La oscuridad de las lluviosas calles catalanas

      Дворники лениво скреблись по лобовому стеклу автомобиля, разгоняя капли недавнего дождя — словно устало стирали воспоминания. За окнами ночь плыла в размытом свете уличных фонарей: Барселона дышала тишиной, прятала свои заботы в отражениях луж и зеркалах красочных витрин. Воздух был пропитан лёгкой влагой и чем-то напряжённым, неуловимым — как будто сам вечер знал, что что-то в нём пошло не так. В салоне чёрной «Ауди» Форта было тихо. Уютно. Тепло — в физическом смысле, но это самое тепло, всё никак не доходило до кожи Пау. Он сидел в мягком кресле, сжав кулаки на коленях, и мелко дрожал. Не от холода, а от тревоги. От бессилия, от той липкой паники, что подступает к горлу, когда не можешь защитить того, кого должен. — Она не отвечает. — говорит он, в третий раз глядя на экран своего чуть побитого телефона. Голос надломленный, срывающийся, а в светло-зелёных глазах читается только одно — отчаянная паника. — Телефон выключен уже пятый час, подруги ничего не знают. Она всегда пишет. Даже если просто опаздывает на пять минут, она пишет. А сейчас — тишина. Эктор молча и совсем мимолётно переводит свой выразительный взгляд с дороги на него, и еле слышно выдыхает. В свете уличных фонарей Пау выглядит ещё более бледным. Чувственные губы плотно сжаты, как и длинные пальцы на коленях, только в кулаках, которые то сжимались, то наоборот, разжимались от диких нервов и переживаний за неё. — Мы найдём её, — шепчет Эктор и его голос почти теряется в ровном шуме дождя за окнами, и скрежете дворников. Плавным движением он сворачивает в узкий переулок, где фонари дрожат в зеркальных лужах, казалось бы, ещё сильнее. — Обещаю. — Спасибо, что приехал, — глухо отвечает Пау, не отрывая своего потерянного взгляда от мерцающего экрана телефона. Его пальцы неумолимо дрожат, едва заметно, в ритме навязчивых мыслей, набирая очередное сообщение, которое улетает в никуда. — Я не знал, к кому ещё. Форт на это лишь сжимает руль так, что белеют костяшки пальцев. Совсем не от злости, нет, а от той необъяснимой волны тепла, что накрыла его с головой каждый раз, когда младший был рядом. «Если бы ты знал, как давно я мечтал, чтобы ты позвал именно меня. Чтобы доверился. Чтобы выбрал.» — Ты всегда можешь ко мне обращаться, — отвечает он тихо, почти шёпотом, боясь разрушить хрупкую близость двоякого момента. — Даже если это просто из-за… футбола. Или глупой шутки. Или… ночной паники. Не важно. Я всегда рядом. Кубарси всё также растерянно молчит, но Эктор теперь почти физически ощущает его благодарность — не в словах, а в том, как тот чуть сильнее прижимается к двери, пряча своё волнение и как машинально вжимает плечи в потёртую куртку. Мягкая улыбка неминуемо проскальзывает по губам кудрявого, потому что это молчание звучит куда громче тысячи признаний, которые хоть и вихрем, но крутились в голове. Спустя час, они всё также исследуют сонную Барселону — длинные улицы пусты, витрины и вывески магазинов погасли, город будто затаил дыхание перед приближающимися лучами не самого яркого рассвета. Лужи под колёсами чарующе блестели, превращая ровную дорогу в зыбкое зеркало, пока над крышами домов нависало тяжёлое серое небо, а редкие прохожие исчезали в переулках, словно безликие тени. Пау в который раз за эту ночь открывает телефон, раз за разом пролистывая чаты в мессенджерах, будто в последних сообщениях Ирен крылась подсказка. Его лицо бесконечно подсвечивалось бледно-голубым светом, пока глаза бегали по экрану с отчаянной скоростью. Примерно такой, которую