Где-то под звёздами

Догоревшая до фильтра сигарета обжигает пальцы. Это должно быть больно. Хэ Сюань точно уверен - но он просто тупо смотрит на то, как огонек рассыпается искрами и тухнет между фалангами. Огромный человеческий муравейник внизу бурлит, грохочет, живёт - он бездумно покачивает ступнёй, без интереса глядя вниз. Холодный бетон крыши, холодные звёзды над ним, холодная вечность внутри. Обглоданная до костей вечность, которая глухо ухмыляется прямо под ребрами. Вечность, которую он не просил. Вечность, подаренная тем, кого он уничтожил. Хэ Сюань легко поднимается на ноги, равнодушно откидывает носком ботинка голубиную тушку. Очередная ночь, ничего особенного. Да и что может стать особенным для того, кто умер так давно, что уже и не вспомнить? Хотя нет. Он точно знает, что должен делать. Это - его особенное. Это его данность. Обыденность. Насколько больным надо быть, чтобы искать его снова и снова как спасение? Упрямый. Он всегда таким был. Переулок вонючий, темный и почти пустой - кошка роется в мусорных баках, где-то орет сирена. Хэ Сюань шагает размеренно в своих армейских ботинках, под подошвой жалобно хрустит битое стекло. Темная фигура у бака настороженно приподнимается - человек готов дернуться прочь в мгновение ока. Жизнь на улице быстро учит осторожности. Хэ Сюаню плевать на осторожность. Он чувствует себя наркоманом, идущим за дозой. Он знает, что это. Да, он пробовал. В конце концов, это смешно - человечество выдумало столько способов уйти от реальности, какого хера он не может? Какого блядского хуя на чёртову дохлую вечность внутри не действует ничего? Но сейчас он думает не об этом. Сейчас он достает из кармана купленный вечером гамбургер, подходит ближе, замирая в двух шагах. Вот сейчас. Сейчас. Светлые глаза недоверчиво щурятся, оглядывая темную фигуру. — Опять ты? Что, снова будешь молчать? Это падает на него как гранитная урна. Запахи - воняет отвратительно, но он чувствует, различает, втягивая невольно носом отвратительный смрад объедков. Звуки - громко. Громкость выкрутили на максимум. Кошка звучит как работающий мотор. Дыхание - он ловит. Вдох. Выдох. Почти слышно пульс. Больно? Это оно? То, что царапает, рвется наружу из фальшивой грудной клетки? Забыл. Наверное, это и есть боль. Или что-то другое? — Мин-сюн! - смеётся вечность голосом мертвых, и этим же голосом проклинает. — Эй! Слишком близко. Конечно, это он. Столько жизней, а ничего не меняется. Хэ Сюань - внешняя часть кольца вечности, змеи, пожирающей хвост. Ши Цинсюань - его внутренняя часть. Он смеётся, поднимая голову: — Я не беру еду у незнакомцев! — Ты меня знаешь. Он кидает гамбургер, нищий у баков ловит. Все как обычно. Все как жизнь назад, а за ней ещё и ещё. Словно старый мост, уходящий под воду. Хэ Сюань знает, что живёт ради этого. Живёт, чтобы получить прощение. И знает, что никогда его не услышит. Хэ Сюань - дохлая рыбина, которую прибой снова и снова бьёт о камни. За эти века он слышал от тех, в ком воплощался Цинсюань, многое. — Убирайся прочь, - это ещё тогда, в первую жизнь. — Люди не помогают бескорыстно. — Еда отравлена? — Мне не нужна подачка. Можно ли стать более мертвым? Он точно знал - да. Он точно был уверен, почему их обоих затянуло в закольцованную болью вечность. Когда Хэ Сюань попытался рассказать? Три века назад, два? — Больной, - выплюнул нищий. Всегда - нищий. Ничего не изменить. В этой череде веков потерялись все. Не осталось никого, даже Хуа Чэн ушел со своим гэгэ в круг перерождений. А он не мог. Они - не могли. Бесило. Раздражало. Беспокоило. Волновало. Потом стало никак. Словно умерло со временем даже то, чему умирать было не положено. Ощущения. Эмоции. Вкусы. Звуки. Все это возвращалось только рядом с Цинсюанем. Нищий жует гамбургер, Хэ Сюань невольно сглатывает слюну. Вкусно. Ночь мажет чернотой современные лохмотья, милосердно высвечивая только непривычно короткие волосы и глаза. Они никогда не меняются. Каждый раз - невероятная бирюза, теплый прибой на рассвете. Хэ Сюань впервые ощущает что-то похожее на надежду. Впрочем, он знает - это исчезнет, стоит отсюда уйти. Так даже лучше. Мертвецу не положены эмоции. Правильно. Честно. — Как тебя зовут? - бьёт вопросом в спину. Он не отвечает. Тот же переулок, такая же ночь. Сутки или больше? Впрочем, какая разница. Грубые ботинки останавливаются рядом с лежащим на боку нищим. В нос мгновенно бьёт привычная вонь. На этот раз - со вкусом железа. Боли. С хриплыми выдохами. Он тянет руку, и что-то в мертвом сердце с отвратительным хрустом сдвигается с места. Пальцы мажут по тёплому, липкому. А светлые глаза смеются. Ошмётки сердца разлагаются на мириады атомов. — Больше… Не будешь тратить… деньги на …бургеры. Хэ Сюань не спрашивает, кто и зачем. Жизнь здесь давно не имеет значения. Смерть - тем более. Дышит. Пока ещё дышит. Но Хэ Сюань чует смерть. Чует так же хорошо, как и все остальное - рядом с ним. Только рядом с ним. Он достает собственный прах, когда-то оставленный в подвеске веера Цинсюаня. Все эти жизни, каждую из них - неизменно одинаковый конец. Как будто своим появлением Хэ Сюань запускает обратный отсчёт для жизни Цинсюаня. Но в этот раз он попробует иначе. Попробует вытащить их обоих. Он пробовал жить рядом. Чего Хэ Сюань не пробовал - так это рядом умирать. — Прости меня, - почти беззвучно говорит Хэ Сюань, безжалостно давя сапогом хрупкую подвеску. Он ложится рядом, прямо на грязный, в потеках крови асфальт у мусорных баков. Цинсюань с трудом поворачивает голову. Бирюза в его радужках такая же светлая и чистая, как и всегда. Живая. Пока ещё живая. — Как… тебя… зовут?.. Упрямый. Всегда таким был. “Мин И” - рвется забытое, пока тело медленно рассыпается черным прахом. — Хэ Сюань. — Хэ-сюн, - выкашливает Цинсюань. - Про… простить?..Мне?.. Хэ Сюань хотел бы ответить - вот только он больше не может говорить. Мир вокруг тускнеет, проваливаясь в черное. Но он до последнего смотрит на удивительно яркие звёзды. Смотрит, чтобы на краю побежденной вечности услышать рваное, на последнем выдохе “про…щаю”. На осеннем небе теперь никто не считает звезд. Возможно, их стало больше? Кто знает.