vérité

      — Держи спину ровно.       Ладонь с нажимом проходится по атласной ткани позади, выпрямляя согнутую дугу позвоночника. Хисын под настойчивым прикосновением с глубоким вздохом вытягивается по струнке, приподнимая подбородок.       Матушка, однако, полна недовольства.       — Ты выглядишь высокомерно. — буравит она брови, сжимая в ладони сложенный веер, — Меньше пафоса, больше грации и лёгкости. Это бал, а не вынужденный трибунал.       Тонкий шёлк струится по смиренно сложенным у живота рукам. Прохлада ткани, расшитой кремовой мутью кружева, щекочет кожу и заставляет по команде вздыхать. Зажатый между натурально охраняющими каждый его шаг родителями, Хисын концентрирует всё внимание на ежесекундной команде «вздох-выдох-по-новой».       Матушка крепче стискивает острый локоть парня в своей ладони и незаметно для окружающих тянет на себя.       — Сегодня твой последний шанс спасти своё плачевное положение.       Торжественный бал в честь совершеннолетия дочери маркизов Ян — праздник для всех, проверка на прочность для Хисына.       Облепляющая узкий стан парня блуза с высоким изящным воротником, щедро расшитым жемчугом и узорчатыми золотистыми нитями, тесно и до скрипа рёбер перетянута кожаным корсетом — оковой, нежной глазу. Его шнуровка плотно сошлась друг с другом на спине у омеги, едва ли не ломая костную структуру, но элегантно подчеркнувшая аккуратную, выточенную и стройную от природы и ограничений вкупе с постоянными упражнениями талию, плавно стёкшую в худощавую округлость бёдер, чья кожа нещадно чесалась от трения с, несомненно, красивыми, но до раздосадованного выдоха неудобными брюками.       Настолько тесными, что на глазах, сверкающих тонкими линиями коголя и сурьмы, выглядывают капельки болезненных слёз.       Хисын выглядит идеально.       До скрежета зубов, чесотки кожи и скатывающихся за ворот блюзы капель пота прекрасно.       Настолько, что не ловить заинтересованные взгляды на себе невозможно.       Мимо проходящие дамы и господы с почтенными улыбками приветствуют их скромную семью, не забывая отвесить лёгкие уважительные поклоны, а напоследок одарить восхищёнными взглядами выделяющегося на фоне миниатюрной матери и низкого полноватого отца сына-омегу с внушительным для своего пола ростом и точёной фигурой.       Ли-старшие со взаимным почитанием встречают знакомых, сгибаясь в реверансах, пока Хисын обходится натянутыми вежливыми улыбками и кивками.       В таком наряде он согнётся без шанса разогнуться обратно. Затянутый корсет с самого начала забрал возможность распоряжаться подвижностью торса, а узкие брюки, перетягивающие во всех возможных местах, грозились если не разорвать барьер в виде кожи, то хотя бы позорно разойтись по швам, стоит Хисыну сделать один неосторожный шаг.       Но даже так он упрямо поджимает обмазанные горьковатой алой мазью губы и шагает под локти с родителями в толпу не менее увешанных костюмированными изысками людей, старательно делая вид, что сил на что-то помимо задушенного дыхания у него навалом.       — Бога ради, сын!.. — тихо выдыхает Господин Ли, искоса оглядывая тяжело дышащего Хисына, — Не хуже гонимой кобылы, успокойся!       Матушка с другой стороны резво дёргает на себя.       — Даже не смей опозориться!       Хисын бы рассмеялся, если бы мог.       С сомнительным счастьем он отмечал, что родиться единственным и поздним ребёнком в семье зажиточных герцогов было даром от самих небес. Всяко лучше крестьянских многодетных землянок, где куска хлеба не на всех хватает. И всё детство с благодарностью принимал уроки нравственности, вечные ограничения и строгий характер родителей, являющиеся сплошным благословением. Даже несмотря на факт, что за место желанного наследника дворянской крови и состояния на свет появился омега, Хисыну, хоть и с запретами, но предоставили лучшую жизнь из всех возможных.       Но за такие блага, растянувшиеся на девятнадцать лет, пришлось отвечать.       Пасущейся на лугах овце было понятно, каковой будет дальнейшая судьба любого омеги: как можно более успешный брак, жизнь за счёт избранника и рождение наследников крови супруга. Он был далеко не исключением. Потому родители, как только пошёл девятнадцатый год от рождения сына, стали с особым рвением подыскивать ему жениха. И не простого, а под стать их семейному положению и всем тем ресурсам, времени и нервам, вложенным в воспитание такого элегантного, высоконравственного и идеального омеги.       Из Хисына сделали мечту, что не по зубам каждому встречному. За такой огранённый бриллиант должны были выложить все богатства света, лишь бы приобрести в свою коллекцию, — такого мнения были Господы Ли. Потому каждый выход в свет был назначен не с целью деловых сделок, благословляющих дальнейший плодородный рост состояния их семейства, а поиск достойного руки и чести спутника, что заберёт ценную драгоценность под свой кров.       Вот только был нюанс. Небольшая оплошность. Недочёт в идеальной картине мира.       Хисын — ходячая катастрофа. Эпицентр всех проблем с самым главным недостатком:       Неумением вовремя закрывать рот.       Стоило только потенциальному кавалеру одарить омегу рядом комплиментов и восхваляющих замечаний, поганый язык развязывался даже под ощущением гнёта со стороны матушки. Едкие слова слетали с него, как свободолюбивые птицы, и весь их посыл сыпался на несчастных мужчин, замирающих в онемении от неожиданного потока яда из уст миловидного, кроткого, а самое главное — идеального омеги.       Ни последующие крики от родителей, ни причитания со стороны наблюдателей и ошарашенные взгляды не останавливали Хисына от последующего повторения идентичной ситуации. Каким бы добропорядочным в стенах церкви он не был; как бы не хвалили его натуру придворные; как бы родители не гордились своим чадом за его послушный и кроткий нрав, остановить рвущуюся наружу истинную натуру не могло ничто.       