Мой рассвет
27 апреля 2025 г., 22:01
Солнце едва пробивается сквозь густые кроны деревьев. Листьев давно нет, они все лежат желто-красным ковром на слегка припорошенной первым ноябрьским снегом земле, но ветки так сильно разрослись, что переплелись с соседними, и полумрак в этом месте царит практически весь год.
Деревушка на пять домов, обветшалых и практически всех уже не жилых, казалась страшной нелепостью в этом месте. Она затерялась среди высоких осин и тополей, росших вокруг. Узкая тропинка, ведущая вдоль топкого болота к ней, давно поросла травой.
Когда-то здесь жили люди и вместо вязкой болотной жижи было великолепное озеро с чистой и прохладной водой, но это было так давно, что уже, наверное, и не вспомнит никто.
Хотя почему? Вспомнят двое, приехавшие сюда пару месяцев назад из шумного мегаполиса.
Птица срывается с ветки, напуганная неспешными шагами человека, вышедшего из чащи. Он не торопится, опираясь на длинную клюку, сделанную из прочной ветки дуба, неся во второй руке плетеную ивовую корзину, прикрытую белоснежным платком. Глубокие морщины пролегли на его лице, но взгляд такой же ясный, как будто ему двадцать лет.
Мужчина направляется к одному из домов, единственному с занавесками на окнах, и, толкнув тяжелую дверь, входит внутрь.
— Я дома! — кричит он куда-то вглубь и ставит корзину на широкий деревянный стол, доставая из нее свежий хлеб и масло. — Ты где, Юнги?
Ответа не следует, и это заставляет пришедшего нахмуриться. Куда он мог запропаститься? Но тут же вспоминает, что некуда ему деться, ведь вокруг на несколько десятков километров ни одной живой души. Да и не дойдет никто в одиночку через окружающие их жилье топи. Поэтому мужчина идет вглубь дома, где находится спальня.
Скрип двери заставляет лежащего на кровати Юнги вздрогнуть и спрятать руку с находящимся в ней предметом под толстое стеганое одеяло.
— Тэхен, ты вернулся уже? — тихий хрипловатый голос шелестит, подобно падающей осенью листве, и он пытается встать, но получается только немного подняться и опереться об изголовье кровати. — Я неважно себя чувствую сегодня, сердце болит. Странно так, словно чувствует что-то, — он тянет худую морщинистую ладонь к груди и потирает, словно боится, что без этого жеста ему не поверят.
— Скоро уже, милый. Совсем скоро все закончится, — Тэхен подходит ближе и опускается на постель рядом, проводит слегка дрожащей рукой по седым волосам и большим пальцем поглаживает щеку, на которой уже давно нет того самого очаровательного румянца. — Я так рад, что мы провели нашу жизнь вместе, представь, что бы было, не согласись ты тогда на поездку? Как бы жили дальше, друг без друга?
— Даже говорить об этом не хочу, — восклицает Юнги, удобно укладывая голову на плечо любимого и заглядывая в темные радужки своими светло-голубыми, которые из ярко синих, небесного цвета, со временем становились все светлее. — Просто пообещай мне, Тэ, что у нас еще много времени побыть вместе. Обещания будет достаточно.
— Да, мой рассвет, его столько, сколько ты пожелаешь! — Тэхен гладит седые пряди, бывшие когда-то чернее ночи, хрупкое плечо под пушистым вязаным свитером, обнимает за талию и чувствует, как тяжелое, болезненное дыхание становится размеренным и Юнги засыпает в его руках.
Тэхен чувствует, как расслабляется его тело, а боль, мучившая вот уже несколько месяцев, отступает, пусть и на короткое время. Он тянется поправить одеяло, чтобы любимый не мерз. Коробочка из красного дерева падает на пол с легким стуком, выскользнув из вороха ткани. Папирусная бирка на ней держится все эти годы, несмотря на хрупкость материала. Она кое-где обожжена и наверняка уже давно истлела бы от времени, но на удивление этого не происходит.
«Только для особых случаев» гласит надпись на ней. И это один из таких.
Он тянется за футляром, поднимает его и щелкает золотой застежкой. Крышка с характерным звуком открывается, на обтянутой черным бархатом внутренней стороне красуется тиснение в виде египетского символа анкх — ключа жизни. Тэхен снова переводит взгляд на мужчину рядом и на тонкую, покрытую пигментными пятнами с еще более четкими сейчас венами ладонь. Кольцо на безымянном пальце отражает лучи уже скатывающегося за горизонт солнца, оно гладкое, идеально отполированное. Но Тэхен знает, что с внутренней стороны выгравировано «Quamdiu mundus est». Пока существует мир.
Внезапный порыв ветра распахивает створки окна, врываясь в комнату, принося с собой снежинки, небо резко темнеет, а где-то вдали раздается карканье ворона.
Пора.
