимающий. Горшеневу есть чего бояться и избегать. Извечная, но непоколебимая правда в том, что горестно сознаваться в своих гнусных тяжбах даже самому себе, не то чтобы кому-то постороннему. Он и не сознавался. До сей поры. Вдруг от чего-то стало так жутко, что имело смысл делать ноги, да поскорее. Хоть бы сжечь дотла се треклятое место, и больше не являться на глаза сынам человеческим. Верно? Смешанные чувства и вызывали люди позади стоящие, и все время почти молчавшие, сейчас иступленно запричитали, оплевали отступников желчью, тихо и боязно бранили. Иногда жались в стены, быть может от гнетущего настроя. Но все это не имело особого предназначения. Все это слишком серо и туманно, а потому совершенно забываемо. Намерение творящего сотворено, и он все так же мертвенной поступью двигался к выходу, молчаливо созывая приверженцев идти за ним. Вслед уходящим смотрели мириады преисполненных ненависти, перемешанной с глубоким отчаянием, глаз. Кипели и вены, и головы, от явного натянутого напряжение полноты беспомощности. Что-то тихо хлопнуло, как бы в довершении всего пережитого ужаса, и означало, что более можно не трястись в горячке от страха. Истинно, даром жизнь сохранили, но изувечили и помрачили душу. От такой зрелищности и вера может пропасть.. Тем временем на улице померкло будто бы еще пуще. Ночь скалилась, ветер тягуче завывал, как одинокий зверь в гуще обнаженных деревьев. Свора разбойников беспощадно бранились, не замечая никого и ничего вокруг себя. Спор становился невыносимо разгоряченным, и только они могли ведать, что их сподвигло на такую нелепую брань. Горшенев стоял поодаль, и никак к ним не относился. Он лишь смиренно стоял, украдкой бросая безразличный взгляд на ругающихся, как в белой горячке. Сейчас ему не было дела. В голове непоколебимым столпом стоял вопрос. Что делать дальше? Моленный юродивый совсем сбил его с толку. И казалось, вот-вот наступит момент, который предрешит, рассекет жизнь надвое. Беспокойно. Мечется в беспорядке, находясь на непомерной грани. Жутко боязно находится здесь, за тысячу верст в полной неизвестности. В лицо ударяет ветер, злобными потоками настигающей пурги. Горшенев неприятно поморщился, лицо его покривилось, сигарета выпала из рук, и он на время стал слеп из-за странного обстоятельства. Отовсюду шел гул, в голове как скреблись помойные крысы, изводя до судорожного лепета. Предшествующее странную, от того и едва зримую и непонятную весть. Он бы и не придал этому смысла, если бы не ощущение тянущееся вниз, и болезненный лай не были такими явными, способными. Снизу на него глядела тысячеликая морда окаянного пса. Пес был черный, как настигающая муть в глазах, которая заволокла собой пространство. От того пес стал неприкаянной малюткой, то и дело бесновался, рычал, силился обратить на себя всеобщее внимание. И ему это едва удалось. Миша, единственный из всех, кто соображал из-за своей, будь она проклята, мнительности, кинул прозорливый взгляд на клятого, и как бы пребывая в недоумении раскрыл свои глаза в абсолютном крахе. Немой пес грузно тянул Горшенева за подол его плаща, при этом смел фырчать и зубоскалиться, как злобный мим, что разыгрывает нелепую сцену. Миша готов был поверить в преднамеренное покушение. От чего этот грозный скалит зубы ему в ответ? От чего он попирает его, ядущий падаль? О ночь свершений! До сего момента Горшок избегал скопище злых псов. Однако, в эти сумерки удалось столкнуться с некоторыми злорадными вещами. Неизбежными и порицающими и, отнюдь, не отстающими до скончания времен. Не зазря. И, видно, тому предшествовал гонимый ветер, сбивающий с ног и гнущий квёлые стволы елей, что в упадке своем не сопротивлялись порывам. Горшенев злословил окаянного пса, что появился так вдруг и оказался весьма некстати, а лишь суетился под ногами, и норовил быть раздавленным шумной толпой