Funeral of the Raven

— Открой свой блядский рот шире. В глазах Моро слёзы и ненависть, которые не имеют возможности вырваться наружу. Челюсть ноет от перенапряжения, но он заставляет её приоткрыться ещё немного, потому что лучше это сделать добровольно. Сустав жалобно щёлкает и он тут же чувствует новый приступ удушение. Чужая плоть упирается в заднюю стенку горла, безбожно задевает нёбный язычок и Жан давиться. Давиться. Пытается сглотнуть, снова давиться. Пытается сделать вдох, опять давиться. Давиться. Рвотный рефлекс усиливает чувство гипоксии и он хватается за мускулистые бёдра. Ногти противно входят в мышцы, пытаются их разодрать то ли в мольбе, то ли в предупреждении, но это приводит лишь к шипению Грейсона. В наказание он получает боль в затылке от пальцев натянувших кудри, которые сжались крепче, а потом его нос упирается в жёсткие короткие волосы. — Посмотри на меня, французская шлюха. Кадык Жана снова дёргается в тщетной попытке проглотить инородное тело и от жуткого ощущения давления, его зрение становится чуточку чётче, а на щёках образуются мокрые дорожки. Он заставляет себя послушаться и поднять глаза к мерзкому лицу Джонсона, вкладывая последние силы в злобу и отвращение во взгляде. Он надеется, что молча смог передать послание «что б ты сдох, сука». Последнее, что он видит, перед тем, как наконец-то начнёт падать во тьму от недостатка воздуха — извращённая ухмылка на тонких губах защитника. Кислород резко поступает в лёгкие и Моро ещё толком не успевает сделать полный вдох, как хлёсткая пощёчина отправляет его на пол. Скулы сводит, он хватается за них рукой, игнорируя боль и судорожно пытается размять мышцы, проверить целостность сустава, лёгким нажимом. Кашель разрывает грудь, отлично гармонируя с саднящем чувством в глотке. С каждым новым подниманием и опусканием рёбер мир снова приобретает краски, что не слишком то радует Жана. Он чувствует, как рука покрывается следами слёз, слюны и естественной смазки, после чего замечает характерный запах в носу и привкус на языке. Гадость. Нет. Лучше бы сдох он сам. Желудок сводит спазмом, он тут же сглатывает подступающую к горлу тошноту и вздрагивает. Слюноотделение работает в усиленом ритме и кислый привкус заставляет его зажать рот. В ужасе Моро сосредотачивается на ощущениях, пытаясь опустить рвотные приступы вниз. — Не вздумай блевать! Голову насильно запрокидывают назад, заставляя содержимое желудка вернуться обратно. Он жмуриться от новой боли, но глотает, наслаждаясь желчным вкусом и чувствует, как всё тело бьёт дрожью. Несколько глубоких вдохов носом, после чего рука изсчезает с лица за ненадобностью. Тяжело дыша Жан смотрит на рассерженное лицо Джонсона и мечтает вырвать ему глаза. — Не заебался ещё неженку из себя строить? От этой ухмылочки внутри всё холодеет и сжимается, но Жан всё равно скалиться, словно воля эмоций сработает сейчас лучше, чем подчинение, к которому его приучали с первого дня в гнезде. — Пошёл нахуй. — сразу на последнем слоге он уже сокрушается из-за того, что не смог оставить злость при себе и это отражается на его мимике слишком явно. Разве Моро не понял ещё в 16, что агрессия порождает агрессию? Разве он не понял ещё тогда, как слаб и беззащитен сам по себе перед многими воронами? Разве нужно иметь сверх разум, чтобы осознать, как небезопасно огрызаться на того, кто может сломать любую кость силой двух пальцев? В одно мгновение сердитость сменяется на обманчивую маску спокойствия и безразличие, от чего Жан не смог сдержать нервной икоты. Зря он это сказал. Очень зря. Он только что выкопал себе могилу своим язвительным языком и уже сожалеет об этом. Что, до этого всё было не достаточно дерьмово? Последние шансы уйти отсюда на своих ногах были потеряны из-за дерзкой глупости. Грейсон присаживается на корточки и Моро чувствует потребность подчиниться инстинкту самосохранения. Он хочет отползти от него как можно дальше, пройти сквозь стену спиной, если это возможно и оказаться хотя бы просто в другой комнате. Жан хочет закричать и позвать на помощь, но чувствует как холодный пот проступает на коже, когда они смотрят друг другу в глаза и липкий ужас заставляет язык приклеиться к