Ошибка сердца

      Девушка проснулась с ощущением, будто в её черепной коробке кто-то пинал мяч. Она застонала, зажмурив глаза, а потом так резко распахнула их, что комната вокруг закружилась. Голова гудела, язык прилип к небу, в ушах шумело. Где она? Не её потолок. Не её кровать. Не её стены. А у изголовья уютно устроилась мягкая, дышащая теплым мехом тушка кошка, нагло вытянувшая лапу поперёк подушки.              — Что за… — хрипло пробормотала Йеджи, приподнимаясь на локтях и сразу же рухнув обратно. Висок заныло, как будто кто-то сверлил в нём миниатюрной дрелью. Она попыталась вспомнить вчерашний вечер — вино, ресторан, смех, уют, топорный комплимент официанту, как ей казалось тогда, чтобы позлить Шин, а потом… машина, подъезд, душ, паук, падение… и... чья-то тёплая рубашка на её теле. О боги. Это была рубашка Рюджин.              Йеджи медленно развернулась на бок, и тут её взгляд упал на кошку, которая с важным видом уставилась на неё снизу вверх, будто говорила: «Ну что, звезда, проснулась?» она фыркнула и протянула руку, осторожно почесав за ухом свою ночную спутницу. Бель довольно заурчала, а сама девушка, зевнув, присела на край кровати, потерла глаза и только собралась встать, как вдруг услышала тихий шорох из коридора.              Она повернула голову и замерла.              На фоне мягкого утреннего света, льющегося из окна, в дверном проёме появилась фигура хозяйки квартиры. Она была босая, в коротких светло-серых шортах и чёрном спортивном топике, плотно облегающем её тело. Волосы слегка взъерошены, будто она только что провела рукой по затылку. В руках кружка с кофе, из которой поднимался лёгкий пар.              Йеджи так и осталась сидеть на кровати с открытым ртом. Ни слова. Ни движения. Её похмельный мозг, кажется, отказался воспринимать информацию. Потому что вместо боли, звона в голове и общей утренней разрухи она увидела идеальную картину, способную выбить дух.              — Доброе утро, — сказала Рюджин низким, слегка хриплым голосом, ещё не совсем проснувшись.              — …ммн. — Только и выдала Йеджи.              Шин подняла бровь и чуть склонила голову набок, сделав глоток кофе. В этот момент Йеджи осознала, что всё ещё сидит в постели, растрёпанная, с красными глазами и только в трусиках под рубашкой, которая подозрительно задралась выше бедра. Она быстро натянула одеяло до подбородка и отвернулась, вжимаюсь в подушку лицом. Бель от неожиданности спрыгнула с кровати.              — У тебя, похоже, тяжёлое утро, — с усмешкой сказала Шин, разворачиваясь на пятках, направляясь на кухню.              — Убийственное утро, — простонала Хван, всё ещё не в силах оправиться от вида, прочно в печатавшегося в память. Она приложила ладонь ко лбу и пробормотала: — А кофе есть ещё?..              — Уже готовится. И бутылку вина я спрятала, не ищи, — донеслось с кухни, и Йеджи лишь простонала в подушку, скрывая покрасневшее лицо.              Утро расползалось по квартире мягким солнечным светом, в окна пробивались теплые лучи, цепляясь за гладкие поверхности, за спинку стула, за край занавески, за прядь волос Рюджин, когда она стояла у плиты, в домашней одежде, почти беззвучно двигаясь, будто не хотела тревожить это странное, едва хрупкое затишье. Воздух был наполнен ароматом жарящихся яиц, подрумянившегося хлеба и свежесваренного кофе. На столе уже стояла чашка для Йеджи с молоком и ложечкой сахара, как она любит, хотя сама, быть может, этого ещё и не осознала. Рюджин с улыбкой укладывала последнюю тонкую полоску бекона на тост, когда услышала приближающиеся шаги и тихое ворчание из коридора.              Девушка появилась в дверях кухни, закутавшись в одеяло, как в мантию, и шлёпая босыми ногами по полу с видом котёнка, которого разбудили слишком рано. Глаза были полуоткрыты, волосы пушились во все стороны, на лице застыло страдальческое выражение и только один вопрос во взгляде: «За что мне всё это?» Бель гордо вышагивала рядом, словно сопровождая принцессу в её утреннем походе за кофе.              — Добро пожаловать обратно в реальность, ваше высочество, — поддразнила Рюджин, подавая ей чашку.              — Если ты сейчас ещё раз пошутишь... — хрипло начала Йеджи, но замолкла, сделав глоток. Напиток оказался идеален. Она закрыла глаза, глубоко вдохнула аромат, потом медленно выдохнула, будто возвращаясь к жизни. — О, боги… за это я могу тебя простить.              — За вчерашнее тоже? — спросила Шин с тонкой усмешкой, подавая тарелку с завтраком. Она присела напротив, подперев подбородок рукой, и наблюдала за Йеджи, как та сосредоточенно ест, почти не поднимая глаз.              — Эм... — Хван подняла взгляд. — А что было вчерашнего?              Рюджин прищурилась, подавив смех, и повернула голову чуть в сторону.              — Ну, скажем так... сначала ты попыталась украсть у меня вино из ресторана. Потом с выражением величайшей трагедии заявила, что «поедешь только ко мне». А когда я припарковалась, ты, не дождавшись, сама полезла в подъезд, на два этажа выше, чуть не начав стучать в чужую дверь. Спасибо, что я успела.              