отщепенцев. Исход был прост и чудовищен одновременно, как полагается вскидчивым и двуязычным разбойникам с большой дороги того времени. Не удалось усмирить вакхическую сумятицу вокруг, будто тайное провидение науськивало, подстрекало его одного, чтобы сбить с толку и без того божащегося незванного гостя. Горшенев потупил очи на ком лохмотьев, что брыкается, беснуется, рвет в клочья его несчастный подол. Минутой позже окинул взглядом творящееся непотребство, обусловленное собственными догматами, которые вверили себе сами и возжелали быть приверженцами собственного заблуждения. Отнюдь, извечная распря была чем-то заурядным внутри компании прощелыг, здесь торжествовала полная вакханалия, или, как вам угодно, безбожная ересь. Описать предмет их раздора не представляется возможным. Вернее сказать, разгоряченная ругань исходила отовсюду так, что голоса смешивалась в сквернословную гущу, разобрать которую способен разве что ражий каторжник. Но это и не требовалось. — Прочь! Уличная погань.. — взревел Горшенев досаждающему псу. Это только раззадорило, а то и разозлило, так называемую погань, еще паче. Никто и ничто не предполагало такой неистовый каламбур, что случился после изнуренного возгласа. Миша не был кем-то вроде злорадного садиста, но в этот миг, не удерживая себя от всепоглощающей ярости, дал разгоряченного тумака по собачьему черепу, что существо, сначала отпрянуло в заблуждении, а потом и вовсе бросилась на юношу, точно как голодный на хлеб. Неизвестный впился в руку парня, словно в самое сокровенное, до чрева его догрызаясь скаленными клыками. Раздор произошел внезапно и от того мучительно, мутящимися возгласами и приступами горячего исступления. В этот момент он и подумать ни о чем ином не смел, как перед ним происходило сумеречное помрачение. В этот момент, так же внезапно как и появился, пес исчез, поджав свой плешивый хвост, в позе смирения. Имеет место быть, что с этого момента, с это глупой распри и родилось нечто в его помутневшем сознании, зародыш чего-то доселе неизвестного, но поселившимся отныне и разделившим жизнь надвое. Боле существовал только безумный ретроград и деспот от этого безудержного моралите одного невинно убиенного мизерабля. И пусть напрасно осудят скорое переменение мыслей, инфантильность, быть может даже, юношескую глупость, но вверяю, что все было так. Стоить знать, что само неверие оскорбляет и унижает, потому оставляю этот предмет на раздумье читателю. Товарищи, занятые непростительными турусами, тотчас спешили обернуться, но едва заметили нечто мелькнувшее перед глазами и тут же скрывшееся во мраке, несмотря на белизну горизонта в это время. Никто не брался судить что это было доподлинно. Однако, все как один бросились к Горшеневу, вопрошая, что за бедлам он тут устроил, и сваливая изначально все на бонмо, которое в обычное время тот так умело разыгрывал. Между тем, дело приняло серьезный оборот (коих еще предстоит немало), и стоит предуведомить, что Миша, сам не успел уследить до мельчайшей подробности, что предстало вдруг перед ним. Помутившееся сознание ли? Бесовщина ли? И впрочем, он был удивлен не меньше, но его хватило на то, чтобы в два слова оттарабанить суть мелькнувшей минуты. — Воочию Сатана в личине праведника! — в страшном восхищении окончил он. На него поглядели с пугающим любопытством, но расспрашивать не стали. Всем стоило обдумать эту ночь и поскорее забыться. Стоило.. Горшенев так не думал. Не посчитавшись ни с кем, он с горячностью молодого господина стремглав ринулся к моленной, нарочито схватит керосиновую лампу. Одно мгновение, в один взмах руки — тысячеликие осколки разбрелись по пространству, языки пламени вспыхнули громким ревом, захватывая в свою обитель. Со зверской расточительностью все более полыхало алое пламя, все более трепещали под натиском подъяремные ставни. Водворилась тишина. Должно