Об искусстве терпения и бесстыдства

      — Александр Христофорович, для чего же вам бинокль? Вы и так в очках, — Пушкин ухмыляется, находя свою шутку крайне забавной. А Бенкендорф лишь смиряется с очередной шалостью, проводя взглядом по фигуре писаки, облокотившегося на бортик их отдельной ложи. Намеренно. Но граф не поддается даже после того, как бинокль сползает с уровня его глаз.       — Пушкин, я сцену не вижу, — Противу, однако, ничего не делает. Только брови сильнее хмурит, но писаку подобное бодрит.       — К чему вам сцена? — Пушкин наклоняется вперед, усмехается, когда Бенкендорф слегка напрягается, ведь чужое дыхание коснулось кожи. Пушкин… Граф морщится. — Я ведь здесь. — Добавляет он тише, нисколько не стыдясь. Его пальцы сползают на чужие, сжимают, а граф шумно сглатывает.       — Да-а… — Тянет Бенкендорф, резко притягивая Пушкина к себе. Тот едва не падает, но и подобному исходу — упасть на графа — явно против не будет. Граф знает. Много знает о Пушкине и иногда даже кажется, что чересчур. Знает, например, что ему нравится, когда Бенкендорф, как сейчас, тянет на себя, заставляет сесть на его колени, затаить дыхание и трепетно ждать. Пушкин ерзает, привлекая к себе внимание. — Загораживаете.       Пушкин дернулся, недовольно и удивленно посмотрев на Бенкендорфа. А он мягко рассмеялся, проводя пальцем по чужой скуле, окончательно опустив бинокль. И правда, зачем?..       В освещение театра, в этом полутьме, игре света и тени, Пушкин кажется привлекательнее, загадочнее. Тянет к себе, заставляя в очередной раз забыть зачем он здесь. Заняться им в полной мере, ему надлежащей, а он оценит, приластится, еще попросит… Наглый.       — И неужели бедняга, умирающий от яда своего завистника, вам приятнее и желаннее меня? — Пушкин тянется к Бенкендорфу, в шею ему дышит. Но его оттягивают за волосы. Взгляд бегает уже не по Пушкину, а по соседним ложам. И писака остается недовольным, дергает графа за мундир. — Соскучились по Императору?       — Пушкин! — Бенкендорф наклоняется, продолжая держать писаку за волосы. Губами отмечает скулу и шепчет, — Вам так хочется, чтобы он нас заметил? — Узел приятно скручивается внутри, а Пушкин… Вновь усмехается, словно совершенно не против. Ведь ближе к себе тянет…       — А как же? Просто… — Писака ерзает, словно намеренно провоцируя. — Просто представьте. Я, вы и ставший в наших отношениях лишним, всеми брошенный Николай Павлович!       — Пушкин! Как не стыдно? — Но не стыдно. По чужим глазам видно. По губам. Как опустился взгляд на них? Бенкендорф уже не помнит, как не помнит кто первым начал поцелуй… Не то место… И пусть писаке эти слова не понравятся, они будут правдой.       — Честь имею. — Бенкендорф беззлобно усмехается, отстраняясь.       — Не заметил. Ни тогда, ни сейчас, честно… — И пусть граф ухмыляется, Пушкин недовольно цокает.       — Все ж таки нужен Вам был бинокль, — Парирует Пушкин, притягивая к себе жандарма за подбородок. Дыхание таят оба. — Раз в очках того не заметили.       Только менее жарко от этого всего не становится. Пушкина хлопают по бедру, но до чего сладким и приятным кажется это прикосновение… Резкое и неправильное, указывающее на чужую позицию, но от этого не становившееся менее желанным. Без людей бы сейчас вокруг… Для них бы не существовало ничего вокруг. И Пушкин бы оказался в самых неприглядных позах, с самыми нежными и молящими словами на устах, а Бенкендорф, запыхавшись, уткнулся бы в чужую шею, оттянул кожу зубами, зарывший рукой в кудрявых волосах.       Но сейчас они себе этого позволить не могут. И писака разочарованно хнычет, а шеф жандармов кусает губы в предвкушении сегодняшнего вечера. В силу характера, Пушкин ждать не умеет, а Бенкендорф — разочаровывать.       — Вы спросили… — Граф сглотнул, — Интереснее ли мне Моцарт вам… Так я бы ответил, что сейчас весь час этой бессмысленной пьесы ради вас. Чтобы вдохнуть вновь запах вашего тела, поцеловать вас и заставить содрогаться подо мною, просить вас, заставлять меня умолять, не забывая свое имя на ваших устах… Пушкин, за одно ваше «A-h» я бы отдал… — Но оказался прерван.       Лицо писаки приобрело оттенок более теплый, розоватый, а глаза были полуоткрыты, словно он находился в кульминации от одних слов Бенкендорфа. Не потому ли сейчас заткнул его поцелуем?       — Ma muse noire, вы вдохновляете меня совершенно не на те вещи, на которые стоило бы, — Чужие пальцы пробегаются по одежде, легко снимая ненужное подобие галстука, наконец открывая шею.       Но Бенкендорф медлит. Облизывает пересохшие губы, вновь бегло оглядывает собравшихся и полностью убеждается, что дела до них никому нет. Славно… Но, в последний момент, отстраняется.       — Все же, больше вас, мне нравятся ваши рифмы. — И отчего-то начинает обращать внимание на сцену, щурится, тщетно пытаясь уловить смысл сказанного актерами. Пушкин усмехается. И вновь тянет на себя, хотя граф все еще борется с наваждением.       — Что нравится? Ямб или хорей?       — Пушкин…       — Желаете лучше вам сочиню?       — Желаю, чтобы вы замолчали. — Бенкендорф морщится, но наконец целует поэта в шею, прикусывает, быстро отстраняясь. Пушкин лишь успел удивиться и усмехнуться.       — И все же…       — Молчите.       — Да полно Вам, вон, император полностью увлечен пьесой. Так уж и быть, возьмите бинокль, посмотрите. — Удар прилетает по ягодице.       — Хорей. Вы хоть иногда замолкаете?       — Безусловно. Когда я этот самый хорей переношу на ваш прелестный орган, — Пушкин игриво ухмыляется, а вот Бенкендорф багровеет.