Двери домика открываются, и на крыльцо выходит высокий широкоплечий брюнет с тонкими, изящными чертами лица, слегка смуглой кожей и пронзительными, почти что черными глазами. Резкий порыв ледяного ветра треплет волосы и словно иглами впивается в открытые участки кожи. На нем только тонкая рубашка и льняные брюки, но это ничуть его не заботит, он уверенно ступает босыми ногами на заснеженную лужайку перед домом. На руках он держит укутанного в меховую накидку Юнги, что сейчас по сравнению с крепким молодым телом несущего его Тэхена кажется еще меньше, еще прозрачнее, белее кружащего в воздухе снега. Он всегда был хрупким, миниатюрным даже, а теперь и вовсе измотанный болезнью, крошечный.
Он, крепко держа свою ношу, направляется вглубь леса, мимо пустующих домиков, все дальше углубляясь в чащу. Тэхен не был в этом месте пятьдесят лет, но точно знает путь. Он никогда бы не смог его забыть, потому что именно там, куда держит сейчас путь, он впервые увидел рассвет.
Деревья перед ним редеют, и вскоре они оказываются на широкой поляне с плоским, поросшим мхом камнем посредине. Там, где все началось, все и закончится. Круг жизни замкнулся.
Тэхен бережно укладывает Юнги на него и, достав из кармана брюк пустую коробочку, открывает ее, берет любимого за руку и, склонившись, целует морщинистые пальцы, каждый по очереди, поглаживает тыльную сторону ладони, а затем тянет кольцо с безымянного, снимая украшение, и кладет внутрь футляра. То же самое проделывает и со своим собственным.
Юнги хмурит брови и медленно открывает глаза, судорожный хриплый вздох слетает с побелевших губ. Он видит перед собой свинцовые тяжелые тучи и срывающийся с них пушистый снег. А еще — прекрасное молодое лицо с невероятными глазами — омутами, в которых он давным давно утонул. Они никогда не менялись, даже когда паутинки морщин покрыли лицо, глаза Тэхена оставались точно такими же ясными, как и тогда, когда он увидел их впервые, когда на дне зрачков горел древний огонь и полыхала земля. И он до последнего вздоха любит его такого.
— Спи, мой рассвет, — шепчет Тэхен в чужие губы и оставляет едва ощутимый поцелуй на лбу снова прикрывающего тяжелеющие веки Юнги. — Я обещаю, что у нас еще много времени.
В момент, когда Тэхен отстраняется и, закрыв глаза, читает заученные наизусть строки на древнейшем из исчезнувших языков, время замирает. Снег повисает в воздухе, ледяного ветра больше нет, а птицы так и не взмывают ввысь, застыв с распростертыми крыльями и цепляясь одной лапой за ветки больше не качающихся крон деревьев. Шепот перерастает в гул и треск, и будь у кого-то сейчас возможность услышать его, то он точно бы подумал, что это сам океан говорит с вечностью, что огонь рассказывает миру о тайнах древних, как сама жизнь.
А затем все исчезает. Не образно, а буквально. Словно черная дыра образовалась не в космосе, а на одной конкретной поляне. И в этой пустоте едва заметно горит огонек, крохотная искра слов, сказанных Тэхеном. Как там пишут: «Сначала было слово» или что-то в этом роде? Они не совсем неправы, ведь слова имеют огромный вес, они начало всего и всего же конец. Главное — знать правильные.
Он знает. И произносит их, заставляя мир снова прийти в движение.
***
— Юнги-я, ты едешь в Блу Лейк? — толкает его в плечо Суен, когда после пар они сидят на расстеленном в тени деревьев пледе вместе с другими одногруппниками, наслаждаясь теплым майским днем. — Думаю, будет весело. Говорят, там потрясающее озеро с такой чистой водой, что можно было бы видеть дно, если бы не глубина. — Еще не знаю, профессор Дживон настаивает. А он мой руководитель дипломной работы. Не хотелось бы ссориться с ним, — пожимает плечами тот и отпивает минералку из бутылки. — Да и, если честно, посмотреть как живут эти теурги очень увлекательно, а если повезет, то увидеть парочку ритуальных действий. — Не думаю, что тебя пустят на них, все же община закрытая. Но вот собрать некоторую информацию как этнограф ты сможешь, — усмехается девушка, поднимаясь на ноги. — Ладно, тебе решать. Я бы не упустила такой шанс, тем более, что твой профессор об этом и договаривался с их, как там, магистром или кто у них главный. — Великий избранник, — поправляет ее Юнги, — и это невероятно, что ему удалось подобное. Они там живут очень обособленно, не контактируют практически ни с кем. — Ну вот же, разве это не причина помчаться туда? — пытается убедить его Суен и, видя промелькнувшее на красивом фарфоровом лице тень задумчивости, продолжает, подмигнув. — Зато точно получишь уникальные познания, Мин Юнги, а может и красивого профессора вдобавок. Юнги уводит взгляд после последнего замечания. Как же хорошо, что его волосы отросли настолько, что горящие сейчас уши не видно. Он решает никак не комментировать сказанное, а Суен заметив, как к ним направляется ее парень, тут же прощается и упархивает к нему. Подруга