Женщина в форме

Бессовестности Александры Пушкиной можно было позавидовать: притвориться мужчиной, щеголять в офицерской форме, писать нонконформистские произведения, подшучивать над самим императором и открыто глумиться над третьим отделением запросто удавалось этой нахальной девушке. Нередко промышляя фанфаронством, она слыла в обществе дерзким и безрассудным поэтом, обличающим пороки государства самым вызывающим образом. Удивительно, что до сих пор Александре сходили с рук всё её авантюры, а это учитывая, что отношения с шефом жандармов, в отличие от снисходительности императора, у неё складывались весьма враждебные. Доводить Александра Христофоровича до исступления своей строптивостью весьма претило ей, служило для неё своеобразным развлечением. С научной точки зрения Пушкиной крайне интересно было выяснить, когда же хвалёная выдержка у испытуемого кончится и он, наконец, по-настоящему на неё разгневается, а то, если честно, между ними какая-то ерунда всё время происходит: она его, значит, провоцирует, а он – прохиндей – снисходительно терпит все её выходки, нисколько не заводясь. Вот, зарядила Александра ему теннисным мячиком по лбу, а он – ноль внимания, бежит скорее к своему излюбленному Величеству, дабы ручку пожать – ну что за человек! Никак не хочет воспринимать её всерьёз! А она, наивная, думала, что, переодевшись мужчиной, к ней будут относится с должным уважением, которым бы её точно обделили, не напяль поэтесса мундир. Ан нет, один донельзя противный граф всё равно ни во что её не ставит, считает лишь очередной загвоздкой, которую всего лишь надобно устранить, чтоб под ногами не мешалась. Бенкендорф не видел в ней равного противника, потому и не отражал её «выпады», предпочитая изводить её своим равнодушием. Паршивец! Бесчувственный, циничный подлец, будь он неладен! Ишь ты, вздумался быть вершителем судеб! А сам при этом на нормальный кабинет накопить, бедный, не может! И ходит он постоянно в одном и том же, так ещё и в этих нелепых очках. Да и фамилия у него дурацкая, раз уж на то пошло, язык сломать можно. В общем, вердикт её был таков: ничего в нём нет хорошего, разительно ничего! Откуда в ней вспыхнуло это ярое желание доказать шефу жандармов своё превосходство Александра не считала нужным выяснять, Бенкендорф просто её раздражал своим поведением, оттого ей и хотелось вывести его на эмоции, обнажить графскую натуру. Зато непревзойдённый Василий Андреевич не упускал ни единого случая, чтобы не подтрунивать над ней на эту тему и в очередной раз попробовать убедить в том, что она, упаси господь, влюбилась в этого изверга! Влюбилась, представляете? Совсем Жуковский, видимо, умом тронулся на старости лет. Пушкина терпеть этого зловредного цензора не может, какая к чёрту любовь?! Она что, похожа на влюблённую дурочку, не осознающую своих истинных чувств? Что ж, по мнению Василия Андреевича, которого поэтесса теперь наотрез отказывается уважать, – похожа. — Твой галантный жандарм снова приглашает тебя к себе в отделение? — тактично спросил он, увидев, что девушка с унылым видом прихорашивается у зеркала. — Отчего ты никак не расскажешь ему о том, что на самом деле являешься прелейстнейшей мадемуазель, и вы не сходите на нормальное свидание? — Уж лучше мы с любезным Александром Христофоровичем будем дискутировать об «Медном всаднике», чем я позволю ему прознать про свой настоящий пол, — проворчала Александра Сергеевна, поправляя причёску. — С другой стороны, милые бранятся, только тешатся, — рассуждал Жуковский, издеваясь над ней, — не так ли, птичка моя? — Василий Андреевич! — обиженно прикрикнула она на него. — Я вас сейчас за дверь выставлю! — Хорошо-хорошо, умолкаю, не гневайся