Ревность.

      Между ними придорожная грязь искрит напряжённо, эквивалентно распаду частиц. Хенджин распадается, атомной бомбой взрываясь на линии финиша и приходя вторым. Очередная гонка на ночной трассе выскребает его без остатка, без шанса на победу, какой бы она не была. Свистящие подъебы звучат ему в лицо каждый чёртов раз, как только он пересекает гаражную черту, как только опять проигрывает.       Девчонка, что сидит на пассажирском вместе с ним, ядовито плюется громче всех, обнимая губами свою тошнотворного вкуса никотиновую дудку, выпуская дым кружочками в воздух. Минхо курит обычные сигареты. Ему отвратительна даже мысль о запахе лимонного пирога или орехов от одноразовой ашки, но он почему-то терпит. Минхо называет её нежным «детка» и трахает в реве моторов за стеклами грубым «сука». В его слова верят, их жаркие поцелуи под восторженные выкрики тому подтверждение. Их обоих видят, завистников хватает сполна. Им дарят пустой трек на благородные двадцать минут, потому что победитель этого заслуживает. Задорное «всё ясно» и понимающее «девчонка неглупая» — частая песнь в гараже. За каждую гонку – ставка. За каждую победу – хрустящая котлета купюр. И после уже очевидного выигрыша новый бет: сколько на этот раз Минхо потребуется времени, чтобы утолить голод в девчушке с короткой юбкой?       А Хёнджин нашептывает двадцать проклятий этой стерве по возвращении японской марки и по-черному ей завидует. Потому что сам хочет быть там, на переднем сиденьи. Вдыхать табачные шлейфы салона и задыхаться от ветра в лицо из открытого настежь стекла. Так, чтобы лёгкие выплюнуть. Хочет сам держаться за крепкое бедро водителя, подстрекательно щипая его сквозь толстые джинсы. Хочет вытравить этот гнусный запах из салона и эту мразь из его жизни, заменить собой всецело, без остатка, без шанса на реванш. Хочет уже давно. Содрагается лишь от одной мысли быть рядом, делить косяк на двоих, держаться за кожу поверх широких плеч и оставлять горячие поцелуи там, под майкой в обтяжку. Там, где расцветает безликая татуировка, под самыми ребрами. Хенджин видел её на теле Минхо лишь однажды, в жару, когда асфальт обжигал и плавил подошвы. Хенджин тогда обжегся и сам. С тех пор он не может отпустить мысли, что кружатся над темечком подобно дрифтерам на парковке.       Но единственное, что он может, – это отдавать вместо себя очередную победу под унижения со стороны, под разбитые до хруста костяшки. Хенджин видит, с какой алчностью он тянет её за безвкусные чёрные патлы, как жадно, почти до крови, сминает её отвратительно сухие губы, выдыхая прямо в поцелуй свой сочящийся изнутри никотин. Хенджин ненавидит её. И ненавидит знать, что в этот момент Минхо смотрит на него, где бы они не находились. Иногда даже думается, что Хван стал третьим, вынужден наблюдать, но не наделён правом коснуться – толкнуть дуру в сторону так, чтобы она разбила свой высокий точеный лоб о ближайший гаечный ключ, встать напротив и подарить себя, пропитанного адреналином и жаждой насквозь. Не может. Ревность, подминающая его под себя, словно блядский бульдозер, ядовитыми парами душит его похлеще сигарет, которые он обещал бросить. Не может. Что он может вообще?       Может воображать, как они животно смердят после секса в «японце», как он рвёт её и без того драные колготки на тощих ногах, как грубостью бьётся о первый размер и смеётся, расстегивая пошлятский лифчик. Воображать, как он рычит, повторяя крики своей машины, чтобы не слышать её писклявого голоса, и как представляет вместо нее его. Хенджин мечтает об этом настолько, что рассыпается, словно асфальтовая крошка. Живет в мирке-сказке, где он – его самый главный приз.       