права: ему нужно решиться на эту поездку хотя бы потому, что это будет отличным этнографическим опытом и добавит изюминку в его дипломную работу. То, что они проведут две недели наедине, ну или почти, с очаровательным профессором, который симпатичен ему, просто приятный бонус. Юнги набирает сообщение в их чат с руководителем, подтверждая, что готов ехать, а сам подбирает с земли рюкзак и плед, собираясь домой. Рамен на ужин, душ, работа над главой диплома. Порядок действий не меняется. Единственное, что выбивает из колеи это каждый раз пробуждение ровно в четыре утра от кошмаров. Точнее, это не страшно. Сны приятные, нежные, трепетные. Но финал всегда один, и там погибают оба: он и прекрасный брюнет с темными, как ночь, глазами. В этих снах мир рушится, вселенная застывает, превращаясь в глыбу льда, а сверху над ней парит нечто. Оно живое, Юнги это чувствует, но злое и завистливое, жадное, готовое уничтожить все, лишь бы заполучить желаемое. А желание всего одно — их жизни. Сегодня он встретил восход солнца, сидя на подоконнике с чашкой кофе и печеньем «Орео», на которое заменил когда-то вредную привычку курить. Его беспокоят эти сны, он словно проживает их, но этот человек, появляющийся в них, волнует Юнги. Может ли он существовать на самом деле? Если нет, то откуда тогда ощущение, что он его знает, видел, касался? Все во сне ощущается так реально и так… Мягко… Нежно… По любви… Входящее сообщение на телефоне вырывает его из мыслей и заставляет отбросить ночной образ на второй план. Профессор Дживон сообщает, что они едут завтра в восемь утра, ведь до Блу Лейк шесть часов езды. Юнги рад, что у них будет время пообщаться в дороге. Импозантный тридцатипятилетний преподаватель притягивал взгляд, волновал сознание, но парень сам считал это просто мимолетным увлечением и никогда не питал надежд на большее. Но он выделял Юнги среди других студентов, чаще хвалил, даже сам предложил взять его руководителем дипломной, часто подбрасывал редкую литературу и поил кофе, когда парень, забывая о времени, засиживался за работой. Суен утверждала, что у него есть шанс, а его собственные инстинкты что-то там орали про манипуляции и привыкание, но он сам себя останавливал и вторил, что нет ничего такого в этом, просто Дживон комфортный и внимательный. В то, что он нравится своему преподавателю, парень не верил. Юнги наспех собирается и идет в круглосуточный магазин, чтобы купить еды в дорогу и так, кое-что по мелочи. Застывает у полок с цитрусами и долго вертит в руках апельсин, решая, брать или нет. В воздухе пахнет цветами апельсинового дерева, и Юнги не понимает, откуда, а затем замечает ароматизатор, прикрепленный прямо над стеллажом сверху, и улыбается уголками губ. Внезапная тоска отчего-то накрывает его с головой, словно этот запах связан с чем-то важным, но потерянным. Остаток вечера он проводит, собирая сумку и думая о том, как круто будет пообщаться с людьми из одной из самых закрытых религиозных общин. Когда со сборами было покончено, парень, удобно усевшись на кровати и набрав с собой вкусняшек, долго гуглит информацию по теме и, делая пометки в блокноте, составляет план вопросов, на которые хотел бы получить ответы. Юнги, конечно, задавался вопросом, как его профессор смог получить разрешение на поездку и почему берет с собой только его, но ответа так и не нашел, так что решил спросить об этом завтра у него самого. Глаза начинают слипаться, и он, отложив ноутбук и записи на другую половину кровати, прикрывает веки и моментально проваливается в сон. « — У нас есть немного времени? Хочу побыть здесь еще, — он любуется цветами апельсинового дерева, когда первые лучи восходящего солнца окрашивают небосвод в розовый. — Столько, сколько пожелаешь, — незамедлительно отвечают за его спиной, кладя руки на плечи и слегка их сжимая. — Только скажи, чего ты хочешь, и я все выполню. Тихий шепот в самое ухо, дыхание щекочет шею по линии роста волос, а сердце замирает на мгновение, пропуская удар. — Мне ничего кроме тебя не нужно. Будь всегда рядом, — Юнги поворачивается и сталкивается с черными безднами чужих глаз. — Смотри вот так, как сейчас. Мы оба знаем, что можем поплатиться за свои чувства, но это неважно. Я хочу быть твоим, пока существует этот мир, пока я в нем существую. — Как пожелаешь, мой рассвет.» Юнги просыпается в холодном поту, телефон показывает четыре утра, а в окне он видит, что небо начинает светлеть. «Мой рассвет» — эти слова оседают, отпечатываются в памяти и хотя он не совсем понимает их значение, но кажется, что он их слышал уже когда-то. Так больше и не уснув, он вливает в себя пару чашек кофе и, получив сообщение от Дживона о том, что он подъехал к подъезду, забирает вещи и спускается вниз. — Профессор, доброе утро, — здоровается он, пока тот открывает багажник, закидывая в него сумку Юнги. — Доброе. Готов выезжать