так, милая, — сдался Жуковский на словах, но хитрая улыбка ясно говорила, что от своих замыслов он нисколько не отказывается. — Я просто хотел отметить, что, использовав своё женское очарование, ты бы быстрее добилась выпуска своего «Бориса Годунова». — Вы смеётесь надо мной, дражайший Василий Андреевич, — задиристо произнесла Алексадра Сергеевна. — У Бенкендорфа есть прекрасная суженная – его работа. И любовница ему ни к чему. — Поверь, радость моя, твой жандарм не такой бесчувственный, каким прикидывается пред тобою, — возразил ей Жуковский. — Вы с ним в данный момент находитесь в деловых отношениях, поэтому он и держит дистанцию. Более того, твой мужской облик никак не способствует вашему сближению, лишь усугубляя путаницу. — Я не хочу, чтобы Бенкендорф поднял меня на смех, узнав, что я девушка, — объявила Алексадра Сергеевна тоном, не терпящим возражений. — Простите великодушно, но я тороплюсь – не дай бог этот милостивый сударь прямо с порога посмеет отчитать меня за отсутствие пунктуальности. Наскоро попрощавшись с Василием Андреевичем, поэтесса незамедлительно отправилась в штаб третьего отделения, воодушевлённая и беззаботная. Нравоучительные беседы с Александром Христофоровичем, которые ни коим образом не оказывали на неё влияния, стали привычным аспектом её жизни, а препирательства с выше упомянутым и вовсе раззадоривали Пушкину. Бенкендорф открыто выражал пренебрежение к ней и к её писательской деятельности, за что она втайне его уважала. Но подчиниться ему, стать частью системы и безжалостно задушить своё творчество она не могла. Казалось, они оба осознавали, что их встречи бессмысленны: Александра Сергеевна никогда не преклонит перед государством головы, а Александр Христофорович ни за что не пойдет ей на уступки, ослабив цензуру. Но никто из них не прекращал бороться, в надежде однажды одержать верх. В этом они были похожи: оба до крайности упрямы. Над кабинетом главы третьего отделения, в который она вступила после любезного разрешения войти, поэтесса шутила много раз, не понимая, отчего Бенкендорф не сделает в нём ремонт, так и обстановка для допросов, между прочим, станет более располагающая. С позволения Александра Христофоровича, который даже не соизволил посмотреть в её сторону, Пушкина, нарочито высокомерно поклонившись, присела на стул и стала ждать, когда же он закончит так раздражающе чиркать пером по бумаге. Несмотря на то, что терпением Александра Сергеевна не отличалась, она сидела смирно, ничего не предпринимая, поскольку знала, что это бесполезно, а иногда и вредно: наговорила уже всякого при знакомстве с ним в тюрьме в его тогдашней каморке. Отрадно было только то, что за всё это время Бенкендорф так и не разглядел в «бунтовщике и болване» девушку, умело скрывающуюся под офицерским мундиром. А обвести вокруг пальца самого начальника жандармерии – дорогого стоило. В этом плане преимущество было на её стороне. И как-бы она не отнекивалась, произвести фурор, раскрывшись перед Бенкендорфом, хотелось хотя бы ради его бурной реакции, осознания, что он – мужчина – был обманут и унижен самой обычной женщиной. Но пока что спектакль не окончен – велик риск стать первой особой женского пола, безотлагательно отправленной в ссылку в Сибирь за лицедейство. Но Бенкендорф не простой государственный служащий, исправно исполняющий свой долг перед Отечеством и императором. Порой Александра поражалась, насколько досконально он изучал её тексты, а не просто ставил печать, запрещающую произведение к публикации. Изрядная педантичность шефа жандармов приводила к шумным и длинным прениям, в которых каждый, отстаивая свою точку зрения, приводил конкретные доводы, основанные на анализе прочитанного. И если