Последний закат

Лучи заходящего солнца пробивались сквозь занавески кухонного окна, раскрашивая комнату в золотисто-медовые тона. Мэй стояла у плиты, одной рукой помешивая деревянной ложкой свой знаменитый томатный суп, а другой придерживая раскрытую кулинарную книгу. На странице остались её пометки - "уменьшить соль", "добавить базилик", "Питеру нравится послаще" - аккуратный почерк с лёгким наклоном вправо. - Питер! - её голос прозвучал из кухни в унисон со звуком кипящей воды. - Если ты уже собираешься улетать на патруль, не забудь купить молоко! Последнюю упаковку ты вчера допил. Он стоял на подоконнике своей комнаты, одной рукой придерживая маску, а другой поправляя перчатку. Внизу, на тротуаре, двое подростков что-то оживлённо обсуждали, указывая на окна соседнего дома. - Обязательно! - крикнул он в ответ, уже зная, что забудет, как забывал в прошлый раз и позапрошлый. Из кухни донёсся её смех - тот самый, лёгкий и звонкий, с небольшой хрипотцой, которая появилась после того злосчастного бронхита зимой 2017 года. - Ты так говоришь каждый раз, а потом приходится пить ничего с печеньем... всухомятку! - она показалась в дверном проёме, вытирая руки о фартук с надписью "Лучшая тётя на свете". - Я тебе записку на холодильник прилепила. Он уже собирался ответить, когда внизу раздался крик. Двое парней теперь окружили девочку лет двенадцати, вырывая у неё рюкзак. - Мне надо бежать, - бросил он, натягивая маску. - Обещаю, молоко будет! Её "Береги себя!" прозвучало ему вслед, когда он уже летел между домами, чувствуя, как ветер бьёт в лицо. Это были последние слова, которые он от неё услышал. На следующее утро её не стало. Телефон зазвонил в два семнадцать ночи. Пронзительный, настойчивый трель разрезала тишину комнаты, заставив Питера вздрогнуть. Он только что вернулся с патруля - мокрый от внезапного дождя, с ноющей болью в левом плече после стычки с грабителями в районе 45-й улицы. Первый звонок он проигнорировал, снимая промокший костюм. Второй заставил нахмуриться. Третий вызвал холодную волну тревоги, поднимающуюся от живота к горлу. - Алло? - его голос звучал хрипло от усталости. - Это госпиталь Нью-Йорка, - ответил женский голос с той стороны. - С кем я говорю? - Питер Паркер. - Вы приходитесь родственником Мэй Паркер? В его груди что-то сжалось, стало трудно дышать. - Да, это моя тётя. Что случилось? Мгновение тишины. Где-то на заднем фоне слышались шаги, голоса, звук катящейся каталки. - Вам нужно срочно приехать. Ваша тётя попала в ДТП около магазина. Его пальцы сжали трубку так сильно, что пластик затрещал. - Насколько... Насколько всё серьёзно? Ещё пауза. Слишком долгая. - Мистер Паркер... Лучше вам приехать. Как можно скорее. Он мчался по ночному городу, не замечая ни дождя, хлеставшего по лицу, ни красных сигналов светофоров, которые пролетал на паутине, на автопилоте. Его мысли путались, цепляясь за надежду: "Может, просто ушибы. Или перелом. Главное, чтобы жива была. Пожалуйста, только бы жива..." Больница встретила его ярким светом и запахом антисептика, смешанным с чем-то металлическим. За стойкой регистратуры сидела медсестра с усталым лицом, заполнявшая какие-то бумаги. - Я... мне звонили насчёт Мэй Паркер, - его голос дрожал, хотя он изо всех сил старался этого не показывать. Женщина подняла на него глаза, и что-то в её взгляде заставило сердце Питера бешено заколотиться. - Одну минуту, - она подняла трубку. - Доктор Харрис, здесь родственник пациентки Паркер. Ожидание растянулось на вечность. Где-то хлопнула дверь, зазвучали шаги. К нему приближался мужчина лет сорока пяти в зелёном хирургическом халате с пятнами того же цвета, что и запах в коридоре. - Мистер Паркер? - врач говорил тихо, почти шёпотом. - Пойдёмте, поговорим в ординаторской. - Как она? - вырвалось у Питера, не желавшего никуда идти. - Она... Она будет в порядке? Врач провёл его в маленькую комнату с пластиковым столом и двумя стульями. На стене висели плакаты с анатомическими схемами, на столе стоял компьютер с застывшим скринсейвером. - Садитесь, пожалуйста, - сказал доктор Харрис, но Питер остался стоять. - Скажите прямо. Как она? - Ваша тётя... - врач сделал паузу, - Мэй Паркер получила несовместимые с жизнью травмы в результате ДТП. Водитель грузовика не справился с управлением на мокрой дороге. Мы сделали всё возможное, но... - он посмотрел Питеру прямо в глаза, - она не выжила. В ушах зазвенело, как будто кто-то ударил в колокол. Комната поплыла перед глазами. - Это... Это ошибка, - прошептал он. - Она же... Она же сегодня вечером... - Время смерти - 1:47 ночи, - врач говорил что-то ещё, но слова тонули в нарастающем гуле. - Вам нужно подписать некоторые документы... Возможно, вы захотите её увидеть... Питер вдруг осознал, что дышит слишком часто, но воздуха всё равно не хватает. Его руки дрожали, а в груди разливалась странная, незнакомая боль - острая и глухая одновременно. - Где она? - его собственный голос звучал чужим. - Где моя тётя? Когда его провели в холодное помещение с кафельным полом и металлическими столами, он сначала не узнал её. Лицо было слишком бледным, без веснушек, которые обычно появлялись летом. Волосы - неестественно гладкими, без привычной непослушной пряди, которая всегда выбивалась, сколько бы она её ни поправляла. - Мэй... - он протянул руку, но не посмел прикоснуться. - Прости... Прости, я должен был... Я...молоко...молоко купить... Его колени подкосились, и только быстрая реакция санитара помешала ему рухнуть на пол. Где-то далеко, будто сквозь толстый слой воды, он слышал голоса: "...шок..." "...отведите в палату..." "...