Дурак, да?

Кабак, наполненный гулдящими мужскими голосами, перекрываемый иногда звенящим женским голосом какой-нибудь молодой проститутки, дышал в спину уже раздобревшему от пары кружек офицеру, что от хорошей жизни скитался в свою молодость по барам, но не от лёгких чувств. Пущин с юношества отличался своей тягой к свободе — всеобщей, не личной; и если раньше это были просто философские разговоры в полуночном мраке, то сейчас превратилось в тайные собрания, о которых Данзас ещё в первый раз должен был доложить, но светящиеся глаза товарища с мольбой о тишине и надеждой в светлое будущее, заставили закрыть рот на замок, со страхом в сердце осознавать как любимый человек движется к висельнице все ближе и ближе. Алкоголь был чем-то вроде утешения, которое, как полагалось, должно было прийти сразу же с забвением, но хмель лишь заставлял мужчину печально сидеть у изящных флаконов, резных стаканов и кружек, изредка пачкая стол солёными слезами, непроизвольно падающим. Константин мог бы оставить эту неправильную любовь, которая изначально не должна была существовать, но каждая встреча с этим удивительным молодым человеком сдавливала сердце так, будто бы ещё один лишний вздох — и все переполняющие чувства заставят лопнуть грудную клетку. — Дурак, да? Голос Пущина, такой нежный, снился чаще в кошмарах, чем в романтических снах, вот и сейчас он раздался над плечом, в очередной раз раня душу. Такая настоящая звуковая галлюцинация заставила по щекам скатиться большой крокодильей слезе, а тело покачнуться как качаются пьяные люди. — Я кому говорю!? Плечи сжали с двух сторон и встряхнули так, что в глазах засверкало, и в этом свете Данзас увидел светлое, практически белое лицо возлюбленного со сведенными к переносице рыжими бровями. — Laisse-moi, mon amour, je ne peux plus faire ça. И офицер зарыдал, закрывая руками собственные глаза, что так подводили в попытку уйти от проблем, являя ангела так явственно, что чужие пальцы ощущались на кителе железными щипцами, пока голос звенел будто церковные колокола. — Боже мой.. — И тут тело начали поднимать под руки, пытаясь столкнуть с кресла, чтобы доволочить до кареты, что уже минут 10 ожидала товарищей в свои бархатные сидения. — Я говорил не пить так.. Но мужчина уже не слушал, наконец засыпая с беспокойным сердцем, думая, что рядом стоящий Пущин — это происки Бога, решившего уже сейчас его наказывать за эту самую любовь к мужчине. Но на деле Ваня, сонный, злой, побежал к уже ему известному кабаку как только понял, что в чужой квартире нет этого самого не-чужого человека. Пальто было накинуто на ночную сорочку, только переодеты штаны, лишь бы не смущать ночных прохожих; спешка была ни к чему — кто же сделает что-то офицеру русской императорской армии? Да точно никто кроме взаимной и такой печальной любви. И все же тревога громче логики играла на струнах его сердца, по этому прямо сейчас лицеевский товарищ тащил на своем горбу пьяную свинью. — Адмиралтейская часть, на Мойке, 14. И в его плечо уткнулся Костя, бормоча пьяный бред, который был неясен даже общественному деятелю, по этому Пущин не отвечал, лишь ласково гладил смольные волосы, ожидая, пока их довезут до его квартиры. Водитель, естественно, не помог дотащить тяжёлое тело по лестнице, по этому это делал Иван в одиночку. В одиночку и снимал ботинки и пытался китель, на что получил агрессивное бормотание и попытки выкарабкаться. — Так нельзя, pour l'amour de Dieu, mon amour. — Я всего лишь тебя укладываю спать. — Спать? Не желаю снова тебя видеть.. И Пущин печально поднял взор вверх, неправильно понимая смысл сказанных слов, ведь его дорогой Костя не хотел в очередной раз видеть смерть его теплой любви в собственных кошмарах, когда собственное ружье стреляет в него по приказу императора.