Александра являлась автором и, естественно, от и до знала свои творения и с лёгкостью могла переспорить несведущего в этом деле, однако одолеть Бенкендорфа у неё никак получалось, потому что и он был прекрасно осведомлён об её работах, присланных ему на проверку, ориентировался в них и всегда успешно отстаивал своё консерваторское мнение насчёт них. Честно говоря, Александра ожидала, что в какой-то момент он сорвётся и начнёт цитировать её произведения, чтобы, считай, носом ткнуть ей в ошибки, но пока что до такой нелепости их разборки ещё не докатились. — Больно вы сегодня, Александр Сергеевич, безропотны, — отложив исписанные бумаги, произнёс Александр Христофорович, заставив Пушкину вздрогнуть от неожиданности. Чёрт бы его побрал за привычку так резко начинать разговор. — Вашу голову, наконец, посетили разумные мысли? — Отнюдь, убеждения мои всё также при мне. Меня больше волнует, к чему вы опять изволили придраться, раз потребовали незамедлительно явиться к вам? — Александре Сергеевне весьма льстил тот факт, что личные беседы с ней проводил только Бенкендорф. — Да разбирали мы тут вашего «Годунова»... — не предвещающим ничего хорошего тоном начал Бенкендорф. — Вы, часом, не обнаглели, Александр Сергеевич? — С чего это вы взяли? — с невинным лицом спросила поэтесса. — Ваш Борис – убийца и узурпатор, — возмущённо процедил Александр Христофорович, — действительно, с чего бы мне негодовать? Вы очерняете наших исторических деятелей без зазрения совести! — А может быть, вы так рассережены оттого, что я выставляю Годунова в невыгодном для вас свете? — язвительно подметила Александра Сергеевна. — Вам надобно фигуру царя уподобить непогрешимому существу, сокрыть от народа правду, показывающую его несовершенность. Но зачем, право, вы так яро защищаете Бориса? Он ведь к Романовым никакого отношения не имеет. — А вы почему благоволите Лжедмитрию, возводите его чуть ли не в героя своей трагедии? — в ответ надменно спросил Бенкендорф. — И где это вы в этом балагуре разглядели героя, Александр Христофорович? Разве вы не поняли главный посыл моего произведения? — ехидно усмехнулась Александра Сергеевна. — Что будет править Годунов, что Лжедмитрий, да что Шуйский – насилие над народом не прекратится. Проблема во власти, которая не считается с простыми людьми и задавливает их, заставляет против воли ей покориться. — Так жаждете революции, Александр Сергеевич? Разве ваш пыл не умерило провальное восстание на Сенатской? — решил поднять больную для неё тему Александр Христофорович. — Я не хочу свержения монархии, — попыталась оправдаться поэтесса. — Но реформы нам бы не помешали. — Будьте покойны, мы придём к отмене крепостного права, — пообещал Бенкендорф, зная, что её главная претензия состояла в этом. — Поменьше бы вам в политику лезть и побольше бы стишки свои строчить. Женится в ближайшее время случайно не планируете? — С какой это стати? — удивилась Александра Сергеевна, сконфузившись. — Жена отвлекла бы вас от критических размышлений о нашем государстве. И я бы с радостью написал вам заверение о вашей благонадёжности, — с иронией добавил Александр Христофорович. — Не нужна мне ни жена, ни ваше покровительство, — наотрез отказалась Пушкина, едва не проговорившись, что замуж выходит она впринципе не собирается. — Лучше «Годунова» моего многострадального одобрите и отдадите издательству для печати, чтобы я лишний раз вас словом дурным не поминал да эпиграммы новые не писал. — Вам нечем меня шантажировать, Александр Сергеевич, — осадил её Бенкендорф, сцепив руки в замок.