в самую увлекательную поездку в твоей жизни? — Дживон широко улыбается и хлопает парня по плечу. — Обещаю, ты никогда ее не забудешь. — Я до сих пор не понимаю, как Вам удалось это устроить, — честно говорит Юнги, занимая пассажирское место рядом с водительским. — Ну, у меня есть свои секретики, — уходит от ответа профессор и заводит мотор. — Скажем так, Великий избранник не смог мне отказать. Всю дорогу до Блу Лейк они говорят о самых разных вещах: дипломной Юнги, мировых религиях, разницах культур, истории. Дживон чудесный собеседник, и парень всегда восхищался им, а еще очень гордился тем, что на третьем курсе его выделили среди других студентов и взяли под свое крыло, делясь знаниями и опытом. До окончания университета ему остается чуть больше двух месяцев, и эта поездка — возможность провести время с любимым преподавателем. До нужного места они добираются еще засветло. Лес, окружающий поселение, состоящее из пяти или шести домов, по большей части лиственный, встречает пением птиц и жужжанием пчел. Деревянные здания разбросаны меж деревьев, не подчиняясь какой-либо упорядоченности. Такое впечатление, что каждый где захотел, там и построился. Юнги оглядывается, доставая сумку из багажника, пока Дживон идет к одному из домов, на пороге которого, облаченный в обычные джинсы и футболку, стоит мужчина лет пятидесяти. Он жмет протянутую ему руку и дружески похлопывает хозяина по плечу, коротко о чем-то с ним переговариваясь и кивая в сторону парня. Великий избранник улыбается, широко разглядывая Юнги с ног до головы, а тому кажется, что еще мгновение и на него облизываться начнут. Ему неуютно в этом месте, на улице никого, но по колышущимся занавескам на окнах Юнги понимает, что за ними наблюдают со всех сторон, он ежится, хотя повода вроде как нет. — Пойдем. Нам отвели небольшой домик на окраине поселения, а через два часа нас будет ждать Мингю, то есть Великий избранный, у себя на ужин, — говорит вернувшийся Дживон и касается плеча парня, отвлекая от мыслей и отгоняя на задний план беспокойство. Юнги вздрагивает и, улыбнувшись профессору, идет вслед за ним к небольшому строению практически у кромки воды. Он любуется красотой озера перед ним. Окруженное высокими дубами и осинами, оно манит к себе голубизной воды. — Знаешь, а ведь у тебя глаза, как воды этого озера, — внезапно остановившись, Дживон резко поворачивается к нему, и Юнги врезается в его грудь лбом, тут же охая и заливаясь румянцем. — Они такие же яркие, как небо и вода, отражающая его. — Профессор… Я… Что Вы такое говорите? — парень пытается обойти его, смущаясь от слов и не зная куда себя деть. Такое он слышит впервые. — Правду. Ты знаешь, что такой цвет глаз чрезвычайно редкий для корейцев? Как исследователь и этнограф ты должен об этом знать, — Дживон бегает взглядом по красивому, кукольному лицу, и в его карих зрачках что-то мелькает новое, необычное, чего там раньше не было. — Ты — редкость, Мин Юнги. В другие времена тебя считали бы либо избранным, либо проклятым. Я верю, что первое, поэтому так внимателен к тебе. У тебя великое предназначение. Он не знает, как реагировать на слова своего преподавателя. Тот никогда не переходил рамок дозволенного, не говорил о чем-то личном, а теперь делает ему комплименты? — Я склоняюсь к первому, — Дживон приближается к уху парня, обдавая шею горячим дыханием, а мозг Мина подкидывает совсем другую картинку. Ту, из сна, где так же близко был совершенно другой. «Кто ты? Где ты? Существуешь ли ты на этой земле?», — думает парень, делая шаг назад, ему странна и немного неприятна такая близость чужого человека. — Думаю, стоит поторопиться. Нас же будут ждать, — Юнги огибает все так же стоящего на лужайке перед крыльцом Дживона и толкает добротную деревянную дверь, ведущую в выделенный им домик. Профессор только ухмыляется на реакцию своего студента и идет следом. В доме на полтора этажа парень занимает комнату на чердаке, а Дживон размещается в спальне на первом. Юнги принимает душ, удивляясь горячей воде в этом удаленном от цивилизации месте, и переодевается после дороги, а затем достает из рюкзака свои заметки, сделанные вчера, и, устроившись в комнате, служившей и гостиной, и кухней, пробегается по вопросам, которые хотел бы задать Великому избранному. Дживон выходит из ванной и по пути в свою комнату мельком замечает парня за обеденным столом и застывает на мгновение, любуясь. Красивый. Невысокий, хрупкий, с бледной, почти прозрачной кожей, которая редкость для азиатов, с необычными чертами лица и волшебного, просто невероятного цвета глазами. Он, закусив нижнюю губу, сосредоточенно листает блокнот, наверняка готовясь к предстоящей встрече с главой общины, что-то дописывает или наоборот вычеркивает. Наблюдать все это время за ним было так любопытно, Дживону даже понравилось. Счастье, что он нашел этого паренька. Через