Он не хотел замуж. Не хотел детей и вынужденного переезда из отчего дома в пугающую неизвестность. Хисын с ранних лет знаком с самыми разными омегами, в том числе теми, кто успел повидать счастье замужества и семейной жизни.       От услышанных историй мурашки бежали раскалёнными камнями по спине.       Такое счастье, наполненное безразличием, потребительским отношением и насилием, где за любой проступок следовало непомерно жестокое наказание, ему было не нужно. Как бы Хисына не прятали за мягкими шелками, церковными книгами и правилами «готового к супружеской жизни», он умудрялся высунуть нос и глаза из этой крепости и высмотреть на свободе свою страсть.       Омеги не писали книги, но Хисын хотел.       Омеги не сочиняли мелодии и пьесы, но Хисын стремился.       Омеги не скакали верхом в направлении ветра, ловя лицом потоки жизни, но Хисын это делал.       Возможно, узнай о такой дерзости родители, с потрохами вытолкали бы сына за пределы поместья с недовольствами, но непринятие со стороны не волновало Хисына примерно никогда. Заботливые нянечки исподтишка умудрялись показывать ещё юному мальчику все изыски простого и незамысловатого бытия, что и вдохнули жизнь в замученного вечными правилами ребёнка.       Но это не сотрёт водой обязательства перед людьми, давшими тебе возможность не беспокоиться о качестве жизни. Омега, уже двадцатый год живший под боком с родителями, не мог противостоять их настойчивым попыткам выпустить сына в путь замужней жизни.       Потому поток балов не прекращался даже после бурных сцен, созданных с лёгкой и белоснежной руки Хисына. В конце концов, какой он омега без интриги. Вот только такую точку зрения мало кто разделял.       Худые и музыкально длинные пальцы стискивают в хватке нежную ткань блузы Хисына. Госпожа Ли, даже несмотря на почтительный возраст, оставалась на зависть чарующе красивой и привлекающей взгляды женщиной, что вся непрогибаемость строптивого характера забывалась за симпатичным фасадом. Однако, Хисын явно остаётся единственным, кто на это не ведётся, хмуря тонкие брови от неприятного давления на кожу.       — Сегодня решающий день, — специально пониженным до недоброжелательного шёпота голосом шипит женщина, разглядывая еле заметно дрогнувшие мышцы на лице сына, — С пяти королевств прибыло столько джентльменов, что потерпеть неудачу в выборе жениха ты просто не можешь. Если в очередной раз устроишь спектакль, я-       — Спустите с меня шкуру, — тихим тоном перебивает Хисын, — Я осведомлён, матушка.       Многие омеги его возраста производят на свет уже третьего ребёнка. Но Хисын, как любит подмечать пассивный в вопросах будущего замужества единственного своего ребёнка отец, «не многие». То было неоспоримой правдой, с которой мирился далеко не каждый.       Но вопросом всегда оставалось одно: выберет ли хоть какой-то альфа «не такого, как все» омегу в качестве супруга? Хисын прекрасно знал, что его характер далёк от сладости наварных пирожных, и о хвалённой покорности с его стороны люди могли только мечтать, но явно же в мире существовал один такой человек, что принял бы нетипичность его натуры и разделил бы сумасшедшие для буржуазии идеи.       Плевать, будь то альфа, бета или омега. Хисын смирится с идеей брака, если под венцом будет стоять тот, от которого кольцо на пальце носить не было бы в тягость. Но найдется ли такой человек во всех восьми королевствах?       Верится с непомерной тяжестью.       Люди вокруг вьются, как кропотливые пчёлы, старательно рассматривая тонкий лик Хисына. Среди них слишком заметно мелькают альфьи черты и запахи. Каждый их взгляд застревает где угодно, но только не на глазах омеги. Скользкие движения взоров очерчивают худощавый силуэт, стройность талии, длину шеи и белоснежность кожи. Но как бы старательно Хисын не старался ухватиться за мельтешащих мужчин глазами, всё пропадало без толку.       Когда альфа выбирает омегу, он выбирает тело. То, что нестыдно представить перед своими людьми; то, что приятно сжимать в постели, подминая под себя в жесте подчинения; то, что произведёт на свет наследников с самым выносливым духом, трезвым умом и «правильным» полом.       Потому он и не удивляется, когда очередной мужчина остаётся в памяти размытым пятном, а его запах — смесью отвращения с насмешкой.       Пальцы желают захватить тонкость ножки бокала с вином, — самым искусным в этом королевстве, — но ощутимый хлопок по руке от матери заставляет Хисына поджать губы.       — Никакого распития алкоголя! — недовольно бурчит она, хмурясь, — Ты и в трезвом состоянии свою речь редко контролируешь, а тут ещё и за бокал схватился! Решил в очередной раз оскандалиться?!       Хисын хотел бы зажать уши или сбежать от компании матушки, но ничего из этого не являлось показателем уважения и воспитанности. Какой бы дикой в плане личной жизни сына Госпожа Ли не была бы, её, как мать, он ценил. Благодаря ей у Хисына всё ещё есть свобода в выборе будущего жениха. Не будь матушка в этом вопросе настолько радушной, его бы в шестнадцать лет без лишних вопросов пихнули бы в руки любому богатому дворянину и дело было бы с концом.       Удивительно для общества, как сильно пеклось семейство Ли о будущем своего сына-омеги. Любовь — редкость в кругу зажиточных людей.       На неё в неизбежном браке Хисын и не надеется.       Он с раздосадованным выражением лица наблюдает за заманчиво стоящими на фужерном столике бокалами с богатым на вкус вином, стоически игнорируя материнские попытки высмотреть в толпе мужчину посостоятельней и посимпатичней. Глава семьи безучастно берёт жену под локоть и тихо переговаривается с подошедшими давними друзьями, совершенно не реагируя на контраст между членами семьи.       То, с каким усердием Госпожа Ли вычленяет среди массы взрослых того самого, кто сможет повлиять на крайнюю избирательность сына, достойно похвалы. Но не от Хисына. Ему, честно говоря, после стольких попыток найти супруга, стало безразлично абсолютно всё, что могло бы обозначить статус жениха.       «Влюбляются в две вещи: души и глаза» — в письмах подмечал романтичный до одури Сону, помогая лучшему другу пережить душевные терзания. Тот, будучи молодым омегой, стал самым настоящим счастливчиком, когда в пары заполучил мужчину, полностью разделяющего мнения и мечты своего супруга. Именно их история стала для Ли путеводительной звездой и верой в то, что потеряно ещё не всё.       Будь, может, он чуть более смазливым, и сам бы стал претендентом на сердце и фамилию Милорда Хвана. Но, увы.       Матушка слишком резко дёргает его за рукав, и Хисын на секунду беспокоится, что тонкий узор швов на шёлковой ткани мог разойтись, но забывает об этом мгновенно, когда встречает этот взгляд.       Горящий, словно пламя. Такой, словно нашедший само сокровище.       — Это он! — восторженный писк вводит омегу в ступор.       Что-что, но подобного от вечно собранной и скупой на эмоции Госпожи Ли он совершенно не ожидал. То, в какой радости и предвкушении расплылись в улыбке тонкие окрашенные губы, вызвало в голове диссонанс.       — Что случилось, матушка? — с нескрываемым беспокойством спрашивает омега. Игнорируя нестерпимую давку на талии, он даже слегка нагибается, чтобы быть лицом к лицу с родительницей, — Вы так поражены, что напугали меня. Всё в порядке?       Вмиг замерцавшие глаза лихорадочно бегают от лица сына к толпе, показывая, какой вал эмоций бушует в голове у женщины.       — Наследный принц Кёнво прибыл на торжество! И никто словом о подобном не обмолвился!       Хисын от неверия вскидывает бровь.       Все наслышаны о Кёнво — процветающем и богатом на ресурсы королевстве с потрясающими морскими водами и изумительными цветными полями. Но куда более живой темой для обсуждения являлись наследники престола стремительно развивающегося государства. Королевская семья оказалась очень плодовитой и пока престарелый король носил корону, целый выродок дожидался своего расцвета во главе государства. Четырнадцать детей, восемь из которых — принцы, как рассыпанный бисер разлетелись кипой сплетен по свету. Всех восхваляли необычайной красотой и манерностью, а что самое главное — силой. Её ценили больше всего. В особенности ту, что передавалась по крови.       Дети, рождённые от королевских кровей Кёнво, были воплощением святого лика. Каждая и каждый свободный желал себе в супруги заполучить того, кто имел в себе хотя бы частицу столь благородной крови, обрекающей тебя на пожизненную хвалу со стороны других людей. Потому и лелеяли каждое упоминание выходцев из королевской семьи Пак.       В особенности, незамужних и неженатых.       Хисын краем уха слышал, что в данный момент холостыми из четырнадцати детей короля оставались лишь пятеро. И за эти лакомые кусочки молодая свита буржуазии готова была рвать и метать, лишь бы отхватить столь желанную жилу. Ажиотаж вокруг мифических лиц был огромен и омега понял бы его, если бы увидел разом ту самую кровь Кёнвонской королевской семьи. Однако, такое счастье сторонилось его второй десяток лет подряд.       До сегодняшнего вечера.       Матушка неясно кивает в толпу головой, явно пытаясь указать в сторону того самого принца Кёнво, но в смеси безупречно разодетых дам и господ Хисын не различает никого, кто смог бы выделиться восхваляемой повсеместно красотой. Он бегает глазами от одного человека к другому, но все попытки тщетны, даже когда Госпожа Ли, впервые позабыв про рамки приличия, указывает пальцем в сторону мраморной лестницы, у нижних ступеней которой небольшой кучкой собрались люди.       Абсолютно посредственные и обыденные люди.       — Это точно принц королевства Кёнво? — с ноткой недоверия спрашивает омега, не спуская взгляда с немногочисленного количества людей в той компании. Может, он просто успел ослепнуть за эти секунды?       — Конечно, Хисын, это он! — повышает тон Госпожа Ли, выпрямляясь. Свободная рука в нервном треморе расправляет веер, — Такой красоты мужчину ещё поискать нужно!       Хисын чуть не хихикает от прилетевшего в матушку недоумевающего взгляда со стороны отца, но сдерживается, скрупулёзнее всматриваясь в неясные силуэты. Пока всё безрезультатно.       Госпожа Ли перемещает своё внимание со всё ещё не найденного потомка самой пленительности на омегу и с небывалой серьёзностью цедит сквозь зубы:       — Сама судьба тебе благоволит, сын мой. Ты обязан очаровать принца и покорить его. Ещё одного шанса не будет.       От такого тона у Хисына по спине бегут мурашки. Женщина, едва достающая ему макушкой до подбородка, выглядит до крайности грозной и убеждённой, что он сам невольно начинает проникаться её словами.       — Принц разве не помолвлен? Такие люди наверняка без пары долго не живут.       — Ты-то живёшь! Но это до сегодняшнего вечера. Он обязан стать твоим, сын, и он станет.       «Омеги не умеют убеждать» — так любит говорить старший из дядюшек. Что-ж, Хисын с особым рвением готов поспорить.       — Как скажете, матушка.       Женщина расплывается в довольной улыбке и начинает обмахиваться веером. На её руке, запрятанной за белоснежной тканью атласной перчатки, на безымянном пальце поблёскивает кольцо с огромным камнем. Сапфир, сверкая в свете зажжённых свечей в канделябрах, будто бы отсвечивает на выложенный каменными плитками пол, привлекая к себе взгляды. Матушка была и является невероятно привлекательной дамой и до замужества, — по словам отца, — отбоя от желающих заполучить её сердце не было. Брак родителей, как и практически все союзы, был заранее спланированным и основанным на выгоде. Не было истории о великой любви, но родители со времен смогли прижиться друг к другу, живя под одной крышей без желания отравить бокалом испорченного вина.       Такие браки — сокровище наравне с золотом Монтесумы.       В той неясной кучке омега так и не замечает ни на намёка на Кёнвонского принца, да и особого возбуждения среди других людей, что, по идее, должны лужицей растечься от вида мужчины, тоже не наблюдалось. Хисын не хочет бросаться подозрениями, но в силу возраста зрение у Госпожи Ли могло творить чудеса.       