— А «Годунов» издан не будет. — Vous êtes un salaud, Monsieur. — закатив глаза, раздосадованно пробубнила насупившаяся Александра Сергеевна. Александр Христофорович смерил её насмешливым взглядом, понимая, что кроме оскорблений аргументов у неё не осталось. — Не ругайтесь понапрасну, делу своему всё равно не поможете, — беспристрастно произнёс он. — Перестаньте упираться, Александр Сергеевич, как дитя малое. Посочиняли в юношестве про свободу и равенство, а теперь будьте благоразумны – пишите соответствующие закону произведения. — Нет уж, Александр Христофорович, — качая головой, воспротивилась поэтесса. — Не получится у вас ни женить меня, ни преломить мою волю. Хотя я бы с удовольствием посмотрел, как бы вы подбирали мне достойную кандидатуру, которая бы согласилась выйти замуж за бунтовщика и скандалиста. — При должном старании такая барышня отыщется, — настойчиво возразил Бенкендорф. — Любовь зла, Александр Сергеевич, какая-нибудь особа точно влюбится в вас без памяти, но вы своим разгульным образом жизни принесёте ей только горе. — Я не деспот и не варвар, чтобы так жестоко обходится с женскими сердцами, — возмущённо заявила Алексадра Сергеевна. — Неужели вы действительно считаете меня таким подонком? — В амплуа героя вы не вписываетесь явно. — Ах, вот, значит, как вы заладили, Александр Христофорович? — скрестив руки на груди, рассердилась Пушкина. — Вы никогда не относились ко мне серьёзно. — А как иначе, Александр Сергеевич? — глядя на неё исподлобья, полюбопытствовал Бенкендорф. — Даже сейчас вы ребячитесь передо мной. Сидите, нахохлившись, будто разобиженная барышня, пытаясь меня пристыдить. — Отчего же тогда не прогоните? — с вызовом задала вопрос Александра Сергеевна, заметно занервничав: ой как не понравилось ей это сравнение шефа жандармов, пока ещё не понимающего всю правдивость своих слов. — Предпочитаете безропотно мириться с моими капризами? — Надо же иногда мне отвлекаться от своей рабочей рутины и слушать вашу занимательную ахинею? — с саркастичной улыбкой заметил Александр Христофорович. Обомлев от такого высокомерия, Александра Сергеевна несколько секунд смотрела на него округлившимися от изумления глазами, а потом, осмелев, грациозно перегнулась через стол и самым вызывающим образом стянула очки с его носа. — Поверьте, вам они совершенно не идут, — невозмутимо сказала она, нацепив их на себя. — Извольте вернуть мне мои очки, Александр Сергеевич, — требовательно попросил её Бенкендорф. — И не подумаю, — беззаботно ответила ему поэтесса. — Бросьте забавляться и отдайте очки. — строго повелел ей Алексадр Христофорович, встав из-за стола. — Ни за что на свете! — провозгласила поэтесса и, резко встав со стула, бросилась с награбленным наутёк. Поначалу Александре Сергеевне было забавно убегать и уворачиваться от разгневанного шефа жандармов, сломя голову носясь по кабинету, но когда он сумел изловить её, схватив за запястья, прижать к стене, она не на шутку перепугалась и замерла от страха. Распахнув глаза, девушка, затаив дыхание, наблюдала, как Александр Христофорович ловким движением снял с неё свои очки и обратно надел их. Он ничего не говорил, не улыбался с привычной надменностью, лишь как-то слишком пристально разглядывал её, не отпуская. На секунду ей показалось, что Бенкендорф понял, кто стоит перед ним на самом деле – в его взгляде промелькнула невиданная до этого теплота. Александра Сергеевна тоже смотрела на него во все глаза, не понимая, чего от него ожидать: удара или... Её сердце застучало ещё сильнее, и она вздрогнула, едва не поддавшись ему навстречу. Ненавидеть его было проще, легче, понятнее, но подавленные чувства, приносящие в её душу суматоху и беспорядок, взяли верх, заняли все её мысли. Это был единственный раз, когда Александра Сергеевна искренне желала, чтобы в ней увидели именно женщину, быть