полчаса они выдвигаются к дому хозяина поселения. Юнги немного волнуется, но старается привести мысли в порядок и оглядеться вокруг. В домиках по соседству окна заливает мягкий свет ламп. Электричества нет, а большой генератор используется только для насосов, которые качают воду из озера для душа и готовки. Да и с приходом тепла многие просто идут купаться в озеро. Освещение и тепло в домах как и в старину — керосиновые лампы, свечи, дрова. Все это Юнги узнает, пока идет с профессором до дома Великого избранного. Вопрос о том, откуда он знает такие подробности жизни поселения, остается неозвученным. — Приветствую в нашем скромном жилище, — женщина средних лет открывает им дверь с легким поклоном. — Избранный ждет вас. Она жестом указывает в глубь дома, где во второй комнате, гостиной судя по всему, в кресле у незажженного камина сидит глава теургов. На нем длинный черный балахон, золотистые с проседью волосы зачесаны аккуратно, волосок к волоску, а когда он поднимается поприветствовать гостей, Юнги замечает на груди круглый медальон. На металле красуется красный и белый треугольник, изображающие звезду Давида, заключенную в шестигранник и пересекаемую двумя прямыми крест накрест, а по кругу мелким шрифтом шли надписи, которые издалека разобрать было трудно. «Что-то в этих символах смутно знакомо», — думает Юнги, но его сразу же увлекают во вторую часть комнаты, где уже накрыт стол. — Очень рад, что вы приехали. Мое имя Мингю, можете обращаться ко мне так. Формальности ни к чему, они только для адептов, — с легкой улыбкой выговаривает мужчина, когда они садятся за стол. — Ты Юнги? Дживон рассказал о тебе. Говорил, что один из лучших его студентов. — Да. И… Я рад, что мой преподаватель так высоко оценивает меня. Наверняка он сказал, что у меня есть некоторые вопросы к вам. В рамках дипломной работы, конечно, — Юнги нервничает, но старается этого не показывать, голос почти не дрожит. — Для меня честь и большая удача оказаться здесь. — О, нет! Это для нас удача, — усмехается Мингю, нарезая запеченное мясо тончайшими ломтиками и отправляя по кусочку в рот, предварительно обмакнув в соус. — Ты даже не представляешь, как редко у нас бывают гости. Юнги не по себе от тона Избранного, он теряется под пристальным взглядом и его немного беспокоит, что именно о нем рассказывал Дживон. Но, учитывая закрытость культа, это может быть разумным, так что он немного расслабляется, и дальше разговор перетекает в его профессиональное русло. Они говорят о происхождении деревни, о том, почему решили жить так закрыто и вдали от всех, как принимают новых членов, о философии и связях с другими культами в стране. — Теурги ведь и эзотерическое общество, — Юнги делает пометки в блокноте после предыдущих ответов, большинство из которых не подробны, уклончивы, и он понимает, что это делается специально. — Значит, ритуалы неотъемлемая часть вашей жизни. Что они символизируют? — Суть нашей религии состоит в том, что человек сначала подвергается грехопадению, а затем, подчиняя божественное, возносится, — как-то резко севшим голосом произносит Мингю, сверля глазами сначала парня, а затем Дживона. — Мартинисты позаимствовали немного наших принципов, только вот все больше отказываются от подчинения божественного. Так вот откуда он знает символ на медальоне. Это видоизмененный символ одного из религиозных течений. Только надписи на них другие, не характерные для него. Сколько же они намешали в своих верованиях, словно в кучу собрали всего по чуть-чуть. У Юнги немного кружится голова, ему давно не хорошо, и хотя сознание ясное и четкое, но тело не особо слушается. Он списывает все на усталость и тяжелый день, но в голове красным мигает, что нужно бы уходить. И это касается не только дома, а в целом поселения. — С тобой все хорошо, Юнги? — Дживон пристально смотрит на своего студента с явным беспокойством. — Может, закончим на сегодня? — Д…да, душно что-то. Я… На свежий воздух выйду, — Мин тянет ворот футболки, и так растянутый до невозможного, желая избавиться от поднимающейся волны жара в теле, испариной проступающей на виске и, кажется, это не ускользает от хозяина дома и профессора. — Мне нужно наружу. Прошу меня извинить. Оказавшись на улице, Юнги спускается с крыльца и, пошатываясь, направляется в сторону озера и их временного жилища. Ужасная слабость накатывает на парня, в голове появляется легкий шум, мысли теперь путаются, и приходится несколько раз мотнуть головой, чтобы сознание немного прояснилось. Ноги подкашиваются, едва Юнги становится на первую ступеньку дома. Дживон подхватывает его, не давая упасть, и довольно произносит: — Ну вот и свершилось. Наконец-то дождался. Позади уже стоят несколько человек из общины. Они все в длинных балахонах с капюшонами, в руках зажженные свечи и какие-то пучки трав. Великий избранный командует, и не способного