Кубарси сам же выдавал в Эль-Классико, только на поле и ногами. — Здесь. Она могла пойти сюда, — вдруг говорит он, вскинув голову. Голос сорванный, полон надежды и страха одновременно. Руки, указывают на маленькую улочку. — Там живёт её старая подруга. Они не общались почти год, но вдруг… — Проверим, — спокойно ответил Эктор. Фары лениво прорезали вязкий полумрак, выхватывая из него куски серых стен, рваные пакеты и облупленные таблички каких-то дешёвых кафе. Форт плавно притормозил у обшарпанной обочины. Ни звука, ни одного человека — только вереница дождевых капель, падающих с крыш и их дыхание. Одно на двоих. Пау молча и почти сразу выскальзывает из машины, гулко хлопая дверью и его фигура моментально исчезает в тенях подъезда. Домофон жалобно трещит в ночной тишине, но всё без ответа. Эктор лишь сжимает обеими руками руль, чувствуя, как с каждой минутой тревога Кубарси передаётся и ему, будто ток по проводу. Когда младший понуро возвращается и опускается обратно в кресло, движения так и наполнены резкостью, полной досады. — Там пусто, — обессиленно выдыхает он, пока юношеский голос разочарованно дрогает, а глаза наполняются предательскими слезами. — Что, если с ней что-то случилось? Сердце Эктора пробивает сочувственный удар, пока он медленно оборачивается к Кубарси, почти осторожно, чтобы не спугнуть его полного доверия и уязвимости. — Эй. Пау. — голос кудрявого мягкий, совсем тёплый, а рука на кулачке младшего ещё больше. — Смотри на меня. Тот опустошённо поднимает свои потухшие зеленоватые глаза и в их глубинах Эктор читает целый шторм — усталость, вину, ужас, но главное и самое отчётливое — безмолвный крик о помощи. Одно мгновение, общий вздох на двоих и пальцы старшего мягко скользят по костяшкам младшего, едва ощутимо — не толкая, не заставляя, просто… оставаясь рядом. Круговыми, почти невесомыми движениями он аккуратно поглаживает напряжённую руку, будто безмолвно шепча: «Я здесь. Ты не один. Просто дыши.» Пау не двигается, только поражённо замирает, всем телом ощущая, как весь мир сужается до этого тёплого прикосновения. В знакомой машине вдруг становится слишком тихо и кажется, что даже дождь перестаёт надоедливо стучать. Остаётся только один дохлый, но такой приятный звук: хрупкое созвучие двух сбившихся сердец, в таком странном, но едином ритме. И один очень важный жест, который сказал всё, что они пока не могли произнести друг другу вслух. — Мы найдём её, — мягко повторил Эктор. — Я с тобой, пока не найдём. Пау медленно кивает, коротко, как будто боится, что, если пошевелится чуть больше, всё это треснет и исчезнет. Его губы неконтролируемо дрогнули, как будто хотели что-то сказать, но сам парень поспешно проглотил слова и Форт почувствовал, как что-то в нём ломается и перестраивается заново, под этот беззащитный взгляд. «Не отпускай меня», — кричали эти глаза без единого звука, и он бы никогда не отпустил. Попросту бы не смог. Очередной адрес. Очередной перекрёсток. И медленно, но верно сдающие нервы. До утренней тренировки остаётся три часа. Барселона неумолимо просыпалась — вяло, будто нехотя, под тяжёлым серым рассветом. Проливной дождь давно стих, оставив улицы мокрыми и скользкими. Воздух был пропитан влажной свежестью, а холодный свет, пробиваясь сквозь плотные облака, окутывал город приглушённой серостью, которая, будто душила все оставшиеся надежды. Чёрная «Ауди» стояла на пустой набережной, припаркованная в стороне от дороги. За стеклом тянулась широкая водная гладь — спокойная, почти недвижимая, словно тоже замерла в ожидании, пока в салоне было