может, чересчур своевольную и задиристую, но всё же женщину, не спрятавшуюся под офицерской формой. Если бы Александр Христофорович признал её равной себе – она бы позволила себе уступить ему, отдаться порыву и предоставить над собою власть. А в данный момент он так выразительно на неё смотрел, что во-первых, дух зазватывало, а во-вторых, начисто разрушало её предубеждение о его бесчувственности и несокрушимости. У неё наконец-то получилось задеть его, преодолеть воздвигнутую им стену, но особой радости это событие ей не принесло. Он же теперь только сильнее возненавидит её, отдалится ещё дальше, неосознанно заставив страдать от неразделённых чувств, трепещущих у неё в груди и рвущихся наружу. Как долго она врала сама себе, своей трусостью загубив собственную жизнь. Отчаяние заполонило её, и Александра Сергеевна бессильно опустила голову, признавая перед ним полную капитуляцию. Бенкендорф – её спасение и погибель одновременно. М-да, похоже она всё-таки просчиталась, а окаянный Василий Андреевич, как это ни прискорбно для её самодовольства, истолковал насчёт них всё верно. — Чёрт бы вас побрал, Александр Сергеевич... — нарушил тишину Александр Христофорович своим вкрадчивым голосом. Он говорил с непонятной для неё обречённостью, осторожно касаясь одной рукой её щеки, заставляя поднять голову и снова посмотреть на него с неприкрытым замешательством. — Необыкновенные у вас глаза. Вы всегда так заносчиво глядите ими на меня... Ответьте, почему сейчас вы в смятении? Почему смотрите на меня так, будто всё понимаете? — Я и правда так сильно вас мучаю? — прошептала дрожащая от волнения Александра Сергеевна. — В вас, стало быть, проснулась ко мне жалость? — горько усмехнулся Бенкендорф и медленно склонил свою голову на её плечо. — Если бы вы только были женщиной... Если бы только... Окончательно растерявшись, поэтесса рвано выдохнула и с неподдельным трепетом осторожно провела свободной рукой по его волосам, стремясь утешить шефа жандармов, мучавшегося от беззаветной любви к «мужчине». Тихий нервный смех, который у неё не получилось сдержать, привёл Бенкендорфа в ещё большее смятение. Он неспешно оторвался от её плеча и с недоумением взглянул на неё. — Признаться, я могу вас обрадовать, Александр Христофорович. — Она уже не пыталась понизить свой звонкий голос. — Я вовсе не мужчина. Я – женщина. К вашим услугам – Александра Сергеевна Пушкина. — Вы... Боже мой, что вы такое говорите? — недоверчиво проговорил Александр Христофорович. — Как, позвольте, я могу в это поверить? — Ну, если вы настаиваете, я могу расстегнуть китель и... — предложила озорным тоном Александра Сергеевна и уверенно потянулась к пуговицам, но тотчас её руки были сжаты в его руках. — Не стоит, — торопливо остановил её Бенкендорф. — Хорошо, убедили, верю на слово. Но, помилуйте, зачем тогда был весь этот маскарад? — А вы как полагаете, стали бы меня печатать, представься я молодой девушкой, удел которой – брак, а не писательство? Допустили бы меня вообще к издательствам? Принял бы меня с такими почестями сам император? А вы? Вы бы как отнеслись ко мне, изначально зная о том, что я женщина? — Я, Александра Сергеевна, тогда не стал бы вступать с вами в конфронтацию, — притянув её к себе за плечи, ответил Александр Христофорович. — Вы неимоверно осчастливили меня, ma femme en uniforme. — Неужто вы меня любите, Александр Христофорович? — рассмеялась поэтесса, прильнув к нему поближе. — Представьте себе – люблю. — Бенкендорф непринуждённо поцеловал её в щёку. — Всю душу вы мне измотали со своими переодеваниями. Я уже грешным делом начал думать, что... — К мужчине пристрастились? — Да, Александра Сергеевна, поэтому мои мучения по этому поводу на вашей