сопротивляться Юнги под руки волокут в сторону стремительно темнеющего леса. Солнце, в последний раз блеснув, скрывается за горизонтом, а Блу Лейк погружается в непроглядную тьму. На небе нет ни луны, ни звезд, и путь им освещают только свечи, которые несут идущие сквозь заросли служители. — Что… происходит? Что вы делаете? — Юнги пытается связать слова в предложения, но язык заплетается, и он будто пьян. — Оказываем тебе величайшую честь стать подарком для одного очень влиятельного существа, — Дживон говорит так, словно это и вправду честь, а до Юнги постепенно начинает доходить смысл их действий. — Вы не теурги. Вы никакого отношения к ним не имеете, — в ужасе шепчет парень, а Мингю громко смеется, что эхом отражается от стволов вековых деревьев. — Ну почему же, имеем, просто цели у нас немного разные и способы их достижения тоже, — решает растолковать он, пока Юнги укладывают на широкий плоский камень, а вокруг раскладывают те самые травы, расставляют свечи и чертят специальные символы. — Дживон почти два года пытался к нам присоединиться, но ни разу не приводил достойную жертву, но ты идеален, за тобой явится не какой-то низший демон, а может даже сам Герцог Ада. Бежать не получится, ведь то, что тебе дали, оставляет разум, но отбирает силу в теле. Ты все будешь осознавать, но сделать ничего не сможешь. Как кукла. Красивая и очень важная. Что будет приятно — тоже не обещаю. — Вы сумасшедшие, — Мин не понимает, почему еще не отключился, тело не подчиняется ему, и он давно уже понял, что в его еду или питье что-то подсыпали, но то, что только что услышал, окунает с головой в отчаяние. — Чертовы сатанисты, — ему страшно, и он признает это. Вот бы это все было страшным сном, вот бы проснуться в четыре утра и пойти пить кофе на кухню и хрустеть печеньем вместо затяжки едким дымом сигарет. Но он по прежнему спиной сквозь тонкую ткань футболки ощущает неровную поверхность камня, вдыхает запах воска, сжигаемых трав и слышит слова на древнем языке, призывающие кого-то. Это тянется, кажется, вечность, но внезапно все затихает и эхом в ночной тишине, в которой даже уханье совы не слышно, звучит: «Баал Белет». Черный дым валит из горящих фитилей свечей, раздается ржание коня где-то позади него, а Юнги в ужасе жмурится, и только слух сейчас для него является источником знания, что происходит вокруг. А творится там кошмар, ведь истошные крики и хруст человеческих костей совсем рядом, и если бы парень мог, он и уши закрыл, но руки по прежнему не подчиняются мозгу. — К… кто ты? — раздается полный ужаса голос Мингю. — Мы призывали не тебя! — Тупое ты создание, — бархатный баритон разливается в пространстве, но этот звук пробирает до мурашек. — Если надумал получить в услужение Лорда Берита, то должен был как минимум правильно произнести его имя. И выбрать иную жертву. Что ж вы все из раза в раз так лажаете, а? Юнги решается разлепить глаза и видит прямо перед собой морду белого коня и всадника на нем в черном плаще, расшитом золотыми нитками. Его лицо скрыто капюшоном, но опасность, идущая от него, ощущается на уровне подсознания. Однако, отчего-то такая явная угроза не страшит парня. Он не чувствует ее, он словно только теперь в безопасности. Всадник спешивается и подходит к стоящим на коленях Мингю и Дживону, а те даже пошевелиться не в силах, в ужасе глядя на демона, который прибыл на зов. — Прости нас, мы ошиблись, прости, — лепечет профессор, а некогда Великий избранный даже слов не может в кучу собрать, чтобы умолять не уничтожать их. — Прими эту жертву и отпусти нас. Мальчишка ведь хорош, взгляни на него. Ночную тишину разрывает смех, он звонкий, громкий, но от него страшно становится вдвойне. Демон склоняется к Дживону и Мингю, а те, взглянув в его лицо, моментально бледнеют и падают замертво высушенными мумиями. — Терпеть не могу трусов, — резко оборвав хохот, безапелляционным тоном констатирует он. — А мальчишка не просто хорош. Он такой единственный в этих мирах. Юнги смотрит во все глаза, как к нему приближается фигура в плаще, а затем, скинув капюшон становится близко к горящим свечам, и у парня перехватывает дыхание. Это он, тот самый брюнет из его снов, тот, кто любил его, пусть и в фантазии. Как такое возможно? Парень неосознанно тянет руку к нему, хочет прикоснутся и понять, что это не иллюзия и с удивлением понимает, что может двигаться. Юнги резко поднимается, садясь на алтаре, но в голове шумит, и его пошатывает. — Юнги, — обращается к нему демон, — теперь выбор за тобой. Боишься ли ты меня? — его голос ровный, твердый, но с долей какой-то… нежности? — Что? — Испытываешь ли ты сейчас страх, находясь перед Принцем Ада, демоном по имени Белет? — делает шаг вперед и повторяет вопрос, надеется, что услышит отрицательный ответ. Это странно, но Юнги не боится. Не боится ни трупов, усеявших поляну, ни того, что он сейчас перед