успокоительное..." Но всё это было неважно. Потому что в мире, где не было Мэй Паркер, не было ничего важного вообще. ** Утро похорон встретило Питера кислотно-серым небом, нависшим над городом подобно мокрому полотну. Он стоял у окна своей - нет, уже не своей, просто комнаты в опустевшей квартире - и наблюдал, как первые капли дождя растягиваются по стеклу, словно слезы самого неба. Его пальцы механически застегивали белую рубашку, ту самую, что Мэй купила ему на последний день рождения. Восемнадцать лет...Воротник натирал шею, галстук казался удавкой. Звонок в дверь вывел его из оцепенения. На пороге стояла миссис Чен из соседней квартиры с термосом в руках. – Ты должен что-то съесть, - её голос звучал неестественно громко в тишине прихожей. Она протянула термос, и запах куриного бульона, обычно такой уютный, сейчас вызвал у Питера приступ тошноты. Лифт в морге сломался. 37 ступенек вниз он преодолевал, словно поднимался на эшафот. Каждый шаг отдавался в висках тупой болью. В холле его уже ждали - директор школы, несколько учителей, соседи. Их взгляды скользили по нему, полные жалости, которую он не мог вынести. – Питер... - миссис Чен снова заговорила, но он резко отвернулся, устремляясь к двери, за которой слышался приглушенный плач. Часовня оказалась меньше, чем он ожидал. И холоднее. Гроб стоял впереди, окруженный венками. Белые лилии - её любимые цветы - смешивали свой сладкий аромат с запахом воска и сырости. Питер замер у входа, внезапно осознав, что не может сделать последние шаги. Его ноги словно вросли в каменный пол. – Мы можем подождать, - кто-то дотронулся до его плеча, но он уже шёл вперёд, к этому ящику из полированного дерева, слишком дорогому, слишком нарядному, чтобы быть последним домом для Мэй. Когда он наконец заглянул внутрь, его охватила странная, почти иррациональная ярость. Это не была она. Не её улыбка, застывшая в гримасе покоя. Не её руки, сложенные неестественно ровно на груди. Кто-то накрасил её слишком ярко, и это выглядело как пародия на ту Мэй, которая смеялась, размазывая тушь, когда они смотрели старые комедии. Дождь усилился, когда процессия двинулась на кладбище. Питер шёл первым, чувствуя, как вода стекает за воротник, смешиваясь с потом. Гроб качался на плечах носильщиков, и с каждым шагом ему хотелось крикнуть: "Осторожнее! Вы её уроните!" Земля на кладбище превратилась в липкую грязь. Пастор говорил что-то о "возвращении в лоно Господне", но слова терялись в шуме дождя. Когда гроб начали опускать, Питер вдруг заметил, как капли стекают по крышке, образуя странные узоры - будто сама природа пыталась нарисовать последний портрет Мэй. – Может, ты хочешь бросить горсть земли? - кто-то сунул ему мокрую горсть глины. Он разжал пальцы, наблюдая, как комья с глухим стуком падают на полированную поверхность. Этот звук будет преследовать его в кошмарах следующие месяцы. После церемонии люди подходили с какими-то словами. "Она была таким светлым человеком..." - рыдала миссис Чен. "Если тебе что-то понадобится..." - бубнил какой то мужик, которого он реально видит впервые. Питер кивал, не слыша, его взгляд был прикован к свежей могиле, где рабочие уже начали закапывать цветы. На обратном пути в машине кто-то включил радио. Весёлый голос диджея объявлял новый хит. Питер стиснул зубы, чувствуя, как ярость поднимается в горле. Как они смеют? Как мир может продолжать вращаться, когда её больше нет? Ключ застрял в замке, как будто сама квартира не хотела его впускать. Питер с силой дёрнул дверь, и она наконец поддалась с тихим скрипом, открыв пространство, которое больше не было домом. Воздух внутри стоял тяжёлый, насыщенный ароматами, которые теперь казались ему мучительными - её духи Chanel №5, смешанные с запахом стирального порошка, которым она пользовалась десятилетиями, и едва уловимым ароматом её любимого лавандового мыла. Он замер на пороге, его рука бессознательно потянулась к выключателю, но остановилась в сантиметре от него. Включить свет означало увидеть всё как есть - её тапочки, аккуратно стоящие у двери, её любимую кружку с надписью "Лучшая тётя на свете", которую он подарил ей на прошлое Рождество, её очки для чтения, брошенные на журнальный столик рядом с раскрытой книгой. Вместо этого он закрыл за собой дверь и остался стоять в темноте, прислонившись спиной к холодной поверхности, чувствуя, как его колени подкашиваются. Где-то в квартире капал кран - ровный, методичный звук, отсчитывающий секунды в этой новой реальности, где её больше не было. Питер медленно съехал по стене на пол, обхватив голову руками. Его дыхание стало неровным, прерывистым, а в груди разгоралась боль, которую он не мог локализовать - она была везде и нигде одновременно, как туман, проникший в каждую клетку его тела. Через неопределённое время он набрался сил подняться и сделал первый шаг вглубь квартиры. Его нога наткнулась на что-то мягкое - её вязаную сумку, валявшуюся у двери. Он наклонился, чтобы поднять её, и его пальцы нащупали внутри что-то твёрдое. Вытащив предмет, он узнал рамку для фотографий - внутри была их совместная фотография с выпускного, где он, красный от смущения, стоял в новом костюме, а она сияла гордостью, обнимая его за плечи. Слёзы, которые не пришли на похоронах, теперь хлынули потоком, горячие и солёные, оставляя на его щеках влажные дорожки. Он прижал рамку к груди, чувствуя, как его тело сотрясают рыдания, которые он больше не мог сдерживать. В темноте квартиры его крики боли и отчаяния оставались без ответа, поглощаемые стенами, которые когда-то были свидетелями их совместной жизни. Он не помнил, как оказался на кухне. Его руки автоматически потянулись к шкафу, где она хранила чай, и достали её любимую кружку - ту самую, с цветочным рисунком, которую она купила на распродаже в икеи и так гордилась этой покупкой. Когда он наливал кипяток, его руки дрожали