Сегодня ему снова нехорошо. Дерганье плеч, которые натужно напряжены из-за кота, выскочившего на трассу прямо перед заездом, замечают, кажется, все, но на деле — никто. Он, переполненный насмешками и внутренним самобичеванием, застреленный пулевым взглядом парня в кожаной куртке и пирсой на хмурых бровях, выходит на улицу. Тошнота навозной жидкостью стоит у самого горла, плёнка сигаретного дыма сдерживает её от извержения наружу – третья сигарета взатяг уж точно не лишняя. На улице холодно из-за ветра, а Хенджину холодно из-за него. Скрипящая подошва кроссовок истирается о блестящие диски колёс, которые он терзает в переулке за гаражом в попытках сломать. Их или себя? Не знает.       Чернота, зажигаемая пламенем фитилька, теряется в пространстве. Он снова вышел за ним. Как и всегда, каждый гребаный раз зажимая в кирпично-грязных стенах переулка, стреляя «самые пиздатые» сигареты. Хенджин пахнет ими уже насквозь, ведь не в силах сдержать обещание бросить. Минхо крадётся хищно, будто поймал речного ужика в тазик. Ещё пять минут, и он утопит его окончательно.       — Драму разыгрываешь?       Горячий пепел с его сигареты сыпется Хенджину на все открытые раны, припорашивая могильный холм его разбитых надежд. В груди саднит неимоверно, жжется так, что, будь он облит бензином, всполыхнул бы моментально.       — Тебе какая разница?       Ли пристраивается на капот хвановой тачки, вероятно, царапая его гладь поясной цепочкой. Царапая так же, как каждый ебаный раз царапает спину этой суки, которую та показательно демонстрирует лично для него, для Хенджина. Соперник, соперник без шансов. Или только в своей голове? Нет, она прекрасно знает, что первенство в гонке за место под его черной курткой Хвану никогда не выиграть. И Минхо знает, надменно раня выпускаемым ядовитым облаком фраз и никотина:       — Интересно, как долго ты будешь строить из себя терпилу?       И в чем он не прав? Хенджин — самая настоящая терпила, уже который месяц глотающая выхлопы «японца» и его хозяина. Сколько это будет продолжаться? Надежда умирает в нем с каждой секундой, на каждой клеточке полосы финиша, что он дарит ему ебаными неделями.       — Поздравляю с победой.       — Она могла бы быть твоей, если бы захотел.       А он чертовски хочет. До синих соплей, до ножных судорог, до оргазмов на заднем сиденье хочет вырвать её, выкорчевать. И разбить суке лицо, облить тошнотворной ореховой жижей и стряхнуть искрящийся пепел. И признаться во всем этом хочет, пусть даже получит кулаком в морду, пусть даже уедет из гаража израненным не только физически, но и со всех сторон избитым внутри самого себя.       — Ты либо признайся, либо сойди с дистанции, Хван.       — Иначе что?       — Одним днем разобьешься. Я тебе это обещаю.       И будь проклят момент, в который Минхо скалится подобно гиене, своей темной шерстью вставая на дыбы и сокращая и без того запредельно маленькую дистанцию. Хочется плюнуть ему в лицо, ядовитыми отголосками отозваться так же, как отзывается на его присутствие все изнутри. Линии его скул режут нехуже гильятины, которая вот-вот сорвётся и отрубит голову. Хван молится, чтобы это случилось. Ведь Минхо жаден до крови, до боли чьих-то страданий, он властен перед всеми здесь, перед Хенджином особенно. Не единожды в своих мутных затмениях разума Хван представлял, как его ломает до дрожи от жарких звериных лап, под когтями которых въелся машинный мазут. И он задыхался каждый раз, позорно поджимаясь и отводя взгляд. Но не сегодня. Адреналин, вероятно, передаётся воздушно-капельным, иначе как объяснить подобную крышесносную смелость, откликающуюся на их опасную близость?       — Маякни, как соберешься. Заранее напишу завещание.       Ли смотрит исподлобья, подминая большим пальцем нижнюю губу в попытке спрятать, видимо, свои акульи резцы. Сейчас он перекусит Хенджину горло. И будет прав. Бесспорно прав. За такие выходки только наказывать, долго и грубо, чтобы выбить из лёгких сигаретные остатки и чувство полного одиночества. Минхо дышит ему куда-то в скалистый подбородок, мажет разгоряченным воздухом под футболку, ухмылкой режет прямо по кадыку.       