Йеджи захлопала ресницами, кусок тоста замер в воздухе между тарелкой и ртом.               — Я… что?              — Потом ты кричала из душа, увидев паука. И, о да, — Рюджин наклонилась вперёд, наслаждаясь моментом. — Ты бросилась ко мне голая и мокрая. Повисла на мне, цепко вцепившись, будто я спасательный круг.              — Шин Рюджин! — всхлипнула Йеджи, вцепившись в одеяло крепче. — Ты врёшь!              — А ещё ты категорически отказалась надевать низ пижамы. Я даже не спорила. Было поздно. Было... мило, — усмехнулась Шин, вставая, чтобы долить кофе. — Ах да. И ты за командовала, что будешь спать со мной. В одной кровати. И молча ушла в спальню с кошкой в руках. Как королева, покидающая бал.              Йеджи медленно сползла на стуле, обхватив лицо руками, красная до самых ушей.              — Убей меня. Просто... убей. И забудем, что я вообще существовала.              — Об этом все и мечтают после хорошего вечера, — сказала Шин с добродушной иронией, протянув ей вторую чашку кофе. Но на губах её осталась задумчивая тень.              Она на мгновение замолчала, потом подошла к кухонному столу, достала телефон, разблокировала экран и передала Йеджи.              — А теперь серьёзно. Посмотри.              Хван нахмурилась и осторожно взяла устройство, всё ещё прячась в одеяле, как в коконе. На экране высветились уведомления. Несколько сообщений. Номера были скрыты. Тексты короткие, но резкие, неприятные, зловещие:              "Ты думаешь, тебя не найдут?"       "Кто-то слишком много знает."       "Береги спину, доктор."              Йеджи почувствовала, как холодок пробежался по спине, и даже похмелье на время отступило. Она медленно подняла глаза на Рюджин, встретившись с её серьёзным, почти невозмутимым взглядом. Той, кажется, было всё равно. Или она просто умела не показывать страха.              — Кто-то явно боится, что правда выйдет наружу, — тихо сказала Шин, снова садясь напротив. — Но теперь у меня есть ты. И я знаю, ты не испугаешься.              Йеджи сидела у стола с чашкой кофе в руках, закутанная всё ещё в то самое одеяло, словно оно могло её защитить не только от похмелья, но и от всех мыслей, что нахлынули на неё вместе с сообщениями на телефоне Рюджин. Она никак не могла отвести взгляд от экрана, пока Шин собиралась на работу — двигалась по квартире в своём темпе, точно, как хирург в операционной: с сосредоточенностью, хладнокровием и внутренним равновесием, которого девушка в себе сейчас найти не могла.              — Почему ты мне раньше не показала? — наконец спросила она, подняв глаза, в которых пряталось слишком много всего сразу испуг, беспокойство, раздражение и, как ни странно, обида.              Рюджин остановилась на полпути к гардеробу, в руках у неё была простая чёрная рубашка. Она обернулась через плечо, слегка нахмурившись, как будто не ожидала этого вопроса.              — Потому чтоони только вчера пришли. Вчера ты спасла мне репутацию. И, возможно, работу. Я не хотела навешивать на тебя ещё и это.              Йеджи сжала чашку крепче.              — Это не глупая жалоба от пациента. Это... прямые угрозы. Ты понимаешь, да? Они знают, кто ты. А теперь, когда я тоже вмешалась...              — ...они будут наблюдать за тобой. Я знаю, — спокойно закончила Рюджин, подходя ближе и присаживаясь рядом. Она взяла из её рук телефон и заблокировала экран. — Поэтому я и хотела, чтобы ты сегодня держалась ближе ко мне. Никакой самодеятельности. Не лезь ни в какие закрытые папки, не иди одна по коридорам, особенно к восточному крылу. Я всё замечу у меня глаз на затылке.              — Это не шутка, — сказала Йеджи тихо, упрямо.              — Я и не шучу, — с лёгкой усмешкой ответила Шин, пригладив выбившуюся прядь из волос девушки. — Вот почему мы обе сейчас встанем. Ты оденешься, а я доработаю презентацию, чтобы нас с тобой никто не заподозрил в том, что ты вчера спала у меня. Мы должны быть безупречны. Чтобы никто не смог прицепиться. Иначе на нас набросятся, как на свежую рану.              Пока Йеджи шла к ванной, чтобы наконец привести себя в порядок, женщина переодевалась в спальне, привычными движениями заправляя рубашку, натягивая брюки, застёгивая ремень. Она выглядела безупречно: собранной, холодной, будто заново надевала не одежду, а маску. Хван, стоя в ванной с полотенцем на голове, всё ещё обдумывала её слова, теряя концентрацию каждый раз, когда ловила отражение своей слегка покрасневшей кожи в зеркале. Вчера она говорила слишком много. Делала слишком много. Открылась больше, чем привыкла. Но странным образом ей совсем не было стыдно.              Когда они встретились у входной двери Рюджин, уже полностью готовая, с ключами и медицинским планшетом в руке, и Йеджи, аккуратно причёсанная и в идеально выглаженной рубашке, слегка нервная, но решительная между ними повисло не проговорённое: они шли не просто на работу, а в самое сердце надвигающегося урагана.              — Шин, — вдруг сказала Хван, поднимая глаза. — Если они узнают, что я прикрыла тебя… если они решат, что я тебе помогаю…              — Тогда ты просто скажешь, что всё делала по инструкции, — мягко, но уверенно ответила Рюджин. — А всё остальное… всё, что, между нами, пусть будет только нашим.              Йеджи медленно кивнула. Она ещё не понимала до конца, что именно сейчас между ними происходит. Но знала точно: если кому-то и доверять в этот день, то только этой женщине с прямой спиной, взглядом как скальпель и странным, обжигающим теплом в голосе, когда она произносит её имя.              Машина мягко покатилась по влажному асфальту, отражая предутренний свет в редких лужах, что ещё оставались после ночного дождя. В салоне царила тишина, нарушаемая только тихим гулом двигателя и негромкими вдохами двух женщин, каждая из которых упрямо смотрела в окно, избегая взгляда другой. Снаружи город просыпался неохотно, подёрнутый лёгкой дымкой, как будто сам ещё не до конца понял, что за ночь пронеслось по его улицам.              Рюджин вела машину спокойно, уверенно, одной рукой держась за руль, другой иногда поправляя выпавшую прядь. В зеркале заднего вида отражалась Йеджи упрямая, сосредоточенная, с прищуром в глазах, как будто пыталась вспомнить всё до последней капли вина. Но чем сильнее она вглядывалась в свою память, тем яснее понимала, что не хочет вспоминать, а хочет заново пережить не смущаясь, не отговариваясь на алкоголь и не теряясь в пьяной дерзости. У неё в голове роились десятки мыслей: о сообщениях, о том, что будет дальше, о том, как Рюджин смотрела на неё утром с улыбкой, в которой не было ни укоров, ни осуждения. Только тепло.              — Я выйду чуть раньше, — неожиданно сказала девушка, нарушая затянувшуюся паузу. — У входа в южное крыло. Так меньше вопросов будет. Если кто-то и заметит, подумают, что мы просто случайно пересеклись. Не хочу, чтобы болтали.              — Мудрое решение, мисс Хван, — с лёгкой насмешкой отозвалась Рюджин, одним глазом глядя на неё. — Хочешь сказать, ты внезапно подумала о своей репутации?              — А тебе не всё равно? — усмехнулась Йеджи, но без злости. — Хотя, судя по всему, тебе даже понравилось, когда я... ну...              — Укусила меня за ухо? — невозмутимо перебила её Шин, не сводя глаз с дороги.              Йеджи буквально подавилась воздухом.              — Ты это запомнила?              — У меня теперь доказательство, хочешь посмотреть? — Рюджин медленно отодвинула ворот рубашки, чуть наклонив голову, и пальцем провела по едва заметному красному следу на своей мочке. — Почти пропал, но, если приглядеться след от зубов всё ещё есть. Знаешь, я даже немного переживала, что ты и об этом забудешь.              — Я не забыла! — горячо отозвалась Йеджи, осеклась и добавила уже тише: — Просто... я не сразу всё поняла.              — И это в порядке вещей, — ответила Рюджин, вновь пряча след и возвращая обе руки на руль. — Это было мило. Немного пугающе, но мило. И.… неожиданно. В хорошем смысле.              Машина замедлила ход. Они подъехали к нужному крылу больницы. Йеджи быстро выдохнула, как перед погружением в воду. Открыла дверь, прежде чем передумать. Но, уже став ногой на землю, всё же обернулась.              — Эй, Шин.              — Да?              — Спасибо. За утро. За завтрак. За... всё.              — Считай, ты мне всё ещё должна бутылку вина, — подмигнула Рюджин, отпуская газ и плавно отъезжая, оставляя Йеджи на тротуаре, с лёгкой улыбкой на губах и глупым, но удивительно тёплым воспоминанием о том, как по случайности оставила отметину на чём-то или, может, на ком-то действительно важном.       Внутри больницы атмосфера с самого утра стояла тяжёлая и натянутая, как струна на грани разрыва. Казалось, даже стены чувствовали, что воздух здесь пропитан страхом, ожиданием и нервной суетой. В коридорах тишина прерывалась лишь звоном клавиш, краткими переговорами и резкими, почти неестественными звонками сотовых телефонов. Люди ходили, пригибая головы, сжимая папки к груди, стараясь не встречаться взглядом с никем, кто имел хоть какое-то отношение к следствию.              Всё началось с самого утра. В здание вошли несколько строгих фигур в серых костюмах, каждый с жёстким выражением лица, с бэджами и портфелями, говорящими лишь об одном: они здесь не для лечения. Официально это не называлось допросом. Формулировка была мягче «сбор информации», «выяснение деталей», «внутреннее рассмотрение обстоятельств». Но суть оставалась прежней каждого, кто находился в операционном крыле в ночь трагедии, вызывали в отдельную комнату, заставляли пересказывать события до мельчайших деталей, сверяли записи, ставили одни и те же вопросы под разными углами.              