убийственно тихо и напряжённо. Полная противоположность картине за окном. Пау сидел, сгорбившись, уткнувшись лбом в сжатые кулаки. Телефон в его руках будто бы налился свинцом — тяжёлый от ожидания, от молчания, от страха. Оставалось десять дурацких процентов и чувство полного бессилия в груди. Эктор рядом молчал, не трогая его, но всё внимание было обращено лишь на младшего — почти болезненно чуткое, почти трепетное. И вдруг, в этом безмолвии: — Я идиот, — выдохнул Пау, будто безжалостно выстреливая сам себе в грудь. Эктор тут же повернулся к нему, настороженно глядя, почти мягко. — Почему? — спросил он так тихо, словно боялся добить итак вымотанного Кубарси. Пау провёл рукой по мокрым и таким сбившимся светло-русым волосам, дергано. Нервно. — Потому что втянул тебя в это, — его голос был резким, но дрожал на последних нотах. — Заставил тебя мотаться со мной, как будто это… конец света. Эктор не отводил взгляда, потому что уже знал, что скажет. Это всю ночь сидело в его голове. — Для тебя это почти конец света, — произнёс он, едва заметно склонившись к нему ближе, чтобы Пау мог отчётливо увидеть и почувствовать, что каждое его слово было настоящим. Искренним. — А значит… для меня тоже. Кубарси на соседнем сидении замер, уставившись куда-то в своё отражение в стекле — потускневшее, смазанное. И на какое-то невозможное, невыносимое мгновение между ними словно исчез весь остальной мир. Только их двое, в этой машине, на краю утонувшего в дождях города. Только слова, которые они не могли сказать. Только чувства, от которых и бежали, и спасались. Эктор сужорожно сжал края руля, и его руки так крепко вцепились в него, что казалось, они вот-вот треснут. Он едва не протянул руку, едва не разорвал ту невидимую преграду, что сдерживала всё, что билось в его груди. Не переплёл пальцы, не позволил себе ослабнуть, не выпустил на волю чувства, что терзали его давно, как океан, что вот-вот затопит берег. Потому что не время. Потому что слова сейчас не спасут. Потому что всё, что у него было, было запутано, как клубок, который не разберёшь. Потому что… просто потому что. А Пау, сдерживая слёзы, едва заметно прикусил губу, пытаясь не вырваться из его уст признанию, которое казалось одновременно таким глупым и таким настоящим. Оно было настолько хрупким, как будто любое слово могло разрушить его, полным странной боли, которая тихо терзала внутри. Он знал, что Эктор не поймёт. Эктор был другим. Эктор был просто другом и, наверное, не больше. Но всё равно… сердце дрожало, едва сдерживая этот слабый, но тянущийся к нему шёпот. И вот, когда казалось, что вся реальность замерла, телефон в руке Кубарси резко дрогнул. Короткий вибросигнал расколол этот зыбкий мир пополам и прохладные пальцы младшего дернулись, заставляя сердце на мгновение замереть. На экране — её имя и он наконец-то может сделать полноценный вдох за всю ночь. — Это она! — только сорвалось с его губ, пока парень на пассажирском вскинул телефон к уху прямо так, как утопающий хватается за спасательный круг. — Ирен?! — голос дрожал так, что сердце, казалось, вот-вот вырвется из груди. Тело совсем не слушалось разума под давлением эмоций, пока Форт внимательно смотрел на него, затаив дыхание и вслушивался в каждую нотку его отчаяния. — Где ты, hermana? Что ты… ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ В ТАКОЕ ВРЕМЯ ОДНА?! — выкрикнул Пау, но тут же юношеский голос дрогнул, моментально становясь мягким, полным такой боли, что от неё сжималось горло. — Я сейчас приеду. Просто стой там. Не двигайся. Пожалуйста. Он сбросил