Хочется на мгновение, лишь на секунду забыться, утонуть в табачном смраде двух фитильков и в смердящем до притяжения одеколоне, которым он пользуется. Перестать думать о существовании третьей, словно её и не было никогда. Здесь, сейчас, между ними не пахнет ебаными зловонными ашками и мерзкими духами, не острит пошлостью поцелуев, но дыхание такое же рваное, едва уловимое. Интимная жадность съедает Хенджина из самого нутра, прогрызает дыру желудка, в котором копошится свора мерзких даже не бабочек — мотыльков. И Хван позволяет себе эту мимолетную оплошность, красным маркером в попытке вычеркнуть стерву из жизни — дергается вперёд так, будто сама раскаленная вулканом лава подталкивает его из-под земли, в которую в следующее мгновение и хочется провалиться.       — Я не пидор — уясни себе раз и навсегда.       То, с какой силой Минхо хватает его за челюсть, отрезвляет моментально — как по самому мозжечку огрели тяжёлым обухом. От это грубости Хенджина плавит так, словно он держится за дымящиеся шампуры прямо над костром. Он мечется глазами от одного чужого зрачка к другому, не имея возможности прочитать в них хоть что-то. Надеется на ложь, вранье, но Ли Минхо — ебучая книжка на японском, с которым Хван совладать не в силах.       — Ли, на секундочку.       Стерва. Она рушит все даже сейчас, когда от хрупких стен надежды остались лишь развалины — и то те рассыпаются от размашестого жеста, отшвыривающего в сторону собственное лицо подобно жестяной банке с тротуара. Девушка маняще подзывает его, ломая последнюю стрелку часов, последнюю струну, готовую лопнуть от натяжения. Она рвет ее голыми руками с отвратительным маникюром, имея права на все. На все, чего так хочет Хенждин. Несправедливо. Больно. До крошки зубной эмали на языке. И Минхо уходит, стряхивая истлевшие зловонные листья и сбрасывая фильтр куда-то за пределы видимости. Специально целует суку жадно, пятерней прихватывая за тощий зад в блядской юбке. Та оборачивается – победно, будто она сидела за рулём тачки на этой гонке. Будто она заслуживает всего этого.       Нихуя она не заслуживает. И Хван не заслуживает. Теперь уже нет. Столп пыли поднимается резко, оглушающе, когда он выезжает с переулка, поднимая весь квартал свистом своей дорогущей резины. Вдавливает педаль газа, представляя вместо нее лицо тупой бляди, что сейчас по-хозяйски трется рядом с ним. Она воняет лимонным пирогом, Хенджин — нет. Она оставляет следы вишнёвого блеска на его шее, Хенджин — никогда. Лучше бы он и дальше жил в мире своих терпеливых фантазий, недосказанности, лучше бы и дальше куколдил в наблюдениях за «парой японца». Лучше бы вообще никогда не приезжал сюда. Это он должен чувствовать его руки на своей заднице, оставлять ментоловый шлейф на его шее, стелиться на заднем сидении, подталкиваясь басами садбуфера в мощные бедра. Жить в обмане чувств, в дурных вымыслах куда проще.       Спасательная сказочная иголка в стоге сена из бардачка находится быстро. Хван, вероятно, был к этому готов. Лишь на крупицу. Курить он почти бросил, морально обессилив себя до состояния потертого временем жгута. И его тоже бросит, нужна лишь доза побольше. Она все объяснит, скажет без слов, разотрет в порошок границу между «плохо» и «похуй» — нужна лишь доза побольше. Нет ничего хуже ревности, впивающейся под затянутую до багровых отпечатков кожу. И Хван её принимает всю без остатка. Она льётся по венам, дробит, рассыпает на части. Приливает в мозг, легонько покалывая и заставляя забыться. Сегодня точно получится, сегодня точно хватит.       Хенджин сегодня смелый.       Поршень шприца продавливает до дыр, сочащихся кровавыми пятнами, а мир больше не кажется болезненным. Одиночество машины больше не кажется гнетущим, чужим, оно пестрит бликами фонарных столбов и звуками электрических токов, звенящих над самым ухом. Вишнёвый блеск на его кожаной куртке больше аморфно не пахнет, не вызывает рвоты. Его черные волосы не въедаются в самые веки, а лишь сверкают звёздами перед глазами.       Хенджин проиграл. Стерва выиграла снова.