Он поворачивает голову к взбудораженной матушке, но не успевает и вопроса задать, когда ему на спину настойчиво давят рукой.       — Скоро начнётся танец. — тихо проговаривает она, подталкивая омегу в толпу.       Видимо, ему придётся выполнить все поручения «от» и «до».       — Вы хотите, чтобы я пригласил принца? — выпученными в удивлении глазами Хисын оборачивается на родительницу, неловко переставляя ноги.       Он знал, что самый отвратительный момент вечера настанет, но не так скоро.       На лице женщины сразу сморщиваются складки напудренной кожи.       — Что за вздор! — фыркает она, прихлопывая непутёвого сына веером по запястью, — Ты должен очаровать его так, чтобы среди всех остальных омег выбрал именно тебя!       «Кто «он»?» — хочет устало спросить омега, но удерживает слова за зубами, когда зажатыми шагами стремится в толпу.       Шелест бальных юбок шуршит у ног, а звон фарфора наполняет зал вместе с симфонией, разыгрываемой музыкантами на отведённой для выступлений ступени. Мелодия льётся ненавязчивым потоком по бальному залу, разбавляя скрываемый за распахнутыми веерами и ладонями в перчатках разговоры прибывших на торжество людей.       Хисын неловко замирает у резной колонны с выискивающим выражением лица. Максимально наигранным и непроницательным.       Он не знает, стоит ли ему искать этого таинственного принца и выхаживать его натуру на протяжении всего вечера. Испытательные сроки омежьей привлекательности закончились уже давно, но родители из раза в раз надеялись, что холостая пуля выстрелит.       Хисына, однако, охоте не обучали.       Присутствует ли вообще Кёнвонский принц на именинах знатной дамы не из своего королевства?       Очень и очень сомнительно.       Минуты неясного ожидания растягиваются, как густой мёд, и в их течении он теряет всякую призрачную надежду на то, чтобы стойкий взгляд матушки переместился на нечто иное. Затылочные волосы хранят на себе отпечатки зоркого прищура, следящего за каждым телодвижением омеги. Вот только Хисын останавливается на месте и с тяжёлым выдохом отходит подальше. Груз в груди оседает не только от осознания, что по пути домой матушка устроит разгром полётов и сотню причитаний о том, что в браковках остаться — далеко не предел мечтаний, но и от сдавливающего до хрипа, душащего и крепко завязанного корсета.       Плотные стенки сжимали настолько сильно, что Хисын невольно упёрся рукой в шатко стоящий позади стол, когда при неосторожном выдохе внутри всё сдавило резкой болью. Упругая основа корсета впивалась в кожу сквозь ткань нежной блузы и будто бы резала те участки, где могла надавить. Пальцы в спасающем движении потянулись уже к шнуровке на спине, но в миг застыли в воздухе.       Раздеваться на глазах у людей — моветон и ужасно извращённый способ привлечь к себе внимание.       Сердце в груди начинает ходить ходуном от недостатка воздуха, но спастись от «добровольного удушья» до приезда в поместье не выйдет ни в коем случае. Даже если он уединится в просторах этого особняка, у окружающих будет вопросов навалом.       Корсет придаёт дополнительную красоту и изящность, а лишиться её равносильно потере уважения.       Хисын стискивает зубы и в еле заметном движении комкает плотную скатерть в пальцах.       Он убегает от цепких глаз Госпожи Ли, разворачиваясь к залу спиной. Дышать в такой удавке неимоверно тяжело, но Хисын старается медленно вдыхать загустевший воздух с перемешанными в нём природными запахами гостей и отдельными отдушками парфюмерных ароматов. И в без того загруженных сильным давлением лёгких смешались стойкие нотки самых разных запахов: от лёгких полевых цветов до подчиняющих пыльно-древесных ароматов. В их какофонии омега теряется, застревая у опасно пошатнувшегося стола.       — Вам нужна помощь, юный господин?       От тихого и обеспокоенного тона, ранее незнакомого, Хисын с замиранием сердца оборачивается, едва не прохрипев от кольнувшей боли в области рёбер.       — Вы выглядите болезненно.       Перед ним… сама красота?       Высокорослый господин с поблескивающим в вопросительных тонах взглядом стойко стоящей статуей возвышается над Хисыном. Первым, что бросается в глаза — полотно белой, как чистый нефрит, кожи с чёткими точками родинок. Разбросанные по точёному лицу с гармоничными чертами, они придают и без того небывало прекрасной красоте необычности и неповторимости. Очаровательный незнакомец разодет по всем традициям празднеств: строгий бархатный костюм в тёмных тонах с выступающим из-под широкого воротника пышным бантом с прицепленной к нему позолоченной брошью неизвестного омеге происхождения.       Да и сам мужчина выглядит настолько инородно в кругу гостей, что Хисын с поражённым видом просто рассматривает неизвестного. От настигнувшего внезапно мандража от столь немыслимой прекрасности он забывает и о снующих вокруг них людях, и о душащем корсете и наверняка покрасневшим от недостатка кислорода лице, и о пытливых разглядываниях со стороны семейства. Ему совершенно не до этого сейчас.       Таких альф он ещё не встречал.       Тонкий шлейф аромата, исходящего от него, подтвердил мысли о том, что обеспокоенный странным поведением Хисына мужчина был именно альфой: диковинная ягодная кислота вкупе с морозной свежестью, которую он часто встречал поутру в саду, скрываясь от глаз прислуги, и позволял себе носом зарыться в пушистость травы.       Так пахла мята, а окружившая её сладость — те маленькие красные ягоды, что придворные приносили в пиалах после походов в лес за ягодами.       Хисын сам за собой не замечает, как густой запах, создающий внутри освежающий пожар, заволок его мысли, что все неудобства, ранее казавшиеся концом света, перестали существовать.       Неужели это и есть тот самый Кёнвонский принц?       