вызов и на мгновение прикрыл зелёные глаза, позволяя тяжести всего мира рухнуть с плеч. Дрогнувшие губы выдали почти беззвучный вздох — первый настоящий за всю долгую, мучительную ночь. — Она в парке рядом со стадионом, — прошептал Пау, голос которого, вибрировал от безмерного облегчения, ещё не веря до конца. — Ей нужно было подумать и побыть одной… Боже. — он резко стукнул себя кулаком по бедру, сбрасывая остатки напряжения. — Я чуть всех не свёл с ума. Особенно себя. Эктор, не отводя взгляда от дороги, только лишь сильнее сжал руль, заворачивая направо. — Ты сделал всё правильно, — сказал он так тихо, будто боялся разрушить хрупкий момент спасения. — Ты заботишься. Это самое главное. И в этих нескольких словах было всё — гордость за него, уважение, тёплая, почти трепетная радость за то, что Пау наконец-то мог выдохнуть. Форт повторно и резко свернул на пустую улицу, и фары моментально выхватили из темноты одинокую фигуру на скамейке — худи в цветах «Барсы», опущенная голова, дрожащие от холода плечи. Не дождавшись полной остановки, Пау вылетел из машины, как стрела: — Ирен! Она подняла на него свои заплаканные глаза, в которых отразилась вся усталость долгой ночи и еле слышно прошептала: — Прости… Я не хотела никого тревожить. Мне просто нужно было всё пережить. — Одной? В такую ночь? — Пау упал на колени рядом с ней прямо в лужу, не чувствуя ни холода, ни сырости, только неистовое облегчение. Он сразу же крепко обнял сестру, прижимая к себе так, как будто держал всё самое драгоценное в своей жизни. — Ты хоть представляешь, что я себе надумал? — Прости меня… Прости, просто он… Марк… — обречённо всхлипнула девушка, носиком утыкаясь в плечо брата: — Сказал, что я слишком чувствительная. Что он не обязан ставить меня в приоритет, и что я истеричка, и… — Марк, — глухо повторил младший Кубарси, в голосе которого звучала такая ледяная злость, что воздух вокруг будто бы стал тоньше. — Идиот, при чём полный. Эктор подошёл к ним ближе, не вторгаясь в чужое пространство, но его тепло мгновенно коснулось и окутало их обоих, как невидимое одеяло. Он был рядом — просто рядом, и этого хватало. Один из самых приближённых к их семье. — Слушай, — Пау мягко повернул бледное лицо Ирен к себе, нежно придерживая пальцами её подбородок. — Ни один человек не стоит того, чтобы ты исчезала. Чтобы я мотался всю ночь по городу, рвал себя на части, чтобы ты просто сидела одна и думала, что ты никому не нужна. Её губы дрогнули в слабой, ранимой улыбке, и она обняла брата за плечи. Крепко, самоотверженно, с большой любовью и той связью, что возникла у них с малых лет. Такая маленькая. Хрупкая. Живая, хоть и на четыре года старше. — Я знаю. Прости. — Ты дома. Всё хорошо, — выдохнул он и в этих четырёх словах было столько боли, столько счастья, столько облегчения, что Пау самому захотелось зарыться лицом ей в плечо и больше никогда не отпускать. Они вернулись к машине. Ирен, укрывшись пледом, почти сразу уснула на заднем сидении, тяжело выдыхая, словно вместе с этой ночью ушёл и весь её страх, возникший так глупо. Из-за какого-то придурковатого парня, который был не первым, и не последним. Пау сидел же на переднем сидении, чувствуя, как в нём медленно-медленно оседает напряжение. Как будто весь город, всё это бесконечное ожидание, все эти невыносимые часы постепенно растворялись в тусклом свете витринных вывесок, начинающих загораться в утренней полутьме. Чёрная машина Эктора медленно подъехала к уютной вилле Кубарси. Барселона, хорошенько так промытая дождем, пахла мягкой и такой новой надеждой, пока