демоном, и даже того, что с ним сделают. Ему любопытно. Почему сны были такими реальными, почему ему задают подобные вопросы? Чего от него хотят вообще? — Нет, но, — машет он головой, — ты и меня убьешь? — все, что решается спросить у этого существа. — Ты не погибнешь. Если хочешь, я покажу тебе все, — словно прочитав его мысли, говорит Принц. А может так и есть? — Но для этого нам нужно сделать две вещи. Первое — поцелуй, а второе я озвучу после того, как ты вспомнишь. Согласен на это? Юнги совсем плохо соображает. Ему сейчас предлагают сделку? Мысли роем кружатся в голове, словно назойливые мухи, но одна четкая и ясная: «Решайся!» мигает красной лампочкой. А что ему терять? Скорее всего, только свою жизнь. — Сог…ласен, — шумно сглатывая, выговаривает парень и смотрит пристально в чужие глаза напротив, утопая в черноте. Он замирает, когда Белет приближается к нему, медленно проводит на удивление теплой ладонью по щеке и линии скул, большим пальцем сминая губы, и легким нажимом на нижнюю заставляет приоткрыть рот. Юнги глядит во все глаза на прекрасное лицо напротив. Кожа в огнях свечей искрится и переливается всполохами, четко очерченные губы, родинки, челка, падающая на глаза, и весь он как магнитом притягивает к себе. Парень сам протягивает руку, едва касаясь покалывающими кончиками пальцев места на скуле, где только что пробежала искра, оставляя за собой, словно проложенный молнией след в ночном небе, но этот жест вызывает совсем неожиданную реакцию. Демон прикрывает глаза и словно ластится, трется щекой, издает не то стон, не то рокот, а когда снова открывает веки, Юнги видит в них полыхающую в огне землю, адские костры, и это завораживает его. Принц склоняется, касаясь его губ своими, проникает языком в рот, проходится по ровному ряду зубов, сплетает свой с чужим, целуя так, словно хочет выпить до дна, и он может это сделать, Юнги в этом уверен. Только вместо этого под прикрытыми веками парень видит картинки, будто те сны, которые приходили по ночам, и есть его жизнь. И он узнает все: это место, этого не-человека, себя, круг за кругом пройденные пути, которые все вели именно в этот лес, хотя он и менялся с виду, но никогда не менял своего предназначения. Созданный словно самой вселенной для их встреч. «— Как тебя зовут? — они стоят друг напротив друга в тени апельсинового сада не в состоянии увести взгляды. — Дай мне имя. Назови сам. — Но я не знаю человеческих имен, подходящих для вас, — юноша теребит подол накидки, и в голубых, как само бесконечное небо, глазах поселяется задумчивость. — Пусть будет… ммм… Тэхен. Тебе нравится? — Это лучшее из имен, которые я носил, Юнги. — Тогда так и буду называть тебя.» Резко все меняется, и вокруг уже снова эти же деревья, но гораздо ниже, выросшие не так давно. Они вдвоем лежат на постели, уставшие после ночи любви, и нежатся в объятиях друг друга. «— Почему мы не можем провести вечность вместе? — зевая, выговаривает Юнги, укладывая голову на мощную грудь. — Угораздило же влюбиться в демона. — Ты жалеешь об этом? Что полюбил меня? — перебирает его черные как смола волосы длинными пальцами Тэхен. — Нет, что ты. Просто век человека недолог. Мы умираем от болезней, старости, да и просто по причине свалившегося на голову кирпича. Я не хотел бы, чтобы ты остался вечность в одиночестве, — парень поднимается, опираясь на локоть, и касается уголка чужих губ, целуя. — Тогда я сделаю все, чтобы этого не случилось, — тянет его на себя, заставляя оседлать свои бедра. — Все, что от тебя потребуется — только любить меня. — Моей любви ничто не изменит, пока существует этот мир!» И вот новый кадр, как в фильмах сменяет предыдущий. Этот же камень, ночь и они, стоящие так близко, что касаются друг друга телами. Тонкая длинная рубашка едва держится на плечах Юнги, но он, не разрывая их взглядов, повторяет за Принцем клятву и, достав из коробочки тонкое золотое кольцо, надевает его на палец Тэхену, на его безымянном красуется такое же. « — Эти кольца — созданные мной артефакты. Мы проживем жизнь вместе, а когда придет время тебе уйти, я сделаю так, что мы снова встретимся. Мы каждую из твоих жизней будем любить друг друга, если ты согласишься. Но если вдруг однажды это изменится, не переживай. Ты не будешь ничего помнить и страдать тоже не будешь. — А ты? Тэхен, ты будешь помнить? — отчего-то хриплым и срывающимся голосом спрашивает Юнги. — Я демон, мой удел вечность, поэтому да, я все буду помнить, — честно отвечает тот, прижимая к себе хрупкое тело. — Мой рассвет, не думай об этом.» Принц отстраняется, разрывая поцелуй, а в глазах парня стоят слезы. Так вот оказывается что это было, и сколько времени уже он живет одну и ту же жизнь? Или они разные? — Я в третий раз нахожу тебя здесь, в этом самом месте, которое только для нас. Все в мире меняется, но пока мы оба приходим сюда, наша история не