совести. — Простите меня, бога ради, о великий и ужасный жандарм! Будьте ко мне, беспутной деве, снисходительны! — притворно взмолилась Пушкина. — Я же люблю вас! Так пощадите вы несчастную, прошу! — Будьте покойны, Александра Сергеевна, я, так и быть, принимаю ваши извинения, — сжалился над ней Александр Христофорович. — Мне кажется, я скоро сойду с ума или от ваших проделок, или от любви к вам. Поэтесса, прищурившись, самодовольно улыбнулась, пусть и была немного смущена таким своеобразным комплиментом от него. — Александра Сергеевна, может быть на таких радостях вы и поцеловать себя позволите? — Какое неприличное предложение вы мне делаете, Александр Христофорович! — нарочито осуждающе упрекнула его поэтесса. — Ну как я могу от него отказаться? Но с условием! — прибавила она и снова сняла с носа Бенкендорфа его злосчастные очки. — Всё, целуйте меня теперь на здоровье. С очаровательной улыбкой, которую Пушкина вызвала своей очередной шалостью, Александр Христофорович положил свои руки ей на талию и долгожданно поцеловал её в губы. Схватившись руками за его плечи в попытке не упасть от нахлынувшей радости, Александра Сергеевна доверительно прижималась к нему, целуя в ответ со всей присущей ей пылкостью. Медленно отстранившись, она открыла глаза, увидела донельзя довольного Бенкендорфа и не удержалась: расцеловала его в лоб, виски, щёки и даже быстро чмокнула нос, не переставая лучезарно улыбаться. — Не знал, что вы такая любвеобильная. — А это вы меня просто провоцируете. Всем своим видом показываете, что вам явно не достаёт томительных поцелуев.

***

— Ваше Величество, вам известно, что Александр Пушкин... в действительности является женщиной? Николай Павлович заинтриговано взглянул на шефа жандармов, а затем неожиданно сказал: — Да, я давно об этом знал. Александр Христофорович, отчего вы так ошеломлённо на меня смотрите? Неужели для вас это было не очевидно? — Как ни прискорбно, но я и правду ничего не подозревал. До недавнего времени. — Не беспокойтесь, Александр Христофорович, я всё понимаю – любовь заглушает голос разума, притупляет бдительность... — Николай Павлович с неподдельным удовольствием наблюдал, как тушуется его подчинённый. — Я надеюсь, она отвечает взаимностью на ваши чувства? — Можете в этом не сомневаться, Ваше Величество. — Я очень рад за вас, Александр Христофорович. Тем более, вы так долго ходили с ней вокруг да около, что мне уже показалось, будто вы так и не сойдётесь. Бенкендорф озадаченно посмотрел на забавляющегося императора. — Поверьте, невооружённым взглядом видно, как вы её любите. И как она любит вас. Мы с Василием Андреевичем сразу решили, что ваш союз – всего лишь вопрос времени. И, как видите, оказались правы. Будьте же счастливы, Александр Христофорович, берегите наше неукротимое дарование. — Будет исполнено, Ваше Величество.

***

Ворвавшись в дом Жуковского, первое, что сделала Александра Сергеевна – крепко его обняла и воскликнула: — Вы и представить себе не можете, как я счастлива! — Что же такое случилось, птичка моя? — спрашивал Василий Андреевич, поражаясь её жизнерадостности. — Ужель вездесущий Александр Христофорович пропустил твоего «Годунова»? — Он меня поцеловал! — кружаясь от восторга по комнате, восклицала Александра Сергеевна. — И признался мне в любви! И очки свои подарил! — А я ведь говорил тебе не затягивать с ним – глядишь, намного раньше твой жандарм бы сдался тебе на милость, — пожурил её Василий Андреевич. — Что ж, милая моя, видимо, фамилию скоро придётся менять? — Ну уж нет! — воспротивилась Александра Сергеевна, ослепительно улыбаясь. — Как бы Александр Христофорович не пытался убеждать меня, ещё одному «Бенкендорфу» в нашей семье не бывать!