Рюджин пока никто не трогал. Официально она находилась под наблюдением, и на неё смотрели как на потенциальную жертву обстоятельств, а не виновницу. Это было странно. Слишком странно, учитывая, насколько строгой была процедура. Некоторые шептались, что на неё просто пока не решаются давить боятся ошибки. Кто-то подозревал, что кто-то более влиятельный взял её под защиту. Никто не знал точно. Она ходила по больнице, ощущая на себе взгляды колючие, полные сомнений, кто-то испуган, кто-то втайне злорадствующий. Она молчала, не давала поводов и держала спину прямо. Но внутри напряжение росло с каждым часом. Оно не отпускало, ни на секунду.              А затем, ближе к полудню, вызвали Хван Йеджи.              Это не было официальным допросом никаких документов, никаких повесток. Просто старший администратор вежливо, почти извиняющимся тоном, попросил её пройти «на короткую беседу». Это «короткое» слово в воздухе повисло тяжелее бетонной плиты. Йеджи лишь коротко кивнула и пошла, сохраняя маску спокойствия, хотя в животе всё сжалось в тугой, металлический узел.              Комната, куда провели девушку, была слишком светлой, словно специально, чтобы ни одна эмоция не могла спрятаться в тени. Белые стены, стеклянная перегородка, и два человека напротив мужчина и женщина в строгих костюмах, не улыбающиеся, не представляющиеся по-настоящему, будто имена им больше не нужны. Только взгляды острые, как хирургические инструменты, и бесконечные листы на столе с отпечатанными строками, графами, записью ночного дежурства.              Йеджи села, держась прямо, хотя на спине будто легла свинцовая плита. Сначала речь шла аккуратно, обтекаемо «подтвердите время», «поясните маршрут», «были ли вы у операционного стола». Но уже через несколько минут слова стали звучать иначе, в них появилось давление, тонкая, но ощутимая угроза. Женщина с ровным голосом и ледяными глазами переспросила:              — Значит, вы подавали инструменты?              Йеджи кивнула.              — И вы утверждаете, что всё шло по плану?              — Да. Хирург вёл чётко, без отклонений. Подготовка пациента тоже была завершена, согласно протоколу.              — Странно, — наклонился второй. — Потому что согласно новой справке от лаборатории, кое-что было обнаружено в растворе для инъекций. Мы не говорим, что это ошибка ассистента, — он резко взглянул на Йеджи, — но ведь именно вы подавали всё, верно?              Йеджи чувствовала, как в висках начинает стучать кровь. Внутри поднималась ярость. Не от страха от несправедливости. От ощущения, что тебя загоняют в угол, натягивая на тебя что-то, чего ты не совершала.              — Растворы были проверены до передачи в операционную. Это делается согласно регламенту. Я лишь передала то, что мне дали медсестры из подготовки. Я не составляю компоненты.              — Но вы же могли не заметить?              — Нет, — отрезала Йеджи. — Я всё делала, как положено. Не больше, но и не меньше.              Затем настало самое подлое.              — Некоторые из сотрудников указали, что вы ранее выражали открытое недовольство работой Шин Рюджин. Мол, считаете её слишком самоуверенной. Были конфликты. Это правда?              Йеджи на мгновение замолчала. Это было ударом ниже пояса. Её репутация требовательной, холодной, временами язвительной была ей известна. Да, она и вправду никогда не пыталась сблизиться с Рюджин, и да, даже позволяла себе при других критиковать её решения, но, чтобы теперь это использовали против неё было почти подло.              Но, к её удивлению, эта часть и сыграла на руку.              — Да, — спокойно призналась она. — Мы не всегда сходились в подходах. Но именно поэтому моё заявление о её невиновности объективно. У меня нет причин её защищать.              Оба человека в костюмах переглянулись. Этот ответ, очевидно, выбил их из ритма.              — Значит, вы считаете, что несмотря на ваши разногласия, она не виновна?              — Именно. И если бы было иначе я бы молчать не стала.              Пауза повисла тяжёлая. Йеджи ощущала, как напряглось всё внутри, но в то же время почувствовала, как в глазах собеседников впервые промелькнуло сомнение, неуверенность. И даже, возможно, капля уважения.              — Хорошо, — холодно проговорили в завершение. — Пока достаточно. Но мы можем пригласить вас вновь, мисс Хван.              Когда она вышла, в груди гремел ураган. Но за всеми обидами, усталостью и ощущением, что её пытались сломать, была одна простая мысль: она не дала Рюджин упасть. Даже неосознанно она держала её, пока сама стояла под шквалом.              Женщина сидела в своём кабинете, руки привычно перебирали тонкие листы с записями, но глаза не читали. Мысли всё чаще уплывали в сторону не только к событиям в операционной, но и к ночи, что провели они с Хван. Она пыталась отогнать ощущение лёгкости от прикосновений, полупьяных фраз и мягкого, почти домашнего тепла, но это было как пытаться спрятаться от солнца в стеклянной комнате. Сама мысль, что кто-то смог прорваться сквозь её броню, проникнуть так глубоко и остаться, даже не стараясь — вызывала у неё одновременно панику и странное умиротворение. Кошка Бель, дремавшая у окна, даже не подняла головы, когда телефон Рюджин дрогнул от нового уведомления.              