Тактичное прокашливание заставляет Хисына коротко вздрогнуть и сбросить с глаз налёгшую задумчивую пелену. Он мгновенно устремляет взгляд к неизвестному и со стыдом подмечает, что его выпадение из неприятной реальности было замечено.       «Матушка меня прикончит»       — Мне приятно Ваше внимание, юный господин, но мой вопрос остался без ответа. — сладкий, будто крошки сахара, голос льётся в уши Хисыну, и он вновь теряет контроль над разумом. Альфа, мало того, что выглядит, словно спустившееся с небес божество, так ещё и разговаривает с манящей ноткой мягкости, вынудившей сердце сойти с привычного ритма.       Он бы слушал этот тембр часами напролёт за место музыки, чужих рассказов и природных симфоний. Хотел расслышать каждый тон этого голоса, заменившего бы колыбель.       Звон посуды о посуду выбивает из вновь накатившего омута бестактности омегу, и он, старательно вдохнув скованной грудью как можно глубже, пытается собраться.       «Лишь бы не как всегда» — шепчет про себя мантру, открывая рот, — «Лишь бы сказать ничего лишне-»       — С чего Вы взяли, что я собрался отвечать? — с выскочившим насмехательством отвечает спустя долгие минуты Хисын.       Отвечает тем, чего совершенно не хотел произносить.       Глаза напротив удивлённо расширяются и пухлость бледно-розовых губ растягивается, когда незнакомец приоткрывает от неожиданно резких слов омеги челюсть. Густые брови, будто бы нарисованные чернильным концом обугленного камня, выгибаются плавной дугой и ползут вверх.       Такого мужчина явно не предвидел.       Внутри Хисына по щелчку пальцев загорается стыд и он сам — нетипично для себя, — пугается. Такие ответы в сторону иных альф, проявляющих к нему знаки внимания, были не редкостью, а скорее обыденностью, за которую Хисыну ни разу не было стыдно. Он осекал настырных сразу же, как только чувствовал перехождение границ приличия и собственных норм, не позволяя никому постороннему нарушать кладезь спокойствия.       Но сейчас стало невероятно позорно. Возможно, это от того, что этот мужчина был первым, кто проявил внимание с целью помочь и поинтересоваться самочувствием, но был жестко прерван.       — Бога ради, господин, прошу меня простить!.. — Хисын складывает руки в замок и прижимает к груди, быстро кланяясь мужчине. Уши ощутимо залило позорной краской, — Не знаю, что на меня нашло! Мне так жаль, что я-       На плечо аккуратно приземляется большая ладонь, чуть сжавшая выступающие косточки. От прикосновения омега выпрямляется и бегающими глазами устремляется на незнакомца, молясь, чтобы ничего ужасающего не произошло.              Быть публично осуждённым за неуважение к альфе он не хотел так же, как наткнуться на гнев матушки.       Но вместо ожидаемого презрения и оскорблённых претензий мужчина… улыбается?       Улыбается и в искренней забаве щурит глаза, словно лис.       С острыми белоснежными клыками, выглянувшими из-под верхней губы.       Хисын сглатывает слишком громко.       — Всё в порядке, мою честь Вы не задели. — тихо посмеиваясь, альфа тактично убирает руку с плеча Хисына, заведя ту за спину, — Но Вы уверены, что помощь не пригодится?       Его глаза указывают на корсет, о существовании которого омега на время позабыл. Мужчина наверняка понял, что такое украшение мало чем доставляло удовольствие.       Хисын в растерянности поджимает пальцы и хлопает глазами.       Ему хотят предложить избавиться от удавки? Вот так просто?       — Господин, я не думаю, что это хорошая затея. — внезапно смущённым голосом отвечает он, также пряча дрогнувшие от тревоги руки за спину. Кончики пальцев случайно соприкоснулись со свисающими линиями шнуровочного банта.       Альфа поджимает губы.       — Но Вам ведь в нём некомфортно.       И это верное замечание, с которым вслух Хисын просто не может согласиться.       Он нарочито выпрямляется и распрямляет плечи, чтобы казаться уверенным и непоколебимым. Таким, словно омега не находится на грани обморока от удушения и невероятного человека перед собой.       — Многим омегам не нравятся корсеты, но они их носят. Я не исключение.       Хисын едва ли не через силу произносит последнюю фразу, внутреннее с ней совершенно не соглашаясь. Это казалось эгоцентричным и унизительным, но он и вправду считал себя исключительным. Не в хорошем плане, не в плохом. Просто его личность не помещалась в возведённые рамки, куда заведено вписывать всех омег как одного.       Он явно большое исключение из всех правил.       — Я думаю иначе, — по-доброму хмыкает мужчина, приподнимая голову, — Ещё никогда меня так рьяно не отвергали.       И улыбается так довольно, словно произошедшее не выходило за рамки дозволенного.       Уже собравшись вновь извиниться за причинённые неудобства, Хисын сгибается в полупоклоне, но его опять за плечо возвращают в исходное положение, заставив посмотреть на безобидно ухмыльнувшегося альфу.       — Не стоит, я же сказал: нет причин для злости. — произносит он, оценивающим взглядом пробежавшись по телу омеги. Впервые от подобного рассматривания не бросало в омерзительную дрожь, — Но меня удивил Ваш пыл. В приятном смысле.       Чего-чего, но подобного окунувшийся в бочку стыда Хисын точно не ожидал. Первые секунды он желает скинуть всё на смазавшийся слух, но выжидающий взгляд напротив твердил, что сказанное было озвучено именно так, как он расслышал.       — В действительности? — с неподдельным удивлением спрашивает он.       Незнакомец коротко кивает.       — Обычно омеги ведут себя зажато рядом со мной и даже взгляда поднять боятся. — поясняет мужчина, оглядевшись вокруг. Хисын сам чувствовал, что на их внезапно образовавшийся дуэт искоса поглядывали многие, — Мне такое не импонирует.       — А дерзость приходится по вкусу? — произносит беззлобно Хисын и не сдерживает себя от закатившихся глаз — вредная привычка, от которой гувернантки так старательно пытались его отучить. Безуспешно.       Странный незнакомец на такой жест довольно хихикает на манер довольного омеги.       «Чудак» — думается Хисыну, но вслух он ничего не озвучивает. Хватит с него позора.       — Она как глоток свежего воздуха, — сам себе кивает альфа, не стирая приятной улыбки с губ, — И это была не дерзость.       — Всего лишь момент невоспитанности. — фыркает омега, отведя на мгновение взгляд в толпу. Но на месте, где до этого стояли родители, отныне была пустота.       Впервые Ли-старшие оставили сына без пристального наблюдения. Особенно, когда к нему подошёл незнакомый альфа.       Под тканью блузы спина за секунду покрылась неприятными мурашками.       Мимо проходящая прислуга с подносом почтительно кланяется альфе, когда тот забирает два бокала с вином, один из которых без лишних вопросов протягивает Хисыну.       Он колеблется пару секунд, сомневающееся поглядывая на алкоголь, но вспоминая, что вездесущий контроль впервые спал до минимума и можно позволить себе немного расслабиться, всё же принимает бокал с чужих рук и делает глоток.       Альфа следует его примеру.       Смакуя кислоту на губах, мужчина коротко морщится, а после говорит:       — Я так не думаю.       Хисын двумя глотками подряд потягивает желанный алкоголь, теряя нить разговора. Бархатистое ощущение выпитого напитка растеклось во рту, осев на языке и спустившись ниже. От накатившей волны удовлетворения омега без лишних раздумий отвечает:       — Подумайте ещё раз.       Чужая рука с бокалом замирает недалеко ото рта, так и оставшись в воздухе. Незнакомец вопросительно выгнул бровь и немигающе уставился на омегу, что сначала и не уловил смены обстановки между ними. И лишь прокрутив в голове вылетевшее с поганого языка колкое замечание, удручённо выдыхает и прикрывает глаза.       Снова.       — Святая Божья Матерь…       — Пак Сонхун.       Хисын резко поднимает веки и недоумённо глядит на мужчину, что, в свою очередь, отзеркаливает подобный взгляд.       — Прошу прощения? — боясь очередного недоумения, спрашивает он, сглатывая вязкую и кислую слюну.       — Моё имя — Пак Сонхун. — поясняет альфа, — Думаю, нам стоит представиться друг другу.       «Мы ведь незнакомы» — проносится в голове.       Хисын поджимает губы от очередного провала за этот вечер, но собирается и выставляет руку вперёд.       — Ли Хисын. — и протягивает тыльную сторону ладони ближе к альфе.       Тот галантно кланяется и обхватывает узкую ладонь своей, оставляя на холодной коже аккуратный сухой поцелуй. Но обратно не возвращается, так и замерев с поднесённой рукой у своих губ.       — Так и знал.       Сонхун оглаживает пальцами узоры тонких вен на чужой ладони и мягко проводит подушечками по нежной коже, словно пробуя её структуру. И испытывая выдержку замершего Хисына.       — Я о Вас наслышан, Господин Ли. — всё-таки выпрямляется альфа, но ладонь из своей не выпускает, — Точнее, о Вашем отношении к потенциальным женихам.       В прочем, оно было и не удивительно. Хисын знал, какого именно рода молва ходила вокруг его персоны, и не поразился, что Сонхун — явный чужестранец, такими подробностями был осведомлён.       — Надеюсь, слухи, какими бы они не были, Вас не разочаровали?       — Ни в коем разе. Скажу больше: я остался доволен.       «Удивительный человек» — думает про себя омега, неловко вытягивая руку из слабой хватки.       — Это далеко не то, что должны говорить люди, которым так нещадно нахамили. — подмечает Хисын, вновь припадая к бокалу, — В особенности, если вы — наследный принц.       От отобразившегося изумления на чужом лице на губах зарождается ухмылка.       — Так Вы знаете меня? — Сонхун с каплей замешательства рассматривает омегу.              — О Вас знает всё королевство. Знает и желает заполучить себе. — просто отвечает Хисын, допивая вино за пару глотков. — Вы завидный жених — с этим многие согласны.       — Даже Вы? — странное довольство проскакивает в тоне Сонхуна и омега отчего-то на него ведётся. Он с вызовом поднимает глаза к мужчине и тянет полуулыбку на тонких губах, на которых с высокой вероятностью смазалась нанесённая помада.       — Даже я. И я пребываю в недоумении, что Вы до сих пор не обручены с кем-нибудь. Вам, в конце концов, вступать на престол.       Сонхун на его слова глухо хмыкает и начинает оглядываться вокруг. Он тщательно всматривается в пространство на верхнем этаже, откуда открывался широкий обзор на весь зал. Альфа недолго разведывает обстановку и внезапно протягивает согнутый локоть Хисыну.       — Не хотите пройтись?       На приглашение он соглашается сразу же.       Неспешным шагом пересекая весь зал, Хисын ощущает увеличившиеся в количестве взгляды. Люди наверняка с поражённостью разглядывают именитого своей неподкупностью омегу в компании прибывшего с далёких земель принца, на чьё сердце была объявлена охота ещё с самых ранних лет.       Но впервые от пристального внимания кожа не пузырится противными мурашками, а эмоции не пересекают отметку убийственного недовольства.       В компании Сонхуна омега чувствует себя на своём месте.       Он не глядит на оборачивающиеся на них пары, пока они поднимаются по широкой лестнице. Бокал вина, что Хисын выудил у альфы, глоток за глотком осушается, но сам факт столь показного распития алкоголя уже не пугает. Никто не бьёт его по рукам и не причитает, что омегам выпивать не положено.       От появившегося ощущения свободы Хисыну становится до одури легко.       Они прибиваются к мраморному ограждению. Бокал с тихим звоном опускается на гладкую холодную поверхность, когда омега облокачивается на неё с целью осмотреть открывшийся взору целый зал.       Лика родителей он так и не находит.       — Я не наследник. — разбивает образовавшуюся между ними тишину Сонхун, также уперевшись о мрамор скрытыми за тканью предплечьями.       — Не наследник? — Хисын поворачивает к нему голову и взглядом очерчивает профиль с острыми и идеально ровными линиями. Один наклон носа вводит его в эстетическое наслаждение.       — То, что говорят про наследного принца, далеко не обо мне. Я средний ребёнок короля. — вздыхает Сонхун, следя за расслабленной обстановкой в зале, — Оды воспевают о моём старшем брате, но, видимо, не надолго.       Альфа подбородком кивает куда-то в толпу и Хисын старается отследить этот взгляд. Он всматривается в дальний угол зала, скрываемого за возведённым рядом колонн, и замечает в слепом углу очертания силуэтов.       С виду высокий и крепкий мужчина с таким же чётким, словно специально вырезанным, профилем и спадающими на лицо тёмными прядями мягко и влюблённо улыбается впереди стоящему юноше, чью кучерявую копну каштановых волос и привычку поджимать собранные в замок ладони к животу во время бурных рассказов Хисын различит среди тысячи людей.       Чонвон — давний и один из немногочисленных друзей. Праздник, организованный сегодняшним вечером, посвящается его сестре, отныне считающейся молодой миледи, ждущей приглашения к замужеству. Как и сам Чонвон, что в свои двадцать оставался холостым по собственной инициативе.       Крайней избирательностью в партнёрах на всю жизнь отличался не только Хисын.       Сонхун продолжает говорить:       — Чонсон — мой старший брат — целый год пытался попасть на праздник к маркизам Ян, чтобы вновь встретиться с омегой, которым за один вечер успел очароваться. — на пухлых альфьих губах играет ребяческая ухмылка, — Когда выпала такая возможность, он ею воспользовался. И меня с сёстрами прихватил. Видимо, чтобы и мы не отставали в любовных делах.       Хисын внимательно разглядывает смазанные полутьмой силуэты, но даже с расстояния подмечает, что Чонвон, обычно настороженно принимающий влечением со стороны, выглядит блаженным и расслабленным в компании альфы. Так он себя ведёт, когда всецело доверяет.       — Так вот о ком все говорят, — задумчиво тянет омега, ещё пару секунд всматриваясь в образ очаровавшего его лучшего друга мужчины, и после возвращает внимание Сонхуну, — Но Вы явно настолько же желанны среди омег и дам, поэтому своему брату не уступаете.       — Мне, честно говоря, это совершенно неинтересно. — хмыкает тот.       — Брак?       — Омеги и дамы. Мой папа́ настойчив и очень целеустремлён в том, чтобы женить нас всех до своей кончины. Я встречал множество претендентов и выбранных родителями особ, но мне никто так и не приглянулся. — альфа тяжело вздыхает, поворачиваясь к нему корпусом. На бледном лице залегли тени изнурения, — Они были красивы и образованы, бесспорно, но этого мне недостаточно.       Хисын внимательно слушает тихо высказанные мысли, отмечая схожести с собственными размышлениями. Все те кандидаты, предоставленные родителями, были самых разных мастей: от будущих королей до еле держащихся на плаву служителей дворянских семей. Но какой бы красотой и богатством не обладали они, омега видел одно — сплошное серое полотно.       Сонхун бегает глазами по каменному полу, поджимая губы.       — В них не было чего-то цепляющего. — он неясно всплескивает руками в воздухе, — Не знаю, как это объяснить, но они были словно неживые.       — Бесхарактерные. — тихо дополняет Хисын, отрешённо кивая.       Альфа на это согласно хмыкает, слабо улыбаясь.       — Да, бесхарактерные. Вам тоже никто так и не понравился?       Хисын выдыхает и разворачивается к открытому пространству спиной, оперевшись поясницей о твёрдость ограждения. Это первый раз, когда его мнением искренне поинтересовались.       — Моя история идентична Вашей. Я никогда не хотел брака — у меня иные цели, которые среди омег мало кто поощряет. Но станет ли меня кто-либо слушать? Маловероятно. Пока есть возможность, я отнекиваюсь от альф, но чувствую, что долго это не продлится. — делится мыслями, рассматривая стену впереди себя, — Матушка с самого утра была на взводе.       — Хотят поскорее выдать замуж? — спрашивает Сонхун, поддаваясь вперёд. Теперь они стоят бок о бок, вместе разглядывая живописные узоры на каменной кладке стены.       — «Такой красивый омега, как ты, не может оставаться в браковках!» — пародируя голос матушки, Хисын невольно кривится и писклявит. От воспоминаний по плечах прокатывается неприятный мандраж.       Сонхун мелодично начинает смеяться, но настолько неуловимо и тихо, что кажется, будто бы они всё это время просто молчали. Мужчина опускает голову, скрывая от омеги своё выражение лица, но даже так ясно, насколько красивая улыбка образовалась на розовых губах с крохотной родинкой рядом.       Блестящие от лёгшего на них света тёмные волосы альфы перекатываются при движениях головой, сверкая, как гладь воды под непоколебимыми лучами Луны. Хисын хотел бы прикоснуться к наверняка мягким прядям, пропустить их сквозь пальцы и незатейливо пройтись кончиком носа, чтобы уловить их аромат.       Единственный аромат альфы, от которого не свербило в носу.       — Не останетесь. — так просто и со смешинкой произносит Сонхун, коротко глянув на омегу.       Хисына хватает лишь на идентичную слабую ухмылку.       — Моей матушке Ваша вера не помешала бы.       — Настолько отчаялась?       — Я единственный в семье, поэтому о моём благополучии пекутся все, кому не лень.       От такой правды Хисыну на сердце становится нелегко. Сегодняшний вечер, как и грозилась матушка, был последним, где его добровольность принималась во внимание и оставалась надежда на независимое от родителей решение. Он не знает, каковым будет настроение старших, когда под конец бала он так и не объявит, что нашёл жениха. Вероятно, при следующем выходе в свет Хисын покинет чужое поместье помолвленным на человеке, о существовании которого ранее никогда не подозревал.       Время и общество его не ждало, как бы этого не хотелось самому омеге. Он молод и амбициозен, но цель в виде замужества была настолько от него далека, что стала неосязаемой. Такой, словно она запрятанная в темноте ночи звезда, за которой он украдкой наблюдал, выискивая самые лёгкие пути к её достижению, но проблема расстояния так и продолжала оставаться проблемой.       