так сильно, что вода пролилась на столешницу, образуя маленькое озерцо, в котором отражался тусклый свет уличных фонарей. Сидя за кухонным столом, он вдруг осознал, что сделал два чая - один для себя, один для неё. Эта автоматическая привычка, выработанная годами совместных вечеров, когда они обсуждали его учёбу, её работу, последние новости или просто молча сидели, наслаждаясь покоем после долгого дня, теперь казалась жестокой насмешкой. Он отодвинул вторую кружку, но не вылил её - просто оставил стоять напротив себя, как немой укор. Его ноги сами понесли его в её спальню. Дверь скрипнула, как всегда, и этот звук вызвал в его памяти тысячи утра, когда он слышал его из своей комнаты, зная, что она уже проснулась и скоро позовёт его завтракать. Комната сохранила её присутствие в каждой детали - морщинки на покрывале, где она сидела, читая перед сном, тюбик крема для рук на тумбочке, её халат, висящий на крючке за дверью. Питер упал лицом в её подушку, вдыхая последние следы её запаха, который скоро исчезнет навсегда. Его пальцы вцепились в ткань простыни, как будто он мог удержать таким образом частичку её, не дать ей окончательно уйти. Где-то в глубине сознания он понимал, что должен позвонить кому-то, сообщить о случившемся, заняться бумагами, но всё это казалось настолько неважным, таким далёким от той боли, которая разрывала его изнутри. Ночь тянулась мучительно долго. Он метался по квартире, как призрак, то замирая перед фотографиями на стене, то открывая шкафы и вдыхая запах её вещей, то просто стоя посреди гостиной, не в силах принять решение, что делать дальше. Временами он заговаривал с ней вслух, а затем замолкал, осознавая бессмысленность этих слов. Когда за окном начало светать, он наконец рухнул на диван в гостиной, измождённый физически и эмоционально. Его глаза закрылись сами собой, но сон не принёс облегчения - в полудрёме ему мерещились её голос, её смех, её шаги в коридоре, и каждый раз, просыпаясь на секунду, он испытывал новую волну боли, понимая, что это всего лишь иллюзия. Утро принесло с собой новую реальность - мир, в котором не было Мэй Паркер. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь занавески, казались ему издевательством - как могло солнце продолжать светить, когда её больше не было? Как могли люди на улице спешить по своим делам, смеяться, жить, когда в его мире остановилось время? Он подошёл к окну и распахнул его, вдохнув свежий утренний воздух. Где-то внизу играли дети, их голоса доносились веселыми переливами. Жизнь продолжалась, совершенно не замечая, что в одной маленькой квартире в Квинсе рухнула целая вселенная для важного героя. ** Конверты начали приходить через неделю после похорон. Они скапливались на полу у входной двери, образуя аккуратную стопку - белые, коричневые, с прозрачными окошками, все одинаково безликие и одинаково страшные. Питер неделю не решался их открывать, обходил стороной, словно они были заминированы. Но утром восьмого дня на дверь квартиры приклеили ярко-оранжевое уведомление, и он понял - время вышло. Он собрал всю стопку и разложил на кухонном столе, который когда-то был центром их маленькой вселенной. Здесь они завтракали по воскресеньям, здесь Мэй проверяла его домашние задания, здесь они спорили о политике и кино. Теперь стол был завален конвертами, а в углу стояла та самая разбитая кружка, которую он так и не убрал. Первый конверт содержал счет за похоронные услуги. Питер долго смотрел на цифру - $12,350 - пытаясь осознать, что это цена последнего прощания. В графе "Услуги" значилось: "Подготовка тела, бальзамирование, косметика, аренда зала, транспортные расходы". Его пальцы сжали бумагу так сильно, что она порвалась. Как можно было оценить в деньгах её улыбку, её тепло, её жизнь? Следующий конверт был от управляющей компании. Задолженность по аренде - $8,700. Внизу красными буквами: "В случае неуплаты в течение 10 дней квартира подлежит освобождению". Питер поднял глаза на кухню - её кухню - с потертыми обоями, которые она все собиралась переклеить, с холодильником, покрытым магнитами из их путешествий. Как он мог позволить, чтобы кто-то другой здесь жил? Третий конверт содержал квитанции на неоплаченные счета Мэй - электричество, вода, интернет, страховка. $3,420. Питер вдруг осознал, что даже не знал, сколько стоит содержание их жизни. Мэй всегда заботилась об этом, а он даже не задумывался. Его руки дрожали, когда он открывал следующий конверт. Письмо из банка. Ипотечный кредит на квартиру. Остаток долга - $187,600. Условия: "В случае смерти заемщика..." Дальше он читать не смог. В глазах потемнело, в ушах зазвенело. Он не знал, что Мэй брала ипотеку. Не знал, что они вообще не были полноправными хозяевами этого дома. Питер вскочил из-за стола и бросился к её спальне, к старому комоду, где она хранила важные бумаги. Ящики скрипели, когда он их выдвигал, вываливая содержимое на пол. Папки, блокноты, старые фотографии. Наконец он нашел то, что искал - толстую синюю папку с надписью "Документы". Час спустя он сидел среди хаоса бумаг, наконец поняв масштаб катастрофы. Мэй действительно выплачивала ипотеку. У неё были кредиты - на его обучение, на ремонт после урагана, на все были кредиты... Страховка покрывала лишь часть. А его стипендии и случайных подработок фотосъемкой никогда не хватит на эти суммы. Он нашел её записную книжку с бюджетами. Аккуратные столбики цифр, пометки "сэкономить на продуктах", "отложить на день рождения Питера". Последняя запись была сделана за день до её смерти: "Заплатить за репетитора Питеру - $200. Молоко." Слезы капали на страницы, размывая чернила. Он никогда не задумывался, как тяжело ей было. Никогда не спрашивал. Просто брал, не задумываясь, откуда. Его