На экране высветилось: «Мы знаем, что ты сделала. Ошибка стоила жизни, и мы докажем это. Тебе не уйти. Скоро ты поймёшь, каково это потерять всё».              Текст был сухим, хищным. Он не запугивал, он как будто сообщал факт. Никаких эмоций, кроме ледяного холода, который мгновенно прокатился по позвоночнику. Шин сжала пальцы в кулак, удерживая себя от того, чтобы с яростью не отбросить телефон в стену.              В этот момент дверь приоткрылась. Йеджи, всё ещё слегка бледная после допроса, заглянула в кабинет. Увидев выражение на лице Рюджин, она вошла молча, плотно закрыв за собой дверь, и подошла ближе, без слов опустившись рядом.              — Снова? — тихо спросила она, едва взглянув на экран.              — Да, — голос Рюджин звучал глухо. — И теперь уже открытым текстом. Они уверены, что я допустила ошибку. И скоро начнут не просто шептаться начнут действовать.              Йеджи молча коснулась её запястья. Сжала пальцами нежно, но твёрдо. Шин перевела взгляд на неё и впервые за весь день позволила себе задержаться в этих тёмных, внимательных глазах. В них не было жалости. Там была настойчивость, решимость и едва заметная теплота, от которой хотелось забыться.              — Они никак не должны были узнать, — сказала Йеджи почти шёпотом. —И я буду говорить это каждому, кто посмеет сомневаться.              — Даже если это будет стоить тебе репутации? — хрипло усмехнулась Рюджин.              Йеджи склонилась ближе, до уровня её лица.              — Репутации? — губы едва тронула улыбка. — Ты думаешь, я ещё о ней думаю, после того как спала с тобой в одной постели, в рубашке на голое тело и с кошкой между нами?              Рюджин рассмеялась, но смех быстро затих дверь снова открылась. На этот раз без стука.              — Доктор Шин, — произнёс один из администраторов. — Вас срочно вызывает главный.              Пауза повисла тяжелая. Йеджи напряглась, и её рука непроизвольно ещё сильнее сжала чужое запястье. Та быстро поднялась, но прежде, чем уйти, повернулась к девушке и тихо, почти на грани слышимости, проговорила:              — Не позволяй им поставить точку. Я вернусь. Ты мне веришь?              Та кивнула. И в этот момент между ними прошёл невидимый ток, без поцелуев, без громких слов. Просто чувство, что эта борьба больше не личная. Она теперь общая.              Рюджин шла по коридору больницы с непоколебимым лицом, будто и не чувствовала, как под ногами дрожит земля. Внутри всё кипело, будто в ней натянули тугую струну, готовую лопнуть от любого слова. Она замечала, как каждый поворот головы, каждый взгляд, случайно застывший на ней, стали другими в них больше не было привычного уважения или нейтралитета. Теперь за ними прятались шепот, осторожность, отстранённость. Её встречали тишиной, будто болезнь, от которой лучше держаться подальше. Телефоны в руках сотрудников с тихими звуками уведомлений были как капли яда — кап, кап, кап. И с каждым таким капом её имя, лицо, репутация распространялись по лентам новостей в одной и той же подаче: «Шин Рюджин — хирург, подозреваемый в ошибке, повлёкшей смерть пациента».              Но Шин держалась. Ни один мускул на лице не дрогнул. Ни один шаг не стал быстрее. Она не позволила себе малейшей слабости. Только сжала кулак чуть крепче, ногти почти впивались в ладонь. Она знала, что не совершала ошибки. Даже если кто-то и будет в этом сомневаться она будет стоять до конца. Пусть это ложь. Пусть на самом деле ошибка была, но не та, которая должна была стоить ей жизни, имени, всего.              Дверь административного крыла распахнулась перед ней, и охранник даже не взглянул в глаза только быстро кивнул, будто сам стыдился, что впускает её туда.              Комната внутри была холодной, даже несмотря на тёплый свет. За столом сидели важные люди представители министерства, юридический советник, владелец сети клиник, главный врач. Все сжаты, прямые, с ровными взглядами, в которых читалась настороженность, деловая отстранённость и ожидание.              — Доктор Шин, — произнёс один из них, не называя имени. — Вы знаете, зачем вы здесь.              — Знаю, — ответила она спокойно. — Но скажу сразу: я не совершала ошибки. На операции всё было сделано по протоколу. Всё как должно быть.              — Видеозаписи подтверждают, что в какой-то момент пациент начал терять давление, — сказал человек из юридического отдела. — И именно вы в тот момент делали прямой контроль артерии.              — И всё сделала правильно. Я прошла это тысячу раз в голове, — голос Рюджин был как лезвие. — Всё. От движения руки до времени реагирования. Я хирург, и я не ошиблась. И пусть сейчас многие хотят видеть виновного это не я.              