Пау украдкой оглянулся на заднее сидение и наконец-то улыбнулся. Ирен безмятежно спала, положив праву руку под ушко и свернувшись калачиком под пледом. Дыхание старшей сестры было ровным, спокойным, и это почти физически позволило ему отпустить напряжение в груди. Они вдвоём, Эктор и Пау, осторожно зашли в дом. Кудрявый молча придержал перед младшим дверь, давая свободно пройти с Ирен на руках и не потревожить её хрупкий сон, после мучительных переживаний. Их движения были слаженными, как дыхание — полными того тихого доверия, которое не требует слов. В конце концов долгие годы вместе давали о себе знать. Наверху Пау аккуратно уложил сестру на кровать, поправил пушистое одеяло и наклонившись, тихо выдохнул ей в лоб: — Всё хорошо, hermana. Я здесь. Когда он тихо закрыл за собой дверь и вернулся в кухню, Эктор всё ещё стоял там, чуть неловко переминаясь с ноги на ногу, будто не зная — остаться или уйти. Пау лишь устало провёл ладонью по лицу, отгоняя остатки тревоги, и вдруг слабо улыбнулся парню: — Останься. На чай… или на завтрак. Всё равно уже не уснуть. Эктор ответил только кратким кивком, но в его карих глазах на долю секунды мелькнула тёплая искра, которая пустила мурашки по телу младшего. Чайник закипел довольно быстро, капли на стёклах уже начинали блестеть в первых лучах серого рассвета. Пау аккуратно поставил две чашки на барную стойку, молча наливая мелиссовый чай, пока Форт задумчиво сидел на высоком стуле, наблюдая за ним — пристально, тихо, с тем редким вниманием, которое почти физически ощущается бледноватой кожей. Через какое-то время зеленоглазый всё же обернулся, опираясь на край стойки, пока горячая чашка в руке дрожала от остаточного напряжения. Он посмотрел на Эктора долго, как смотрят в глаза перед тем, как сделать шаг в неизвестность и всё же нарушил тишину: — Почему ты всегда так рядом? — вдруг спросил он. Голос был хриплым, надломленным, а в тёплых глазах горел интерес, вперемешку с каким-то детским непониманием. Эктор еле слышно усмехнулся, слегка приподнимая бровь, но не отвёл выразительного взгляда: — Потому что хочу. Пау лишь сжал чашку сильнее, пока сердце в груди предательски замерло. — Даже когда я… совсем не знаю, что делаю? — он криво улыбнулся, почти смеясь над собой, но это было так искренне и так обезоруживающе, что Форт просто не смог совладать с собой. Он беззвучно встал со стула. Подошёл ближе, очень близко и проникновенно прошептал: — Именно тогда особенно. Пау неловко опустил взгляд, наблюдая, как капля чая медленно скатывается по белой керамике. Слова сами начали вырываться, будто прорвав плотину и он уже не мог её сдержать: — Я всегда думал, что могу всё сам… Что должен сам. И если вдруг кто-то нужен — значит, я слабый. Что… нельзя. Он немного запнулся, жадно глотнул воздуха, пока брюнет просто молча слушал, стоя рядом. Терпеливо, почти благоговейно и с ненормальным желанием, как можно быстрее к нему прикоснуться. Пау чуть горьковато усмехнулся. — А этой ночью я понял… — Кубарси сглотнул, слова давались тяжело, будто сердце вырывалось наружу, — я без тебя бы и не справился совсем. Эти несколько тихих, сбитых слов будто моментально раскололи воздух между ними. Маленькое, неуловимое признание — но в нём было всё. Эктор медленно, почти не дыша, протянул руку, и тыльной стороной пальцев еле ощутимо коснулся его щеки. Прикосновение кудрявого было таким осторожным, таким невесомым, будто он боялся ранить Пау одним контактом. Боялся спугнуть что-то изящное и бесценное. — Ты сильный, — ласково прошептал он. — Но даже самые сильные