взгляд упал на шкатулку с её украшениями - подарок на их последнее совместное Рождество. Внутри лежали дешёвые серёжки, которые она носила каждый день, тоненькая цепочка с крошечным кулоном в виде сердца, браслет, который он сделал ей в пятом классе из бусин и лески. Ничего ценного. Ничего, что можно было бы продать. На следующий день он отправился в ломбард на 42-й улице. В кармане - шкатулка с украшениями и фотоаппарат, подаренный Тони. Старое здание с вывеской "Золото и серебро" пахло пылью и табаком. За решеткой сидел пожилой мужчина с лупой в руке. - Что у тебя есть, парень? - спросил он, разглядывая Питера через толстые линзы очков. Питер молча высыпал содержимое шкатулки на прилавок. Старик покопался в вещах, потом снял очки и вздохнул. - Серебра тут грамм на пятьдесят, золота и вовсе нет. За всё могу дать... ну, скажем, двести семьдесят пять долларов. - Но... это же антиквариат! - соврал Питер, чувствуя, как горит лицо. - Этим серёжкам сто лет! Старик покачал головой. - Сынок, я в этом бизнесе сорок лет. Это бижутерия семидесятых, максимум - десять баксов за пару. Двести семьдесят пять - это я тебе за фотоаппарат даю. - Он указал на "Никон", который Тони подарил Питеру на шестнадцатилетие. - Хорошая вещь. Жаль продавать. Питер сглотнул ком в горле. Этот фотоаппарат был его гордостью. С ним он выиграл школьный конкурс. Снимал Мэй на кухне, застигнутую врасплох с ложкой теста во рту...даже Тони фоткал. Он был его моделью. - Я... мне нужно три тысячи, - прошептал он. - Хотя бы на первый взнос. Старик вздохнул, снял очки и протер их платком. - Послушай, парень, - его голос неожиданно стал мягче, - тебе помощь нужна? Может, позвонить кому-то? Родителям? Питер резко втянул воздух, словно получил удар в солнечное сплетение. - Нет... нет родителей. Только... только она была. - Его голос сорвался. Старик молча кивнул, потом достал из-под прилавка толстую пачку бланков. - Тогда давай оформлять. Фотоаппарат - двести семьдесят пять. Украшения - двадцать пять. И... - он достал из кошелька пятьдесят долларов, - это тебе от меня. Не говори, что старик Шмуэль никогда никому не помогал. Когда Питер вышел на улицу, в руках у него была жалкая сумма, которой не хватило бы даже на месяц аренды. Он стоял под вывеской ломбарда, глядя, как прохожие спешат по своим делам, и впервые в жизни чувствовал себя абсолютно, беспросветно одиноким. В кармане звякнул телефон - напоминание о неоплаченном счете. Питер выключил его и побрёл по улице, не зная куда. В голове крутилась только одна мысль: "К кому я могу обратиться? ** Дождь стучал по крыше дешёвого мотеля где-то на окраине Бруклина. Питер сидел на краю продавленного матраса, глядя на трещину в потолке, которая извивалась, как река на карте. В руке он сжимал последние двадцать долларов — всё, что осталось от денег, которые Тони дал ему на "аренду".  – Ты уверен, что тебе не нужна помощь с жильём? — спрашивал Старк три дня назад, протягивая конверт с наличными.  – Я справлюсь, — солгал Питер.  Но справляться было нечем. Квартиру он уже потерял — вещи вынесли на улицу, пока он ночевал в патруле. Фотоаппарат, украшения Мэй, даже её старый плед — всё ушло в ломбарды. А счета продолжали приходить.  Питер потянулся за бутылкой дешёвого виски — третьей за сегодня. Жидкость обожгла горло, но не приглушила боль. Ничто не помогало. Ни патрули, ни драки, ни алкоголь. Каждую ночь он видел её лицо. Каждое утро просыпался с криком, потому что забывал на секунду, что её больше нет.  В дверь постучали.  — Эй, Пит, открывай! — голос был хриплым, знакомым.  Питер потянулся к двери, едва держась на ногах. На пороге стоял Эдди — паренёк с 45-й улицы, которого он когда-то спас от банды. А потом как то сдружился без маски паука. — Слышал, у тебя проблемы, — Эдди зашёл, оглядывая грязную комнату. Его жёлтые зубы обнажились в подобии улыбки. — Деньги нужны?  Питер молча кивнул.  — Есть вариант. Один знакомый ищет курьера. Быстро, без вопросов. Пять сотен за раз.  Питер замер. Он знал, о чём речь.  — Наркотики?  Эдди усмехнулся:  — Ну, не конфеты же развозить? Питер сжал кулаки. Месяц назад он бы отказался. Месяц назад он бы связал этого ублюдка паутиной и сдал в полицию.  Но сейчас...  — Мне нужна тысяча, — хрипло сказал он.  Эдди засмеялся:  — Ладно, герой. Тысяча — если сам попробуешь товар.  Первая таблетка была маленькой и голубой.  — Это что? — Питер вертел её в пальцах.  — "Голубой ангел". Забывчивость в миниатюре, — Эдди подмигнул.  Питер проглотил.  Сначала ничего не произошло. Потом — будто кто-то выключил свет в его голове....боль ушла, мысли ушли, мэй... тоже ушла. На секунду.  Первая инъекция случилась неделей позже. Таблетки перестали работать. Эдди протянул шприц:  — Хочешь по-настоящему вырубиться?  Игла вошла в вену легко, будто всегда должна была там оказаться.  И тогда...  Он увидел её.  Мэй стояла на кухне, помешивая суп. Обернулась, улыбнулась: "Ты где пропадал, негодник?" Он засмеялся. Заплакал. Потом рухнул на пол.  Но вот первая ломка, настигла его в подворотне.  Два дня без дозы. Тело будто разрывали изнутри. Кости ломались, кожа горела, в животе скребли стальные когти.  Он катался по грязному асфальту, скрипя зубами, чтобы не кричать.  А потом полез в карман за телефоном.  Позвонил Тони.  — Мне нужны деньги.... ** Первая ложь прозвучала слишком легко: — Это на лекарства. Тони смотрел на него — на впалые щёки, дрожащие руки, расширенные зрачки. У Питера они всегда были от дефомина, радостный мальчик..поэтому не придал этому значения и дал чек. Первое осознание пришло поздно ночью, когда Питер сидел в ванной очередного мотеля, сжимая в руке шприц. Он поймал своё отражение в зеркале. Незнакомец с мёртвыми глазами смотрел на него. – Мэй... прости... Игла вошла в вену....