закончится, — выговаривает Принц. — И в третий раз хочу верить, что в твоем человеческом сердце ничего не изменилось. Ты согласился на первое предложение, которое дало тебе память обо мне, а теперь готов услышать второе? Юнги кивает, стирая влажные дорожки слез со щек. Его переполняют чувства. Все те, что он проживал нескончаемое число раз, те, что он не помнил до этого момента, но которые сейчас как цветы расцветают, заполняя невидимые трещинки, и от этого так хорошо и правильно, словно он родился только для этого момента. — Повторишь ли ты клятву вместе со мной снова? Станешь моим рассветом и на эту свою жизнь? Демоны не знают страха. Но это потому, что они и есть страх. Тэхен сейчас боится даже больше, чем когда его низвергли за любовь к хрупкому человеку, обвинив в грехопадении, когда его крылья не обрубили острым мечом, а вырвали голыми руками. И сделал это тот ангел, которому он верил больше чем самому себе. Он ждет решения, держа на протянутой ладони ту самую коробочку, которая только для особых случаев, а когда Юнги протягивает дрожащую ладонь, щелкая замочком и вынимая одно из колец, протягивает его демону, тот замирает, не решаясь спугнуть, и только новые костры разгораются в темных зрачках. — Тэхен, — имя, данное ему человеком и произнесенное хриплым голосом, заставляет демона трепетать. Он его про себя повторял, находясь в самых далеких уголках преисподней, ждал, что оно слетит с этих розовых губ снова, и рвался сюда в надежде, что и в этот раз придет тот, ради кого он готов разорвать любые оковы и уничтожить все замки, выбираясь из темных глубин на свет. — Каждый раз я все забываю, а ты помнишь, — тихо шепчет парень, словно их могут подслушать. — Прошу тебя, продолжай напоминать мне и дальше. Этот раз ты сказал третий, и я надеюсь, что в конце этой жизни я точно буду верить в то, что будет и четвертый, и все последующие. Пока существует мир. Тонкие полоски металла окольцовывают пальцы, закрепляя текст, произнесенный в унисон. Вокруг все замирает вместе с дыханием Принца Ада, падшего от любви к смертному ангела, демона Белета, ставшего сильнейшим и изменившего ради своего любимого ход времени, создав небывалый доселе артефакт и заключив его жизнь в вечную петлю, разорвать которую есть сила только у Юнги. Над лесом небо становится розово-золотым от поднимающегося за горизонтом солнца, а Юнги целует своего на все жизни не-человека и теперь знает, что всегда шел в правильном направлении. К нему. До последнего вздоха.***
«— А почему ты называешь меня Мой рассвет»? , — спрашивает пожилой мужчина, сидя в кресле на берегу давно превратившегося в болото озера. — Я никогда не спрашивал раньше, но теперь хочу знать. — Потому что демоны, особенно бывшие ангелы, обречены жить во тьме вечно. Такова их кара за падение с небес. Им не суждено увидеть свет. Ты стал моим рассветом, повел за собой из мрака, засиял, словно первый луч солнца, показал дорогу. Даже если потребуется еще сотни веков прожить в кромешной темноте, я согласен только ради того, чтобы снова и снова идти за тобой и к тебе, — пожимая плечами, пожилой Тэхен, берет тонкую ладонь в свою, все такую же крепкую. — С тобой я проживаю жизнь и умираю тоже с тобой, затем возрождаясь вновь, как и солнце, каждое утро поднимаясь на небосвод рождается сотни, тысячи раз. Твоя любовь хранит этот мир, ведь пока в нем будешь ты, я никогда его не разрушу. — Тогда хочу быть тем, кто бережет его от твоего гнева».***
— Он снова сделал это. Раз за разом Белет повторяет, нарушая естественный порядок вещей, а мы ничего не предпринимаем. Мы позволили ему создать шкатулку, нанести на нее символ ключа жизни и заключить в два кольца силы, подвластные только тебе, Отец, — высокий светловолосый ангел негодует. Ему непонятно, почему все бездействуют и спускают с рук этому демону такую выходку. — Даже твой падший сын стоит в стороне! — В тебе говорит грех, сын мой. Ты лишил его крыльев, но похоже заразился дурными мыслями. Они запирают его в самых укромных уголках преисподней, но ни один замок не может удержать этого демона от момента встречи со смертным. Он каждый раз оказывается в том месте, в котором нужно произнести клятву и надеть эти кольца. Чтобы мы не предпринимали по этому поводу, ничего не меняется, так что мы тут бессильны. Пока, — ни один мускул не выдает настроение седовласого старца, покой в его голосе нерушим. — Но как тогда быть? Это все противоестественно, — не унимается ангел, — мы можем просто уничтожить мальчишку, и все закончится. — Нет, он все равно найдет способ его вернуть, а если нет, его не удержит даже сам Люцифер. Так что оставим их, сейчас есть дела поважнее, — заканчивает разговор старик, и ангел уходит, почтенно склонив голову. Раз никому дела нет до этих двоих, он сам попробует предпринять хоть что-то. И начнет он с самого главного — коробки с дурацкой биркой.