На свисающее с конца ограждения запястье приземляется тепло ладони. Хисын внимательными глазами следит, как рука Сонхуна осторожно прикасается к его коже, а пальцы исследующе перебивают собственные.       Так, словно альфа проверяет границы дозволенного.       И отсутствием сопротивления остаётся доволен.       — Возможно, я прозвучу сейчас, как безумец, но я хочу это сказать и уверен, что Вы не сочтёте меня дураком. — посмеивается он, крепче хватая чужую руку. От окатившего тепла Хисын невольно поджал губы.       — Я весь внимание.       — Из нас бы вышла гармоничная пара.       Давно ли корсет пережал ему все внутренности, что дыхание спёрло?       Хисын давится проглоченной не вовремя слюной от такой фразы. Он сразу переходит в кашель, прикрывает рот рукой, одновременно осмысляя услышанное.        Такого ему ещё никогда не говорили.       Сонхун аккуратно постукивает омегу по спине, с беспокойством и неловкостью пытаясь поймать чужой взгляд. По загустившемуся медовому аромату прекрасно чувствуется, как именно повлияли на Хисына его слова.        Альфа уже собирается извиниться, но Хисын, откашлявшись, перебивает:        — Вам здешнее солнце голову напекло?       Меж густых бровей Сонхуна закладывается глубокая складка. Смесь пристыженности вместе с непониманием и веселит Хисына, и пробуждает внутри нечто щекочущее — неизведанное, непонятливое и странное, но не пугающее.       Такое нежное, словно лепесток лилии, опавший на ладонь.       — Не понимаю-       — Вы сказали бред. — хмыкает омега, сложив руки на груди. Неприятное давление корсета стянулось ещё сильнее.       Сонхун прикусывает губу, слегка поддаваясь ближе. Кислая клюква размякла, стала неощутимой, как призрачное дуновение, потому Хисын старается вдохнуть её поглубже. Альфа, как бы не пытался держать выражение лица непроницательным, сдержать феромоны не мог.       Запах выдавал общее настроение с потрохами.       — Но он мне понравился.       В блестящих тёмных зрачках возрождается свет надежды.       — Правда?       Рука Сонхуна вновь прикасается к тыльной стороне ладони Хисына, однако сейчас он этому не удивляется. Наоборот: сладостная пелена прокатывается по коже, где ощущались прикосновения, и он не мог задержать в себе порыв мимолётно проскользить кончиком пальца по мягкости горячей ладони.       Сонхун шумно вздыхает.       — Ещё не уверен, но… — язык проходится по пересохшим губам, — Вы не самый худший из тех альф, с которыми я успел заиметь дела.       — Не самый худший? — бровь альфы ползёт вверх, как и ладонь по тонкой руке, — Были лучше?       Пальцы цепляют воздушный край блузы, на секунду проходясь по коже под тканью, но не заползают дальше, оставаясь кружить узоры на бледной коже с линиями синеватых вен. Альфа предоставляет ему возможность отказаться от предоставляемых ласк, но Хисын не отталкивает непривычные для себя ощущения, даже если в иррациональной части головы ярко-алым пылает мысль сохранить дистанцию. Сонхун не вызывает тремор, возникающий в компании иных альф.       Это ли называют симпатией?       — Знаете, мало кто с ходу заявлял, что наш союз будет слаженным. — омега украдкой следит за тем, как нефритовая рука альфы ласкает собственную.       Самое гармоничное, что случилось за вечер.       — Не одному же Вам быть со странностями. — Сонхун прослеживает взгляд и осознанно сжимает омежье запястье, чтобы огладить выступающую косточку с выглядывающим из под рукава браслетом, усеянном драгоценными камнями.       — Мне стоит считать Вас чудаком? — Хисын делает шаг вперёд и встаёт перед альфой ближе, чем следовало. Такая близость непозволительна между людьми, не связанными брачными узами, однако они и без того нарушили все допустимые нормы приличия.       Пока можно, он готов нарушать их и дальше.       Сонхун благоговейным взглядом спускается ниже по лицу омеги, тщательнее рассматривая живописные черты. Пристальный взор спускается с кончиков пушистых волос на изгиб фигурных губ со стёртыми следами насыщенной помады.       Её след хотелось сохранить на собственной коже.       — Если так желаете. — сниженным до шёпота голосом отвечает альфа, не отрываясь от наливных кровью губ.       Омега знает, какой подтон скрывается в этом разглядывании. Сложно не почувствовать жар, окативший тело, будто кипячённая вода, но противиться позыву ответно испытать терпение Сонхуна, практически у всех на виду пожирающего не свою пару таким взглядом, чрезвычайно трудно.       Расстояние между ними — длина омежьей ладони. Напрягает ли это Хисына?       Абсолютно точно нет.       — Пожелаю. — выдыхает, впиваясь жадно в дернувшийся фокус чужих зрачков.       Ладонь на запястье сжалась сильнее.       — Значит, договорились? — чуть улыбается Сонхун, непозволительно громко вдохнув витающий между ними запах.       Аромат омеги.       На высоких скулах рассыпанной клюквой пополз румянец.       — Я не давал никаких обещаний.       Альфа с глумлением хмыкает.       — Мне не нужны обещания, — и поднимает глаза, чтобы смотреть прямо. Так ясно, что у Хисына спирает нестабильный ритм дыхания, — Я хочу услышать ответ.       «Влюбляются в две вещи: глаза и души» — так говорил Сону.       Хисын никогда не ценил уникальность чьих-либо глаз, да и в душах не копался, когда его собственной остерегались, как огня. Отдавать на алтарь благополучия молодость, амбиции и планы — не предел мечтаний. Хисын бредил лучшей жизнью — той, где была бескрайняя свобода, не опоясанная холодом обручального кольца.       Хисын — и есть сама свобода. Тот самый ветер, гуляющий в стенах поместья по ночам. Та шаловливая река, весной протекающая меж двух оврагов. Та ветвь ивы, касающаяся глади озёрной воды, и оставляющей от каждого порыва расплывающиеся круги на прозрачной поверхности.       Продать себя за слова — немыслимо.       О действиях он напишет книгу.       Но при воздействии руки, держащей пузырёк чернильницы.       — Я подумаю.