на этот раз — навсегда.... ** Питер больше не ощущал. Он лежал на спине, глядя в потолок, где трещины складывались в знакомые образы - то лицо Мэй, то разбитую кружку с цветочным рисунком, то оскал какого-то чудовища. Его левая рука бессильно свисала с кровати, на внутренней стороне локтя - россыпь сине-фиолетовых точек, как созвездие, карта его падения. Телефон вибрировал на тумбочке - третий пропущенный звонок от Тони за сегодня. Питер медленно повернул голову, наблюдая, как экран вспыхивает и гаснет. Где-то в глубине сознания шевелилось понимание, что должен ответить, что-то сказать, но мысль уплывала, как дым от сигареты, которую он курил два часа назад. Да. Он начал курить, хотя клялся что не будет. Парень приподнялся на локте, и комната завертелась - сначала медленно, потом быстрее, пока стены не слились в серую массу. Его желудок сжался, во рту появился знакомый металлический привкус. Питер едва успел перегнуться через край кровати, прежде чем его вырвало желчью прямо на грязный ковер. – черт... с..сука.. - он прошептал, вытирая рот тыльной стороной ладони. Где-то здесь должна быть последняя доза. Его руки заковыляли по одеялу, ощупывая складки. Потом полезли под подушку. Потом - в карман джинсов, валявшихся на полу. Пустой пакетик. Всего несколько белых крупинок на дне. Питер сжал его в кулаке, чувствуя, как паника поднимается по пищеводу горячим комом. Он знал это чувство - сначала дрожь в пальцах, потом холодный пот между лопатками, потом этот ужасный зуд под кожей, будто кто-то насыпал туда битое стекло. – Эдди... надо позвонить Эдди... - бормотал он, нажимая на кнопки телефона дрожащими пальцами. Но вместо этого набрал другой номер. - Привет, это пятница, - раздался механический голос. - Мистер Старк сейчас недоступен. Оставить сообщение? Питер закусил губу до крови. Что он хотел сказать? Попросить денег? Признаться? Умолять о помощи? - Питер? - внезапно в трубке раздался живой голос Тони. - Ты там в порядке? Голос был таким знакомым, таким... нормальным, что Питер на секунду забыл, что сказать. Он сглотнул ком в горле. - Да... да, всё окей. Просто... - его взгляд упал на пустой пакетик, - мне нужны деньги. На другом конце провода повисла тишина. Слишком долгая. - Сколько? - наконец спросил Тони, и в его голосе было что-то новое - какая-то усталость, которой раньше не было. - Десять тысяч, - выпалил Питер и сразу пожалел. Слишком много. Слишком подозрительно. Но Тони просто вздохнул. - Банк закроется через час. Буду ждать у главного входа... Питер не помнил, как добрался до банка. Промелькнули ступени метро, чьи-то толчки в толпе, вспышка боли в висках, когда он вышел на солнце. И вот он стоит перед зеркальным небоскребом, чувствуя себя грязным пятном на безупречном тротуаре. Тони ждал у входа, одетый в идеально сидящий костюм, с конвертом в руках. Увидев Питера, он едва заметно поморщился - не от отвращения, а от чего-то более сложного. От узнавания. - Вот, - он протянул конверт, не пытаясь вручить его лично, просто держа на расстоянии вытянутой руки. - Там двенадцать. На всякий случай. Питер взял конверт, и их пальцы на секунду соприкоснулись. Он почувствовал, как Тони вздрогнул - его руки были липкими от пота, с грязью под ногтями. - Спасибо, - прошептал Питер, уже разворачиваясь, чтобы идти, потому что вены горели, а в голове стучало: "скорее, скорее, скорее". - Подожди, - Тони вдруг схватил его за запястье. - Посмотри на меня. Питер поднял глаза. В отражении тонированных стекол банка он увидел их обоих - Тони, состарившегося за эти месяцы, с новыми морщинами у глаз, и себя... себя, которого он не узнавал. Впалые щеки, синяки под глазами, кожа серого оттенка. - Я знаю, куда уходят деньги, - тихо сказал Тони. - Я не дурак... Питер почувствовал, как по спине бегут мурашки. Он попытался вырваться, но Тони держал крепко. - Я могу помочь. Есть клиники, специалисты... - Отпусти! - Питер дернулся с такой силой, что рука Тони разжалась. Конверт упал, и несколько купюр выскользнули, подхваченные ветром. Он не стал их поднимать. Просто побежал, не разбирая дороги, пока не уперся в глухую стену какого-то переулка. Только тогда позволил себе остановиться, опереться о кирпичи и закричать - беззвучно, потому что воздуха не хватало. В кармане жужжал телефон. Питер вытащил его и увидел новое сообщение от Тони: "Я буду ждать. Когда будешь готов". Он выключил телефон. Потом достал из другого кармана смятый номер Эдди. Через сорок минут он уже вкалывал себе новую дозу в грязном туалете бара на окраине. Игла вошла легко - он стал экспертом в этом деле. Когда наркотик разлился по венам, Питер откинулся на грязную стену и закрыл глаза. Мэй снова была рядом, на кухне, смеялась над чем-то, повернулась к нему... "Я буду ждать. Когда будешь готов". Но Питер знал - готовым он не будет никогда....он лучше умрёт, чем пойдёт к Тони за помощью кроме денег. ** Тьма. Густая, вязкая, как смола. Питер пытался открыть глаза, но веки казались приклеенными. Язык прилип к нёбу, во рту стоял вкус старой меди и чего-то химически-сладкого. Он попытался пошевелиться и ощутил резкую боль в запястьях - что-то грубое и жёсткое впивалось в кожу. — Где я..., - мысль плыла медленно, как в густом сиропе. Он заставил себя открыть глаза. Тусклый желтоватый свет где-то сверху. Бетонный потолок с трещинами, похожими на карту неизвестной страны. Его тело лежало на чём-то холодном и влажном. Питер попытался поднять голову, и комната закружилась, выплеснув волну тошноты. Обрывки памяти всплывали, как грязная пена: Двое суток назад. Подвал какого-то заброшенного дома. Эдди, его "друг", протягивает шприц с мутной жидкостью. "Это сильнее, Пит. Настоящий полёт." Вчера.... Он стоит перед зеркалом в общественном туалете. Отражение незнакомое - впалые щёки, глаза с расширенными зрачками, губы в трещинах. Рука тянется к пакетику с белым порошком. Несколько часов назад... Тёмный переулок. Кто-то бьёт его по почкам. "Где деньги, ублюдок?". Это всё что он вспомнил. - О, наш мальчишка очнулся, - раздался хриплый голос где-то справа. Питер медленно повернул голову, ощущая, как позвонки скрипят, будто давно не смазанные шестерёнки. В тусклом свете он разглядел три фигуры: 1. Эдди - его "благодетель", тощий как жердь, с жёлтыми зубами и татуировкой паука на шее. 2. Крупный мужчина в кожаном жилете - лицо в шрамах, один глаз мутный, незрячий. 