иногда могут позволить себе опереться на кого-то. Пау поднял свои глаза — светло-зелёные, дрожащие от бури чувств, слишком настоящие, слишком открытые. И такие любимые… В этом взгляде был один немой, почти детский вопрос. — На тебя? — шёпот сорвался с его губ таким тонким, что казался почти вздохом. Эктор улыбнулся — той самой мягкой, тёплой улыбкой, от которой внутри всё обрывалось и собиралось заново во мгновение ока. — На меня. Всегда. Между ними натянулась пауза, такая тонкая, словно весенняя льдинка, готовая треснуть от любого малейшего движения. Пау сдвинулся вперёд всего на полшага, такой маленький, робкий жест, но в нём было столько решимости, сколько хватило бы на тысячу шагов. Их дыхания тут же смешались, лёгкие дрожали в груди. Кубарси прикусил губу — нерешительно, как ребёнок, который боится сделать первый шаг к чему-то большему, чем просто дружба, но и не может просто стоять в стороне. — Эктор… — голос его сорвался, дрогнул на последней букве его имени. — А если я хочу большего, чем просто поддержки? Форт не ответил сразу. Он только на секунду прикрыл свои шоколадные глаза, будто позволил себе пропустить эту фразу через самое сердце. А потом — так осторожно, так нежно, что дыхание перехватило, он наклонился чуть ближе к младшему. — Тогда мне больше не нужно скрываться, — замедленно выдохнул он, не открывая глаз. — Потому что я… я давно хочу того же. И мир вокруг исчез. Больше не было миниатюрной кухни, не было последствий долгого дождя за окном, не было ничего — только этот миг. Пау едва заметно протянул руку, сжимая край белой футболки Эктора, будто боясь, что тот сразу же исчезнет. Их лбы соприкоснулись — трепетно, неловко, сладко. Дыхания смешались окончательно, тяжёлые от нервов, от счастья, от страха быть неправильными, непонятыми, но такими настоящими. Кубарси блаженно прикрыл глаза и именно в эту секунду, так естественно, так невесомо, их мягкие губы встретились. Робко. Осторожно. Сначала — просто прикосновение, податливое, исследующее, будто оба не верили, что это по-настоящему и происходит прямо сейчас. Младший сжался всем телом, почти растерянно, пока его пальцы дрожали на ткани Эктора, а сердце билось так громко, что он был уверен — Форт слышит каждый его сбившийся удар. Старший терпелив. Он сразу же позволяет Пау двигаться первым, отдаёт ему шелковистую возможность задать темп — так медленно, пугающе нежно. И когда Пау чуть углубляет поцелуй, растерянный, неловкий, Эктор только крепче сжимает руками его талию, будто неосознанно поддерживая его в этом прыжке через пропасть. И в этой неловкости, в этой трепетной осторожности было больше любви, чем во всех самых правильных признаниях на свете. И когда они отстранились друг от друга — едва-едва, лоб к лбу, дыша тяжело, цепляясь друг за друга, как замерзающие за тёплое пламя костра — Пау тихо засмеялся сквозь слёзы счастья. — Я боялся, что всё испорчу, — прошептал он, едва слышно, утопая в уютных объятиях старшего. Эктор на это лишь умилённо улыбнулся, проводя пальцами по его светло-русым и таким взъерошенным волосам с такой нежностью, будто гладил само сердце. — Ты сделал всё правильно, — ответил он, оставляя желанный поцелуй на макушке. Несколько секунд, Пау чуть отстраняется от плеча старшего, прямо, как доверчивый котёнок и Форт моментально наклоняется к его губам. Смелее, теплее и не так робко, чтобы украсть ещё один, совсем маленький, совсем настоящий поцелуй. И, может быть, если бы этой ночью Ирен не потерялась, они бы так и не осмелились найти друг друга в этой темноте дождливых каталонских улиц.