нёбу, а конечности налиться свинцом. — Среди нас шлюха только ты, Моро. Ты и пойдёшь. Жан хочет исчезнуть. Провалиться под пол прямо сейчас, пока всё не стало слишком поздно. Он подавляет вскрик крепко сжимая зубы при ещё одной пощёчине, от которой звенит в ушах, но голосовые связки сдают его, когда Грейсон бросает его на кровать, придавливая своей каменной глыбой веса к матрасу и заламывая руку за спину. По телу проходится волна боли, хотя он даже не предпринимает попытки вырваться и лицо искажается в гримасе, которую Грейсону не повезло пропустить. — Не дёргайся. Моро чувствует, как эрекция прижимается к его ягодицам и замирает, окаченый жутью, как холодной водой. Он смотрит прямо перед собой в чёрное деревянное изголовье кровати, которое напоминает ему стенку гроба и не может заставить себя сделать вдох. Паника медленно сменяется нуждой сделать желудок пустым, а потом желанием быстрой смерти. Или не быстрой, но точно менее мучительной, чем ждёт его в итоге. Слова мольбы медленно поднимаются по горлу вперемешку с желчью, а глаза наполняются слезами от страха. Каждый раз ничего нового, но ощущения как в первый. Он всё так же цепенеет. Он всё так же надеется, что его «нет» не будет проигнорировано. Ему всё так же погано, страшно и мерзко, когда он снова и снова стоит коленями на мягком матрасе с неестественно прогнувшемся позвоночником, а запах мятной зубной пасты пытается осесть на его ушной раковине вместе с дыханием ворона. С его губ срывается вопль боли и унижения, пока Грейсон разрывает его внутренности удосужив себя смазать разве что каким-нибудь вазелином для более плавного скольжения, но Жан не уверен, что это хоть как-то помогает на самом деле. Он знает, что пройдёт не так много времени и отличной натуральной смазкой станет кровь, от чего боль немного притупиться, но не то чтобы ситуация от этого станет лучше. Каждое движение бёдер Джонсона вырывает из него хрипы и стоны мало похожие на те, что мог бы издавать человек. Какое-то время он ими наслаждается и смакует, двигаясь нарочно резко и глубоко, но потом это заезженная пластинка надоедает. — Заткнись. Жан всхлипывает и сминает свободной рукой простыни, пока пытается сжать челюсти и заигнорировать происходящий с ним ад. Боль расходится волнами по всему животу, пояснице, устремляется к конечностям в виде неконтролируемого тремора и отдаётся мигренью в голове. От запаха его мутит и он раз за разом сглатывает кислый привкус во рту умоляя себя держаться, иначе он захлебнётся в собственной рвоте в самом лучшем случае. При каждой фрикции его бёдра слегка отдаляются от Джонсона благодаря всем законам физики, но защитника это злит ещё больше. Ладонь обжигает его ягодицу ударом и злобное шипение у затылка, перекрывает собственный вскрик и заставляет слёзы пролиться. — Из тебя даже шлюха никудышная, Моро. Онемевшую руку отпускают и она безвольно падает к коленям, Жан делает судорожный глубокий вдох прямо перед тем, как его лицо окажется вдавленным в подушку, в попытке заглушить. Свободной ладонью Грейсон обхватает его за тазовые кости, чтобы удерживать на месте и темп ускоряется. Жан позволяет себе в отчаянии закричать от мучений в ткань и пропитать её слезами, потому что ненависть ко всему этому процессу разливается в каждой клеточке его тела, перемешивается с болью и приправляется отчаянием. Он чувствует как внутри него что-то начинает хлюпать и чавкать, каждый раз, когда Джонсон делает толчок. От этого звука и понимания того, в какое месиво превращаются его внутренности ему становится ещё хуже, если есть куда. Его пальцы врезаются в простынь, рвут её, пока он пытается не сойти с ума, а грёбанный садист наслаждается коктейлем эмоций Жана и пытается догнать свой оргазм в порванной плоти. Моро тяжело дышать, он невзлюбил саму мысль о том, что существуют мужчины не скорострелы. Он проклинает тот день, когда попал в Эвермор. Он проклинает Рико, отца, благодаря которому попал сюда, проклинает Хозяина и проклинает Джонсона, который сейчас вдалбливается в его задницу, просто потому что он сильнее и капитан наделяет Жана статусом вещи, которую не жалко испортить. Он… Он… Он вспоминает Кевина, которому Рико не скормил даже части