3. Девочка-подросток с пустым взглядом - руки в порезах и синяках. - Что... что происходит? - голос Питера звучал чужим, хриплым. Шрамированный засмеялся, обнажив золотой зуб: - Ты, дружок, в долговой яме. Или забыл, сколько должен? Эдди нервно заёрзал: - Босс, он хороший парень, просто... - Заткнись, крыса! - босс ударил Эдди по лицу, и тот рухнул на пол. - Ты мне привёл наркомана, который профукал пять кило товара! Питер попытался встать и понял, что привязан к металлической трубе. Веревки впились в запястья, на коже выступила кровь. Босс наклонился, и Питер почувствовал запах дешёвого одеколона и пота: - Слушай внимательно, сучонок. У тебя два варианта. Первый - ты начинаешь работать на нас. По-настоящему работать. - Он провел лезвием ножа по щеке Питера, оставив тонкую кровавую полоску. - Второй - твоё бледное тельце найдут в Гудзоне без глаз и пальцев, но перед этим тебя пустят по кругу без смазкт. Выбирай. Питер закрыл глаза. Где-то глубоко внутри шевелилось что-то знакомое - остатки того Питера Паркера, который когда-то был героем. Который когда-то сажал таких людей в тюрьму... Но это что-то было слишком слабым. - Я... согласен. Босс громко расхохотался и отрезал верёвки: - Вот и умный мальчик! Эдди, дай нашему новому сотруднику "приветственный коктейль". Эдди подполз с шприцем. Питер хотел отказаться, но руки сами потянулись к дозе. В этот момент он поймал взгляд девочки-подростка - в её глазах читалось такое же отчаяние, какое он видел в своём отражении. Три дня спустя Питер стоял на углу 45-й улицы, пряча лицо под капюшоном. В карманах - десять доз. Его первая "рабочая смена". - Эй, чувак... - к нему подошла знакомая девочка-подросток. - Дашь на пробу? Она выглядела ещё хуже, чем в подвале - глаза красные, на руках свежие следы от уколов. Питер сжал пакетик в руке: - Тебе... тебе не надо этого.... Она засмеялась: - О, новый дилер с моральными принципами? Давай уже. Его пальцы разжались сами собой. К сожалению. Неделю спустя Тони ждал его у фонтана в центре города. Питер подошёл, стараясь не смотреть в глаза. - Питер... - Тони выглядел постаревшим на десять лет. - Что с тобой происходит? Питер протянул руку: - Деньги есть? Тони схватил его за запястье, обнажив следы от уколов: - Хватит! Я знаю, чем ты занимаешься! Ты же... ты же лучше этого! В глазах Питера мелькнула искра былого огня, но тут же погасла: - Отвали, Старк. Ты не знаешь, каково это.... Он рванулся прочь, но вдруг тело отказало - ноги подкосились, мир поплыл перед глазами. Передоз. Последнее, что он увидел - лицо Тони, искажённое ужасом, и свои собственные руки, трясущиеся как в лихорадке. В темноте перед ним стояла Мэй. Настоящая - с веснушками на носу, с той самой непослушной прядью волос. - Питер... - её голос звучал так ясно, будто она была здесь. Он потянулся к ней: - Прости... прости меня... Но когда пальцы должны были коснуться её руки, образ рассыпался на тысячи осколков. И осталась только боль - настоящая, невыносимая, живая. ** Дождь стучал по панорамным окнам пентхауса Старка, превращая огни Манхэттена в расплывчатые световые пятна. Тони стоял у бара с бокалом скотча в руке, наблюдая, как алкоголь переливается в такт его дрожащим пальцам. Внезапный звук лифта заставил его вздрогнуть - он не ждал гостей в три часа ночи. Перед ним стояло привидение. Питер Паркер, некогда жизнерадостный подросток, теперь представлял собой жалкую тень былого себя. Его впалые щеки блестели от дождя, капли стекали с мокрых волос на дорогой паркет. Но больше всего Тони поразили глаза - стеклянные, с расширенными зрачками, в которых отражалась бездонная пустота. — Тони... - голос звучал хрипло, будто Питер не говорил несколько дней. Он сделал шаг вперед и тут же пошатнулся. Тони бросился вперед, подхватывая падающее тело. Прикосновение шокировало - сквозь тонкую ткань худи он почувствовал выпирающие ребра, дрожь, пронизывающую все тело. — сука... Питер... - Тони попытался усадить его на диван, но парень вырвался, схватив его за рукав. — Мне нужно... Тони, пожалуйста...тоничка... - его пальцы впились в ткань пиджака, — Я знаю, что у тебя есть. Я видел... в твоем шкафу... ты сам... Тони замер. В груди что-то болезненно сжалось. Он знал, о чем просит Питер. Знакомый черный футляр в потайном шкафу спальни. Когда пьяный был показал это 15ти летнему Паркеру...