быть, сейчас все бросились страшно рукоплескать, но Миша и этого не видел. Скверна повергла и его, но он уповал перед чудом Господним. Он — тысячеликий разрушитель. Быть может, так ему хотелось думать в этот момент.. Горшенев в изнеможении дрог пред пылающими ставнями, в ужасной лихорадке и потаенной экзальтации. Никто не брался судить несчастного. Один он возгнушался самим собою. До того его действие было ничем иным как всплеск дурных чувств, притязаний, нервным импульсом. Он вменил себе вину, как плотоядная Саломея, движимая чужими избытками. Принеся во всесожжение гнездилище разврата, тот сделался виновником немого празднества. Не слышал он ни немощной божбы, ни велеречия иноков. Словно те, находящиеся в человечьем хлеве, еще недавно превозмогавшие всякую немощь и желание пасть, смиренно приняли участь безгласных агнцев, покорнейше слившихся с пепелищем. — К черту! — этот возглас был подобен гласу вопиющего в пустыне, обращенный разве что к ниспадающим на его плечи небесам, на тысячу ярдов обращенный к небесному светилу. Он отчаянно нуждался в ответе. Презренные стычки стали энервировать его душу, оскверняли и убивали, как осквернял и убивал когда-то он. Даже сейчас, стоя на пороге пепелища. Это преступление сделало его лицо бледным, а глаза немым воззванием омыть кровью стопы невинно убиеных субалтернов. Противоречиво и до боли невнятно. Горшенев в два шага преодолел расстояние, запрыгнув в близ стоящую повозку, запряженную лошадьми, и хватая поводья. — Едем, — решительно крикнул кто-то. Возражать не стали. Этой шумной ватагой они приземлились. Повозка содрогнулась, дребезжащими и заунывными стонами, под колесами захрустел белесый снег. Путь был далек. Требовалось ехать по волчьим тропам, распухшим оврагам, холоду, обжигающему ланиты и слабые ладони. Однако, не все было так мрачно. Долгие часы их паломничества и хождения по мукам вдруг сменились искушающей минутой отдыха, но такой мимолетной и едва заметной. Тела парней распластались в грузной повозке, и даже сейчас их не удручала теснота. Да и не до того было. На хитрых лицах расползалась печать блаженства и зримого упоения от законченного дела, после которого можно пить мертвую и забыться до поры. Но об этом позже. Со стороны приятелей затихла возня и прочие шорохи, что значило одно — все спали беспробудно и ничто не могло нарушить их покой. Один Горшенев казался самозванцем в этой сваре. Отнюдь, ему досталась решающая роль в этой истории — вывезти товарищей из этого глухого леса в уме и здравии, пока те пребывали в летаргическом сне. Места становились все более непроходимыми, до боязни встрянуть посередине пустыря без возможности просьбы о помощи, чего и так ждать не приходилось. Недавние следы и те мимолетно исчезали прямо на глазах, заносимые снежным бураном. Треволнение возрастало в геометрической прогрессии, а мысли стать заложником природных механизмов осело на корне языка. Миша предрекал такой исход, но на самый нелепый случай, когда он лишиться головы и, быть может, вовсе потеряет свойственную ему спесь. Вот уже добрые несколько часов он блуждает по кругу. Мысли преобразились в запутанный клубок воспаленных нервов. И мысли его такие же чертоги как он сам, как тучный лес. Неисповедимы пути, но он бредет тайком, будто знает выход. Губы леденеют, выпуская клуби молочного воздуха и забиваясь в горло точно острием бритвы, которое рассекает глотку до самого изнеможения. Внутри как надоедливым, но тайным происком трещит глоссолалия. То ли заклубились бесы, то ли вран, тайный соглядатай, стережет и выискивает падаль средь непрочных стен. Горшенев колесил по извечному коловращению под надзирательством луны, пока сквозь россыпь млечных путей, застилающих горизонт, не увидел нечто отдельное от всего, совсем непохожий черный сгусток отрезанного мира. Из черноты начали проявляться очертания облика