Повисла тишина. Она чувствовала, как взгляд каждого прожигает кожу. Кто-то что-то отмечал в блокноте, кто-то смотрел в экран, где, возможно, только что открылась новая статья, новый заголовок, новый намёк.              — И всё же, — вмешался главный врач, — если всплывёт информация, опровергающая ваши слова…              — Тогда я отвечу за это. — Она сказала это ровно. — Но я не позволю, чтобы на мне играли. Не позволю, чтобы из меня сделали козла отпущения. Даже если ложь единственный способ удержаться я её проглочу. Но скажу только одно: я не виновна.       Все же еще после нескольких вопросов, не добившись ничего ее отпустили. Она вышла из административного крыла с лицом, застывшим как мрамор. Дверь за спиной захлопнулась с глухим, почти символичным звуком, будто поставили точку. На лице у неё не дрогнул ни один мускул, но в животе всё скручивалось от смеси ярости и тревоги. Шаги отдавались в пустом коридоре эхом теперь каждый поворот, каждый взгляд, каждый разговор за спиной ощущались как осколки стекла под ногами.              Она не заметила, как в коридоре стало многолюдно. Телефоны снова зажужжали, будто волна накрыла больницу. Кто-то неосторожно повернулся, кто-то резко отвернулся, притворившись, что не видит. На экранах то же самое. Слив. Новый. Хуже прежнего. Внутренний канал распространил уведомление, где чёрным по белому: «Доктор Шин Рюджин и ассистирующая при операции стажёр Хван Йеджи подозреваются в попытке сокрытия врачебной ошибки, приведшей к смерти пациента. Источник остаётся анонимным, но данные проходят проверку».              И будто в больнице зажгли красный фонарь атмосфера мгновенно изменилась. Кто-то уже открыто обсуждал, кто-то бросал откровенные взгляды с прищуром. Некоторые ушли в тень, сделали вид, что их это не касается, но каждый чувствовал напряжение повисло в воздухе, плотное, липкое, будто влажный туман перед бурей. Даже старшие коллеги, которые прежде лишь кивали Рюджин с уважением, теперь будто искали в её лице подтверждение. И не находили, потому что она не позволяла им видеть ни сомнений, ни страха.              Йеджи тем временем была где-то вне поля зрения. Хорошо. Хотя бы на время. Пока больница не превратилась в гудящий улей, где каждая пчела жужжит не о работе, а о том, кто кого прикрывает и кто кому "слил" операционную.              Но несмотря на этот яд, рутину никто не отменял. Рабочий день продолжался.              В операционном блоке, как всегда, стоял характерный запах стерильности холодный, будто дышит металлом. Там, где царила рутина, теперь витало нечто иное: напряжение, как перед грозой, висело даже в молчании. Однако хирургия не могла позволить себе роскошь останавливать работу. И Шин Рюджин, как и всегда, встала у истока каждого пациента, с точностью отточенного механизма, сдерживая то, что накапливалось внутри.              Первым в этот день был пожилой мужчина, переведённый из реанимации. Сердечная недостаточность, осложнённая сахарным диабетом и двусторонней пневмонией. Его лёгкие были как сдавленные губки, каждая клетка отчаянно просила кислорода. Пока медсестры фиксировали капельницу, Рюджин проверила снимки КТ, рентген в её глазах бегала привычная математическая отточенность. Кривая дыхания, сатурация, пульс всё выписывалось в её сознании в схему, в задачи. Не человек, а система, которую нужно стабилизировать. И всё же, когда она задержала взгляд на бледной, полупрозрачной руке пациента, мелькнула тень сострадания. Его внук стоял у двери, растерянный, едва сдерживающий слёзы. Рюджин подошла и мягко, но строго проговорила, что сделает всё возможное. Таких обещаний она не раздавала зря.              Следующей была женщина с подозрением на внутреннее кровотечение. Капля за каплей тревога стекала в её диаграмму показателей: обмороки, рвота с примесью крови, боль в эпигастрии. Ультразвук подтвердил подозрения — разрыв стенки желудка. Её положили в срочный лист на лапароскопию. Рюджин отложила рукописные листы, наспех подписала формуляры и начала готовиться к операции. Уже по пути в стерильную зону она увидела, как санитарка уронила ёмкость с медицинским инструментом руки дрожали. Та бросила взгляд на Рюджин и сразу потупила глаза. Шин ничего не сказала. Ни выговора, ни укора только прошла мимо, как будто всё ещё оставалась той же, кем была неделю назад.              После операции контрольная палата. Женщина с осложнённым холециститом, ожидающая удаления жёлчного пузыря. Молодой студент с острым аппендицитом, он был слишком нервным и задавал много вопросов, но Рюджин отвечала на каждый, даже если внутри хотелось только одного тишины. Мальчик лет семи с острым панкреатитом, бледный, сжимал в руках плюшевого кота. Его мать смотрела с отчаянием и надеждой одновременно. Рюджин долго изучала снимки, искала лучшее решение, чтобы не вмешиваться хирургически, если можно было помочь терапией.              