Ампулы с прозрачной жидкостью, которые он прятал даже от себя самого. — Ты не понимаешь, что просишь, - прошептал он, но Питер уже сползал на колени, его тело сотрясали судороги. — Я не могу... не могу больше! - голос сорвался на крик, — Она везде... Мэй... в зеркалах, во сне... она смотрит на меня и знает, во что я превратился! Тони опустился рядом, обхватив дрожащие плечи. В этот момент он увидел в Питере себя - того самого Тони, который когда-то тонул в бутылках, пытаясь заглушить боль. Да и не только в бутылках.. — Хорошо, - неожиданно для себя сказал он, — Я дам тебе дозу. Но при одном условии.... Питер поднял лицо, на котором смешались дождь и слезы. — Я кольнусь с тобой, - Тони провел пальцем по его мокрой щеке, — А потом... потом ты прекращаешь. Навсегда... В глазах Питера мелькнуло что-то - страх, надежда, стыд. Он кивнул, едва заметно. Тони поднялся, протянув руку. Их пальцы сплелись - холодные и липкие у Питера, тёплые уверенные у Тони. Он повел его через затемненную гостиную в спальню, где за картиной Моне скрывался потайной шкаф. Футляр открылся с характерным щелчком. Два шприца, несколько ампул с прозрачной жидкостью, жгут. Тони наполнял первый шприц с хирургической точностью - слишком много практики за плечами. — Рука, - приказал он мягко. Питер закатал рукав, обнажив дорожку из синих точек вдоль вены. Тони провел пальцем по холодной коже, чувствуя, как Питер вздрогнул. — Ты уверен? - спросил он в последний раз. Питер ответил не словами, а действием - его губы нашли губы Тони в темноте, жаркие, отчаянные, соленые от слез. Поцелуй был грубым, неровным, полным отчаяния. Тони ответил тем же, чувствуя, как что-то рвется внутри. Игла вошла легко. Тони нажал на поршень, наблюдая, как жидкость исчезает в вене Питера. Затем наполнил второй шприц - для себя. Эффект наступил почти мгновенно. Питер откинулся на шелковые простыни, его тело расслабилось, глаза закрылись. — Она здесь... - прошептал он, губы растянулись в улыбке, какой Тони не видел месяцами, — Мэй... она такая красивая... Тони чувствовал, как наркотик растекается по его собственным венам, знакомое тепло разливается от груди к конечностям. Он лег рядом, их тела соприкасались всей поверхностью. — Что она говорит? - спросил Тони, проводя рукой по щеке Питера. — что любит меня... что ждет...что Тони получит сковородой по голове.... - Питер повернулся к нему, глаза блестели неестественным блеском, — Тони... я чувствую... я все чувствую... Их губы снова встретились, но теперь поцелуй был другим - медленным, исследовательским. Тони чувствовал вкус Питера - дождя, слез и чего-то металлического. Его пальцы запутались в мокрых волосах, когда Питер с жадностью прижался к нему. Одежда оказалась на полу сама собой. Тони исследовал каждую впадину, каждый выпирающий реберный изгиб, каждую старую царапину на этом изможденном теле. Питер стонал под его прикосновениями, его кожа горела. — Ты такой красивый... - прошептал Тони, целуя внутреннюю сторону бедра, чувствуя, как дрожит под ним тело. Питер что-то бормотал - слова благодарности, обрывки фраз, имя Мэй. Тони закрыл это губы своим ртом, поглощая каждый звук. Их тела двигались в унисон, подчиняясь древнему ритму, усиленному химией в крови. Когда волна наслаждения накрыла их, Питер закричал - не от удовольствия, а от освобождения. Слезы текли по его лицу, смешиваясь с потом на груди Тони. Утро застало их в сплетении конечностей на помятых простынях. Тони проснулся первым - голова раскалывалась, но сознание было ясным. Он посмотрел на спящего Питера - лицо наконец расслабленное, без привычной гримасы боли. На полу валялись два пустых шприца. И разбитая ампула, которую Тони растоптал каблуком перед тем, как они потеряли контроль. Он выдохнул и пошёл в душ просто чтобы унять свои мысли, пока Питер вроде спал. И пусть спит дальше... Питер проснулся от того, что мир резко наклонился вбок. Его желудок сжался спазмом, прежде чем он успел даже открыть глаза. Он едва успел перегнуться через край кровати, когда из него вырвалось — сначала жёлтая горькая жидкость, потом просто сухие спазмы, потому что есть в нём было уже нечему. — Вот чёрт... — он прошептал, чувствуя, как слёзы самопроизвольно выдавливаются из глаз. Руки дрожали так сильно, что он не мог даже оттолкнуться от пола. В горле горело кислотой, во рту стоял вкус чего-то металлического и гнилого. И тут он осознал. Он блевал на пол Тони Старка. На дорогой, вероятно, деревянный или мраморный пол, в роскошном пентхаусе, где его, бледного, дрожащего наркомана, впустили только потому, что когда-то он был Человеком-пауком...вот именно что "когда то". — Ооох... — Питер сглотнул, чувствуя, как новый приступ тошноты подкатывает к горлу. И тут чьи-то тёплые руки подхватили его под мышки, аккуратно усаживая на край кровати. — Вот, пей. Маленькими глотками. Перед ним возник стакан с водой. Рука, которая его держала, была твёрдой, без тени дрожи. Питер медленно поднял голову. Тони стоял перед ним — уже одетый, бриттый, пахнущий дорогим одеколоном. Как будто не провёл ночь, колясь и... Питер резко отвёл взгляд, чувствуя, как лицо горит. — Я... я... — голос сломался. — Не пытайся говорить, — Тони сел рядом, его плечо тёплым грузом прижалось к Питеру. — Сначала вода. Потом душ. Потом... — он вздохнул, — потом поговорим. Питер взял стакан дрожащими руками. Первый глоток обжёг горло, второй он уже смог удержать. — Мне... мне так стыдно, — он прошептал, глядя на свои колени. Тони молчал. — За вчерашнее. За... за это, — Питер махнул рукой в сторону лужи на полу. — За всё. Он ждал, что Тони начнёт его успокаивать. Скажет что-то вроде "всё в порядке" или "забудь". Но Тони просто сказал: — Да. Ты должен быть. Питер сжал стакан так, что пальцы побелели. — Но, — Тони повернулся к нему, и в его глазах не было осуждения, только усталая решимость, — если бы мне было всё равно — я бы не позволил тебе вот это, — он ткнул пальцем в синяк на внутренней стороне локтя Питера. Комната снова поплыла перед глазами. Питер резко встал, едва не уронив стакан, и побежал в ванную. Он рухнул на колени перед унитазом, но вырвать было уже нечем. Только сухие спазмы, сотрясающие истощённое тело. За спиной скрипнула дверь. — Вот, — Тони протянул ему мокрое полотенце. — Умойся. Потом завтрак. — Я... я не могу есть, — прошептал Питер, прижимая холодную ткань к лицу. — Не спрашиваю, — Тони скрестил руки на груди. — Ты будешь есть. Потому что если ты сейчас не проглотишь хоть