правды, предоставляя возможность попасть в кровать Моро по первому же желанию, но тот не сделал этого ни по собственному желанию, ни по просьбе самого Жана. Он вспоминает мягкие руки Дея и шёпот у самого уха на французском языке, который щекочет кожу и посылает волны жара по всему телу. Он вспоминает все секреты, которые доверил ему и знает, что тот сохранил их, вспоминает как тот помогал, лечил, доставал нужные медикаменты. «Всё будет хорошо, Жан. Я помогу тебе, Жан. Вот, обопрись о меня, Жан. Хочешь, я посижу с тобой, пока не уснёшь, Жан?» Челюсти смыкаются на линии между плечом и шеей, клыки протыкают кожу и красная жидкость стекает изо рта ворона прямо на постельное бельё. Моро не слышит своего истошного вопля раздирающего глотку, находясь на грани потери сознания, но кое-кому это доставляет такое удовольствие, что приходится слегка замедлится, лишь бы сперма не разлилась раньше времени. Грейсон переворачивает его на спину, вырывая из воспоминаний с красочными картинками вызванных гипоксией. Жан делает судорожный вдох всей грудью и его глаза пытаются сфокусироваться на потолке сквозь разноцветные пятна. Джонсон приводит его в себя пощёчиной и Моро не осознанно издаёт стон, а потом заинтересованное лицо защитника появляется в зоне видимости. — Я не некрофил, блять. Не смей дохнуть подо мной. Жан закрывает глаза не в силах смотреть на него и новый толчок подсказывает ему, что что-то изменилось. Страдания смешиваются с чем-то до этого момента не известным, заставляющим на секунду поверить в облегчение, пока измученное тело пытается сориентироваться. «Не может быть». Что-то точно поменялось. Мозг удивлённо разбирает новые ощущения на составляющие, но не находит ничего хорошего, не смотря на то, что в позе раком определённо было хуже. «Нет». Это новое начало конца, готовое стереть личность Жана Моро наждачкой до самого основания. Следующее движение Грейсона сбивает его дыхание и волна чего-то не совсем болезненного прокатывается до кончиков пальцев. Жан широко распахивает глаза в которых читается неописуемая смесь всевозможных эмоций и стонет. Член Джонсона скользит по простате Моро, заглушая ноющие мышцы и порванные ткани. — Нет. С неподдельным ужасом шепчет Жан при следующей фрикции и хочет лишиться возможности говорить навсегда. Грейсон подкрепляет свою точку зрения новым толчком и рычанием говорящим об удовлетворении. Лучше смерть. Лучше адское пекло. Лучше апокалипсис, что угодно, лишь бы это кончилось прямо сейчас. Он был готов терпеть боль. Он был готов погружаться в омут безысходности, отчаяния и страха, но он никак не думал, что издевательство Джонсона достигнет этой точки. — Остановись! Удовольствие расплывается по венам, пока темп увеличивается и Жан не может заставить себя заткнуться. Его собственная эрекция бьётся об живот и этот влажный звук застревает в его барабанных перепонках, как самое отвратительное предательство от себя. Оно звучит почти как удар молотка на судебном заседании. Оно звучит как забивающиеся гвозди в крышку гроба. — Хватит! — Смотри на меня. Грейсон хватает его за лицо, заставляя взгляды встретится и Моро сжимает его за запястье, зная, что не сможет убрать его руку. Джонсон скалится от садистского удовлетворения, но Жан лишь чувствует как на алых, от ударов, щеках снова появляются мокрые дорожки. Внутри него всё прыгает от отвращения к самому себе, к этому наслаждению и человеку, чья головка члена так нещадно вдавливается внутри него в нужный участок. Жан не может поверить в это, но признаётся себе в том, что раздирать горло от криков было гораздо лучше, чем от стонов. Это было честнее. Это было правильнее. Он не хотел быть здесь. Он не хотел оказаться под Грейсоном. Он не хотел чувствовать блаженство от кого-то вроде него, даже если выбора не было. В его голове оно принадлежит парню с зелёными глазами, но никак не тому, чьи следы зубов он видит на своей коже каждый день. Жан мог бы принять то, что заслужил эту боль, заслужил побои и унижения. Но только не это. В оцепенении он смотрел Джонсону в глаза и не мог поверить, что низ живота сводит сладкими судорогами. Тот впился в его губы, но единственный вкус, который Моро ощутил на языке — вкус никчёмности, обречённости и собственного предательства. Грейсон целовался так, словно пытался поглотить Жана целиком. Скользкий язык переплетался с его, проходил по рядам зубов, а потом пытался утащить безвольный язык Моро в свою слюнявую пасть. Он глотал все звуки, которые издавал француз, перемешивал их со своим рычанием, а потом они словно камнем опускались ему в желудок. Джонсон наблюдал, как каждое движение члена внутри мягкого тела Жана заставляет того наполняться омерзением к самому себе, потому что последний не мог принять, что кто-то вроде Грейсона может приносить не только боль и страх, но и желание кончить. Он смотрел, как что-то внутри Моро ломается, как «нет» превращается в «ещё» и как закатываются серые глаза к затылку, пока на его живот проливаются капли белёсой жидкости. Жан дрожал, позволяя послеоргазменной неге распространяться по телу делая его непривычно тяжёлым, а потом почувствовал, как рваные движения защитника привели к подёргиванию внутри и гнусному ощущению разливающегося тепла. Довольное рычание Грейсона сопроводилось традиционным укусом в шею, но сил кричать уже не было, после чего он позволил ему свободно упасть на матрас и отдышаться. — Может ты и не совсем никудышная шлюха. Смешок вызвал у него новые рвотные позывы саднящие горло, но Жан не смог сосредоточиться ни на чём, кроме чувства окончательной сломанности. У него уже не текли слёзы, боль отошла на второй план, пока он не мог пошевелился. Моро просто уставился в потолок, думая, что Рико и Грейсону всё-таки удалось найти к нему подход, чтобы сделать из него маленькую послушную декоративную собачку. Он осознавал, что лежит на грязной кровати, всё в той же знакомой луже ещё пока тёплых смешенных жидкостей, но в этот раз его живот был перепачкан собственной спермой. Мерзость. Так паршиво он себя ещё не чувствовал, хотя думал, что дно пробил ещё несколько лет назад. Опустошение устроило внутри него чёрную дыру, которую ничем не удастся заполнить и Жан не знал, сколько ещё дней сможет прожить в этом месте, пока мысли о самоубийстве не покажутся ему единственной дверью из этой преисподней. Его веки закрылись и он ощутил себя в канаве полной дерьма, из которой у него никогда не хватит сил выбраться. Грейсон в притворной заботе замёл следы с бледной кожи Моро, хотя, скорее, просто размазал, делая хуже, после чего исчез как кошмар на заре. Мыться не хотелось. Хотелось поджечь себя, чтобы очиститься, вместе со всем гнездом. Эти нечистоты водой не убрать, даже святой. Жан нашёл в себе силы прикрыться одеялом и пролежал в этом положении так долго, что если бы он был реальным трупом, уже бы чувствовал как копашаться черви под его кожей. Он вздрогнул от звука закрывающейся крышки гроба, когда Зейн открыл дверь и прошёл на свою часть комнаты, игнорируя соседа. Его лицо едва заметно сморщилось от едкого запаха пота и прочих человеческих выделений, но он молча упал на свою койку и приклеил глаза к экрану телефона. Безразличие забило последний гвоздь в ритме собственного сердцебьения. Моро перевернулся на живот и уткнулся в пропитанную кровью подушку, крепко обнимая её. Зависть от того, что Кевин и Натаниэль покинули это забытое Богом место превратилась в пыль по сравнению с чувством одиночества, которое раскололо его сердце на миллионы мелких частиц. Истерика не заставила себя долго ждать. Он зарыдал так громко от боли в каждой клеточке тела и уголке своей души, что Зейн был вынужден засыпать в наушниках этой ночью. Никто не пришёл на похороны его личности, никто не помянул добрым словом и не поставил свечку. Он был совсем один в своём горе, мечтающий о капле ласке и заботе, вместо ежедневного непрекращающегося насилия, которое превратило его внутреннюю составляющую в руины. Пусть он ворон, пусть он Жан Моро, способный вытерпеть всё что угодно, он никогда не был бессмертным и предел его маячил где-то на горизонте. К наступлению рассвета, Жан скорее лишился сознания, чем уснул. Джозайе пришлось промывать и зашивать некоторые раны прямо в комнате, после чего приложить нашатырь к носу, а потом отправить умирающего ворона на остаток тренировки, где Хозяин и Рико не оставили без внимание его опоздание.