Ночные инстинкты

В комнате было темно, только слабое лунное свечение пробивалось сквозь окно, скользя по изгибам Уэнсдей, лежащей на спине. Её дыхание было ровным — пока дверь не скрипнула, и в проёме не показалась фигура Энид. — Ты опять следишь за мной, как хищник, — прошептала Уэнсдей, не открывая глаз. — А ты позволяешь, как жертва, — голос Энид был низким, почти рычанием. Она шагнула ближе, мягко, как тень, и обхватила запястья Уэнсдей, прижав их к кровати. Девочка не сопротивлялась. Её губы чуть дрогнули в тонкой усмешке. — Думала, ты не решишься. — Я не просто решилась, Уэнсдей. Я… голодна. Энид наклонилась, прижалась к шее, проводя языком по коже, чувствуя, как под ней дернулась жилка. Уэнсдей затаила дыхание. Пальцы Энид скользнули под рубашку — уверенно, резко, с нажимом. Она изучала каждый сантиметр тела под собой, не спрашивая разрешения, не давая времени на слова. — Энид… — тихо прошипела Уэнсдей, но её голос был не возмущением — нет. Он был предвкушением. Пальцы сжали бедро, с силой притянули ближе. Энид нависла, и когда Уэнсдей выгнулась навстречу, та вцепилась в неё жёстко, как хищник, дождавшийся сигнала на охоту. Стук сердец слился в одно биение. Шепот. Приказы. Царапины на коже. Лунный свет дрожал на их переплетённых телах, как дыхание перед кульминацией бури. Энид сидела верхом, крепко прижав Уэнсдей к матрасу — её колени по бокам, руки всё ещё удерживают запястья. Волчьи инстинкты сказывались во всём: в том, как она смотрела сверху вниз, в том, как дышала — хищно, властно. — Скажи, что ты моя, — прошипела она, приблизив лицо вплотную. Их носы почти соприкасались, дыхание перемешалось. — Слова — это для слабых, — с вызовом ответила Уэнсдей. Улыбка Энид была опасной. Волчица. Жесткая, сладко-бешеная. — Тогда я заставлю тебя чувствовать это кожей. Она отпустила одну руку, чтобы схватить Уэнсдей за горло. Не до боли — ровно настолько, чтобы та поняла: больше не контролирует ничего. Уэнсдей дёрнулась, но не сопротивлялась — наоборот, её тело выгнулось вверх, будто умоляя о большем. — Ты даже не прячешь, как тебе нравится, — прорычала Энид, наклоняясь к уху. — Всё в твоём дыхании. В том, как ты дрожишь. В том, как цепляешься за моё бедро ногами. Пальцы волчицы прошлись по боку Уэнсдей, впиваясь ногтями, оставляя следы. Та резко втянула воздух, сдерживая стон. Это было пыткой — медленной, расчётливой. Каждое прикосновение было как удар хлыста по самоконтролю. — Кто тебя держит вот так? — ещё один толчок, бедром. Грубо, властно. — Ты, — прошептала Уэнсдей, наконец. — Только ты. Энид облизала губы, прикусывая нижнюю — будто вкус победы был недостаточно насыщенным. — Тогда молчи и подчиняйся. Она поймала губы Уэнсдей в поцелуй — жесткий, с нажимом, как пощёчина. Тот, после которого губы горят, а тело молчит, замирая в подчинении. И ночь, казалось, только начиналась. Энид тяжело дышала, нависая над Уэнсдей, всё ещё прижав её к кровати. Тело под ней дрожало, но не от страха — от напряжения. От желания. От подчинения. — Смотри на меня, — потребовала она, подтягивая ремни на бёдрах. Глаза Уэнсдей открылись медленно — и встретились с чужим взглядом, полным голода. В лунном свете блестели ремни, кожа, чёрная, тугая. Игрушка плотно сидела, подчёркивая: теперь всё будет по её правилам. — Ты знаешь, что будет дальше, да? Уэнсдей не ответила. Просто потянулась языком по губам — вызов, который стоил ей толчка в бедро. Сильного. Меткого. Энид склонилась, надавила, и Уэнсдей изогнулась от натиска, сдавленно зашипела, пальцы вцепились в простынь. Первый вход был резким — не жестоким, но с таким нажимом, будто Энид пыталась выбить из неё всё молчие и холодную надменность. — Не прячься. Ты вся моя, — хрипло выдохнула она, толкаясь глубже, сильнее. Движения были грубыми, выверенными, с полной отдачей. Каждый толчок — как удар по самообладанию. Энид держала Уэнсдей за талию, вдавливая в матрас, не давая ни отстраниться, ни вырваться. С каждым мгновением ритм становился только злее, напористее. — Ты любишь это, да? — зубы на шее, голос в ухе. — Когда тебя берут. Когда тебя ломают. Уэнсдей не произнесла ни слова — только всхлипнула, стиснув зубы. Тело под ней дрожало, извивалось, но не сопротивлялось. Напротив — каждый её изгиб был мольбой о следующем толчке, глубже, жёстче. И Энид давала ей это. До самого края. Когда всё стихло, и Уэнсдей лежала под ней — измученная, но несломленная — Энид наклонилась, прижалась губами к ключице и прошептала: — Теперь ты по-настоящему моя.