что-то — через час тебе станет ещё хуже. Питер поднял на него глаза. — Почему... почему ты... — Потому что когда-то кто-то сделал то же самое для меня, — Тони резко развернулся к двери. — Душ. Десять минут. Потом кухня. Дверь закрылась. Питер остался сидеть на кафельном полу, капая на полотенце слезами. Он вдруг вспомнил — давным-давно, кажется, в другой жизни, он точно так же сидел в ванной у Мэй после того, как впервые напился на вечеринке у какой то девочки. Она тоже не утешала. Просто дала ему воды и заставила съесть тост. Питер встал под душ, включив воду настолько горячую, насколько мог вытерпеть. Когда он вышел на кухню — дрожащий, но чистый, в одолженных штанах и футболке — на столе уже стояла тарелка. Овсянка. Банан. Стакан апельсинового сока. Простые вещи. Которые он не ел, кажется, месяцами. Тони сидел напротив, пил кофе и читал что-то на планшете. Питер сел. Взял ложку. Первая порция каши казалась безвкусной, вторая — слишком сладкой. К третьей он вдруг осознал, что голоден. — Спасибо, — прошептал он, не поднимая глаз. Тони отложил планшет. — Ты готов поговорить? Питер кивнул, всё ещё жуя. — Есть клиника. В Коннектикуте. Лучшие специалисты. Питер замер. — Я... я не могу... — Можешь, — Тони поставил чашку на стол. — Я уже договорился. — Но деньги... — блять возьми, Питер! — Тони ударил ладонью по столу, заставив ложку подпрыгнуть в тарелке. — Ты действительно думаешь, что мне важно это? Питер отпрянул. — Я думаю... что не заслуживаю... — Никто не "заслуживает" помощи, — Тони встал, подошёл к окну. — Её либо принимают, либо нет. Солнечный свет падал на его лицо, и Питер вдруг увидел — морщины, которые раньше не замечал. Усталость. — Я... я попробую, — прошептал он. Тони обернулся. — Не "попробую". Сделаешь. Тони стоял у окна, сжимая чашку с кофе пальцами. Головная боль накатывала волнами — отголоски вчерашнего, химический распад в крови, сожаление, которое жгло сильнее любого похмелья. Он наблюдал, как Питер ковыряет ложкой в овсянке, его пальцы дрожат, спина сгорблена, будто под невидимым грузом. Вчерашняя ярость ушла, оставив после себя лишь усталость и что-то хрупкое, почти нежное, что Тони не решался назвать вслух. — Вкусно? — спросил он тише, чем планировал. Питер вздрогнул, поднял глаза. В них не было страха — только изумление, будто он впервые видел Тони без масок и брони. — Да... Да, спасибо. Тони подошёл к столу, его шаги были медленными, неуверенными. Он остановился за спиной Питера, положил ладони на его плечи. Кожа под пальцами была теплой, живой. — Прости, что накричал только что, — прошептал он. Питер замер. — Мне... мне нужно было это услышать. Тони наклонился, его губы коснулись щеки Питера — мимолетно, почти невесомо. Запах мыла, чуть горьковатый оттенок лекарственного шампуня, который он дал ему для душа. Ничего лишнего. — Оставайся, — сказал Тони, выпрямляясь. — Сколько захочешь.... Питер повернулся на стуле, его глаза блестели. — но я... — Никаких "но", — Тони провёл рукой по его волосам, смахнув мокрую прядь со лба. — Здесь безопасно. Питер кивнул, его пальцы сжали край стола, словно он боялся, что его унесёт ветром. — Тони? — Да? — Спасибо. За... за всё. Тони улыбнулся — впервые за этот день. — Ешь свою кашу, паучок. Дверь закрылась за ним с мягким щелчком. ** Первая неделя реабилитации...Питер кричал. Он бился в койке центра детоксикации, его тело выгибалось дугой, мышцы напрягались до судорог. Пот заливал глаза, смешиваясь со слезами. — УБЕРИТЕ ЭТО ИЗ МЕНЯ! — он рвал привязные ремни, вены на шее набухли, как канаты. — ВЫРЕЖИТЕ ЭТО! ВЫРЕЖИТЕ! Тони стоял у двери, сжимая кулаки до боли. Врач спокойно поправлял капельницу. — Это ломка. Так и должно быть. Питер внезапно замолк, его тело содрогнулось, и изо рта хлынула желтая пена. Тони не выдержал — рванулся вперед, подхватывая его голову, чтобы он не захлебнулся. — Я здесь, — шептал он, вытирая Питеру лицо своим рукавом. — Я здесь, малыш. Третья ночь. — Трахни меня.... Тони замер у кровати с тазом холодной воды. Питер лежал, трясясь как в лихорадке, простыни слиплись от пота. — Пожалуйста, — голос Питера звучал хрипло, будто его горло было исполосовано бритвами. — Я... я знаю, что это поможет. Просто... сделай это грубо. Чтобы я не думал.... Тони поставил таз на тумбочку, сел на край кровати. — Нет. — Тони, я умру! — Нет, — Тони провел пальцами по его мокрому виску. — Я не буду "трахать" тебя, Питер. Когда мы снова будем вместе — это будет любовь. Не побег от боли. Понимаешь? А тебя грубо, а тем более "трахать"...у меня даже писька не подыметься Питер зарычал, швырнул в него подушку, разрыдался. Тони просто обнял его, крепко, пока дрожь не стала слабее. Месяц спустя. Питер сидел на скамейке в саду реабилитационного центра, щурясь на солнце. Он похудел, но в глазах уже не было той пустоты. — Вот, — Тони протянул ему мороженое. — Ты заслужил. Питер взял стаканчик, его пальцы больше не дрожали. — Помнишь, как я обосрался в первый день...? Тони фыркнул: — Ты обосрался, блевал и орал, что убьешь меня.... — А ты просто... держал меня.... Питер будто сейчас заплачет от стыда прошлого, а Тони потянулся, стряхивая невидимую пыль с рубашки. — Ну, знаешь. Геройская натура. Питер всё таки рассмеялся — по-настоящему, звонко, как когда-то. И в этот момент Тони понял — он вернулся. Это его Питер... — я тебя люблю, не смотря на то, что ты побывал в том дерьмо, что и я когда то.. – прошептал Тони, цемая Питера в щёку, ибо тот занят мороженое. Но тихое "и я тебя", можно было услышать. Просто нужно было быть рядом с ним. А мальчик не рассказал даже о смерти мэй в начале и молчал, чтобы не напрягать этого дядьку. Но сейчас всё хорошо. Даже если у Питера будут кошмары, а они будут.. Тони будет рядом с ним всегда.