человеческого. Живое пятно становится отчетливее по мере приближения, пока наконец и вовсе не становится явным, что пред ними явился человек. Отнюдь, ни жив ни мертв и как каменная статуя, бессмысленно воздел свой взгляд к небу. Походил он скорее на смертника, нежели на что-то мыслящее здраво. Во взгляде чудились вдруг томные воздыхания и потерянное что-то. Веяло тлетворным холодом, от которого волосы на загривке встают дыбом, а ноги от чего-то вдруг судорожно подгибаются в ужасе или тайном величии. Неизвестный облачен был в черную схиму. Лицо его закрывал куколь беззлобия, не позволявший как следует рассмотреть. Вся мантия его, испещренная шестикрылыми серафимами, червлеными крестами, с неисчислимым множеством надписей из Священного Писания и Трисвятого. Громким набатом в голове бьет неосязаемая мысль: «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безсмертный, помилуй нас..» Страшный и великий в своем обличье он, схимник, завидев чужеродное глазу, отвыкшему от мирской жизни, вдруг опустил отяжелевшую голову на грудь и стал чего-то ждать смиренно. Есть в нем что-то неприкаянное и дотоле неизвестное, что и не знаешь с какой стороны подойти. Видеть здесь его было поистине пугающе. И неизвестно, что заставило его выйти в этот поздний час, в снежную бурю, будучи дряхлым и совершенно беспомощным существом. И приблизившись к нему, Горшенев пристопорил лошадей, мутным взглядом прошелся по нему, не совсем вверяя глазам своим. Вопрошал. — Что Вы здесь делаете? — с толикой полюбопытствовал он. Быть может, желая обременить того своим присутствием. Ведь это нужно всем, ищущим, спящим нагими без покрова? Горшенев не узнал его, ибо глаза его были удержаны. Странник испытующе молчал и только смотрел. Из-под насупившегося лба, будто две щелочки проглядывали глаза, как ресницы зари, и на веждах его тень смерти. Хтонический ужас поразил его. И даже сейчас Горшенев был удержан. Тут старик простер сухую руку, испещренную гноящимися язвами, как кровоточащими стигматами. Тихое веяние, но голоса по прежнему не слышно. Будто в это мгновение мир замер, замолк, прислушиваясь, и все стало неважным. Были только они вдвоем. Горшенев вдруг от чего-то протянул ему руку, движимый нервными порывами, он в считанные секунды помог согбенному паломнику взобраться и устроиться рядом. — Должно быть, вы здесь живете? — не прекращал Миша свои тщетные попытки его разговорить, на крайний случай узнать, куда их завела дорога. Не вышло. Странник молчал по-прежнему, упрямо пялясь вдаль в неведении. Тогда быть может, ничего не остается, как прорываться сквозь снежную бурю до посинения и лихорадки. Угрюмый собеседник ничем не помог, истинно не человеколюбец. Должно быть, по какому-то зловещему натиску и происку встретил он его здесь, возжелая запутать как мифическая хтонь. Это его наказание за мздоимство и разврат. Совершенно не колеблясь, он воздействовал лишь своим присутствием. И эта неловкая тишина, казалось, длилась целую вечность, но по-прежнему не заставила выкинуть будь то жалобу или протяжный стон. Все ни по чем вестнику смерти. Кругом ядовитая пустыня. И только заунывная свирель ветра пробивалась чрез столетний застой тиши. Совершенно глупая и радикальная затея была броситься в объятия такой нелепой смерти. Но ведь им не привыкать, правда? И есть ли хоть толика смысла в такой многострадальной жертве, если ехал он не с целью заплутать и покаяться самому себе. Даже сидя здесь, в убогой повозке, с шайкой разбойников и понурым стариком справа, не находил и капли мистической мнительности внутри себя. Или же прятал ее настолько глубоко, что сам же и поверил в ее отсутствие? Вопросы разъедают изнутри череп, как едкая кислота. Боже, но что это? Впереди, над белыми буграми возвышались крыши чего-то каменного, не тронутого поглощающей метелью, будто черная дыра, что засасывает при малейшем контакте.