Мороженое и Молоток

Переулок. Вечернее солнце, словно алый кузнец, ковало тени на её теле. Ульяна Советова стояла, запрокинув голову, будто ловила губами последние лучи. Красная майка «СССР», обтягивала худощавый торс — сквозь тонкую ткань проступали две острые тени, очерчивающие соски. Шортики, потертые на бедрах, едва прикрывали пухловатые ляжки, а кроссовки с выцветшими полосками на боках, казалось, сами постукивали в такт её нетерпению. Солнце лизало рыжие «ракеты»-хвосты, превращая их в медные провода под током, а на животе — в том месте, где майка задиралась от ветра, — играли блики, будто кто-то рассыпал горсть золотых блёсток. Тень появилась внезапно - длинная, угловатая, перекрывшая последний луч света. Незнакомец. Шаркающая походка, руки в глубоких карманах длинного выцветшего плаща, взгляд из-под капюшона - ледяной и сколоченный из осколков стекла. Ульяна не моргнула. — Эй, ты! — её голос, как хлопушка, разорвал тишину. — Стоять как статуя — вредно. Некоторые части тела могут окаменеть! Капюшон дёрнулся. Мужчина — нет, скорее, призрак с щетиной и шрамами — шагнул ближе. Лицо напоминало карту местности, где все дороги ведут в никуда. — Мороженое, — прохрипел он сжимая в руке два вафельных рожка, кивнув на фургончик в конце переулка. — Хочешь мороженного? Ульяна фыркнула, но подошла. Ванильный рожок в его руке дрожал, будто пытался сбежать. Советова ловко выхватила рожок из рук незнакомца, — Дай-ка сюда, а то растрясёшь! — Семён Пичушкин, — представился он хриплым голосом. — Моя рука… помнит молоток. А твоя… — Глаза метнулись к её пальцам, тонким и беззащитным. — Ничего тяжелее хуя не держала. Тишина. Потом — взрыв смеха. Ульяна, сгибаясь, тыкала в него рожком, как шпагой. — Круто! — выдохнула она, вытирая слезу. — Прям как в кино! Только вот… — Она внезапно замерла, прищурившись. — Сила — она как мороженое. Растает, если давить. Иногда надо… ну, просто лизать. Семён задрожал. Сначала незаметно - лишь щека дёрнулась. Потом скулы, плечи, пока всё тело не затряслось, как под землетрясением. Слёзы оставили грязные дорожки на щеках, а запах… Ульяна моргнула, осознавая раньше, чем увидела: штаны на его коленях потемнели. — Э-эй, — она потянулась, автоматически тыча локтем в его бок. — Не реви, мы же… — Я… это… — Семён забормотал, из под плаща вывалился молоток — В штаны пустил лишка.. ты локоть испачкала. Ульяна смотрит на Семёна широко раскрытыми от шока и недоверия глазами. Она заикается, не в силах подобрать слова, переваривая сказанное им. - В чем дело? Она опустила взгляд - коричневая полоса мазала кожу, словно шрам. Запах ударил в ноздри. — О, нет-нет-нет! — когда она понимает, что произошло, ее охватывает паника, и она начинает пятиться от Пичушкина, ее руки дрожат. Тёплое. Липкое. Она отвела перепачканную руку. Ульяна застыла, глаза — как у кошки перед прыжком. — Стой! — шуршание ткани — он попытался одновременно поднять молоток и снять штаны, запутался в плаще и споткнулся, рухнул лицом в лужу. Ульяна не оглядывалась. Сердце колотилось в такт её смеху - нервному, звонкому, пока она не добежала до площади, где Алиса и Славя, смеясь, тянули резинку. — Где носишься? — крикнула Алиса, но Ульяна лишь махнула рукой, сжимая в кулаке ванильный рожок. А в переулке Семён смотрел на свои сброшенные штаны и шептал её слова, как заклинание, одна рука была перемазана ванильным мороженным, во второй он сжимал молоток. «Нельзя всё решать силой». Возможно, впервые за долгие годы он вспомнил, что у него есть не только руки, но и жопа. Пичушкин смазал свой нежный волосатый обруч прохладной молочной ванилью, которую нацедил с пальцев, помнящих прикосновения лучезарной девочки и поднёс тыльную сторону молотка к седалищу. Мороженое жгло пальцы, как её слова — душу. Быть может, если смешать боль и сладость…