Ритм не прекращался. Врачей было не хватало, а те, кто оставался, будто выжидали, смотрели исподлобья. Кто-то делал вид, что всё, как всегда, но в воздухе витало: "Она ведь под подозрением. А что, если она действительно ошиблась?"              Тем временем пациенты продолжали поступать: авария перелом таза и внутреннее кровотечение, старик с перитонитом, молодой мужчина с прободной язвой. Все случаи срочные, все требовали реакции. И хирург, будто защищаясь от тумана слухов, всё глубже уходила в работу. Ее руки не дрожали, движения оставались выверенными. Но с каждым нажатием перчаток, с каждым щелчком скальпеля по стерильному столу, где-то внутри росло напряжение. Не страх ответственность. За всех, кто в её руках. За Хван, которая оказалась втянута. За тех, кто надеется. И даже за тех, кто уже считает её виновной.              Так прошёл почти весь день. Без еды. Без отдыха. Только бесконечная цепь боли, решений, шепота за спиной и внутренних обещаний себе, что пока она стоит никто не заставит её упасть.              Вечер в больнице наступал особенно тяжело. Шум коридоров постепенно стихал, но не исчезал полностью только где-то вдали всё ещё звенели каталки, кто-то из дежурных врачей отдавал приказы, звонили телефоны, пищали мониторы. А в кабинете Шин, за закрытой дверью, царила тишина. Она сидела, облокотившись на стол, разглядывая диаграммы, которые в другой день были бы для неё интересным вызовом, но сегодня только фоном для тяжёлых мыслей. Её тело уставало, но разум продолжал работать. Перед глазами всплывали образы пациентов, лица начальства, глаза Хван Йеджи, когда та обнимала кошку и командовала идти с ней спать в одну кровать. Все эти моменты вплетались в сплетённую нить из упрямства, усталости и лёгкого тепла, которое всё сложнее было отрицать.              Дверь в кабинет открылась без стука один из тех моментов, когда тишина сама трескается. Рюджин даже не подняла головы, потому что уже знала, кто это. Он заходил к ней часто всегда под вечер, всегда с неуместно вежливым взглядом и коробкой какого-нибудь кофе в руках, как будто приносил мир, которого она не просила. Молодой лаборант, с мягкими глазами и постоянной попыткой быть нужным. Он сдержанно улыбнулся и положил на стол горячий напиток.              — Я подумал, ты, наверное, снова не ела… — произнёс он тихо, надеясь на благодарность.              Рюджин вздохнула и облокотилась на спинку кресла. Она всегда старалась быть корректной, но внутренне ей хотелось, чтобы он просто понял. Чтобы прочитал между строк. Чтобы понял, как она однажды в лоб ответила, что её не интересуют мужчины, а потом специально больше ничего не сказала. Но, казалось, он воспринимал это как временную защиту, как нечто, что можно перетерпеть, выждать.              Он сел на стул рядом, переложив ногу на ногу, и некоторое время просто молча наблюдал за ней. В глазах читалась обеспокоенность, но и что-то ещё — эта надежда, которую он никак не мог отпустить. Взгляд его скользнул вверх — и задержался.              — А у тебя… ухо… — он нахмурился, слегка наклонившись вперёд. — Ты об него поцарапалась? Там след какой-то. Почти как укусы.              Рюджин инстинктивно прижала пальцы к мочке уха. Сердце в груди болезненно толкнулось не от страха, а от резкой волны воспоминаний. Как горячее дыхание коснулось её кожи, как мягкие пьяные губы неосторожно вцепились зубами, как она на секунду выдохнула слишком громко. Её лицо порозовело. И где-то в глубине сознания родилось простое: «Вот и всё, нашёл, бестактный».              Она открыла рот, чтобы что-то сказать. Что-то обыденное, лживое. Про кошку. Про Бель, которая порой играет слишком грубо. Она даже набрала в лёгкие воздуха, но...              — Это я.              Звук. Голос. Тот самый. Спокойный, лениво-игривый, но с едва заметной тяжестью. Женщина вздрогнула, развернувшись к двери, где, опираясь на косяк, стояла медсестра. Она была уже в халате, как будто только что закончила переодеваться, волосы аккуратно забраны, но щёки всё ещё с тёплым румянцем от прошедшего дня. И в глазах тот самый взгляд, который вызывал в груди Шин целую бурю.              Йеджи посмотрела прямо на лаборанта, не моргнув, не улыбаясь.              — Я укусила, — повторила она спокойно. — Пьяной была. Но, кажется, ей понравилось.              Наступила тишина. Воздух будто выровнялся, исчезло всё шум коридора, дрожание ламп, даже стук собственного сердца. Лаборант смотрел то на Йеджи, то на Рюджин, явно пытаясь понять, что только что произошло. Он открыл рот, как будто хотел возразить, сказать, что это шутка, но всё в голосе девушки и в покрасневшем лице хирурга говорило об обратном.              Шин прикрыла глаза, медленно вдыхая, и впервые не пыталась отрицать ничего. Впервые не собиралась объяснять. Она просто встретилась взглядом с Йеджи, и в этих нескольких секундах будто прозвучала целая фраза: «Ты не оставишь меня в покое, да?» На что кошачьи глаза её гостьи отвечали мягким, упрямым и в чём-то почти тёплым: «Нет. И ты тоже этого не хочешь».       Тем не менее Рюджин была врачом, а потому знала, как действовать в кризисных ситуациях. Не сдаваться панике. Дышать. Держать лицо. Но сейчас она не была на операционном столе. Сейчас перед ней стояла та самая Хван Йеджи — воплощённое несоответствие всем правилам и нормам, которые Шин привыкла соблюдать. А рядом сидел парень, который ещё надеялся, ещё что-то ждал. Всё было настолько неловко, что в воздухе повисла неуверенность, почти осязаемая. И Рюджин, всё ещё чувствуя, как пылает кожа уха, решительно выпрямилась и на выдохе усмехнулась.              — Бывает… эксцентричность у пациенток, — сказала она, явно давая понять, что не собирается развивать тему. — Особенно у тех, кто любит командовать даже под вином.              Йеджи слегка прищурилась, будто обдумывая, насколько далеко можно зайти, и на этот раз промолчала. Лаборант засмеялся натянуто, но атмосфера не разрядилась. Напротив, казалось, что её плотность только возросла. И тогда он, явно ощущая, что его игнорируют, перешёл в наступление как человек, который пытается вернуть контроль.              — Простите, конечно, — сказал он, глядя уже не на Рюджин, а прямо на Хван, — но разве вы не та самая, кто постоянно жалуется на Шин? Вы ведь чуть ли не публично говорили, как она вам не нравится. Или я что-то путаю?              Он бросил взгляд на женщину, как будто ждал поддержки. Мол, ну скажи ты, подтверди. И Шин чуть не усмехнулась горько, устало. Потому что да, она тоже это помнила. Все подколки. Все холодные взгляды. Эти острые реплики с подлинным раздражением. Но она-то знала: Йеджи говорила это искренне. И всё же сейчас... сейчас всё это выглядело иначе. В памяти всплывало, как та обнимала её, ещё капая водой, с растрёпанными волосами и нахальной, почти беззащитной улыбкой. Как будто пряталась в ней. Как будто искала укрытие.              Хван, не сводя глаз с парня, сделала шаг вперёд. Не агрессивно. Просто уверенно. В её взгляде не было стыда. Только раздражение и… нечто совсем другое, чего раньше не видела в ней так ясно.              — Ты не путаешь, — ответила она. — Я действительно говорила. И, возможно, даже ненавидела. Потому что она... меня раздражает. Потому что всегда такая правильная, холодная, самодостаточная. Потому что она всё делает идеально, будто без усилий. Потому что я не понимала, почему я... — она запнулась, и её голос стал чуть тише, — почему я смотрю на неё чаще, чем нужно.              Она отвернулась на секунду, будто сделала шаг в себя, прежде чем вновь обернуться. И продолжила уже спокойнее, твёрже:              — А потом, может быть, я начала ревновать. Даже не зная, к кому. Просто к её... спокойствию. К её тишине. К тому, что она никого к себе не подпускает. А я почему-то хочу... быть ближе.              Слова прозвучали неожиданно даже для самой Рюджин. Она не ожидала этого такой резкости, такой честности. От Хван, которую привыкла считать броней с иголками. Всё внутри сжалось от странного, волнующего тепла. Как будто кто-то ударил по груди мягким, но тяжёлым предметом. И вдруг стало ясно: это не игра. Не пьяный флирт. Не случайность. Что-то между ними происходило. И происходило уже не первый день.              Лаборант смотрел на Хван ошарашено. Молча. Не зная, что сказать. Он встал, поправил халат, как будто ему вдруг стало жарко, и слабо кивнул.              — Я, наверное, пойду… — сказал он и, не дожидаясь ни разрешения, ни ответа, просто вышел, захлопнув за собой дверь.              И только тогда Рюджин подняла взгляд на Йеджи. Та стояла, всё ещё чуть нахмуренная, но будто впервые по-настоящему открытая. И в этой тишине между ними не осталось неловкости. Только понимание. И напряжённая искра, которая возникала всякий раз, когда их взгляды цеплялись друг за друга чуть дольше, чем следовало.              Рюджин продолжала сидеть за столом, всё ещё стараясь скрыть бурю внутри себя за лёгкой усмешкой. Это было проще держать дистанцию, отшучиваться, не влезать в те зыбкие воды, где чувства становятся слишком явными. Шутка — это щит. И когда она обернулась к Йеджи, её тон звучал дразняще, почти насмешливо, с тем лёгким налётом язвительности, что был ей так привычен.              — Ну, надо же, госпожа Хван ревнует. Неужели ты думала, что у меня кто-то может быть, кроме тебя и твоих команд? — Рюджин с лёгкой улыбкой повернулась боком, уперевшись бедром о край стола, — Не знала, что ты так страстно хочешь быть моей единственной начальницей даже вне больницы.              Она ожидала, что Хван отреагирует как обычно насупится, возможно, что-то скажет колкое в ответ, фыркнет, свернёт в сторону, скрывая неловкость. Но в этот раз было иначе. Взгляд девушки потемнел, стал тяжелее, наполненный чем-то новым, острым, будто бы её терпение сгорело до последней искры. Всё, что накопилось, вырвалось наружу.              — Мне не нравится, когда ты флиртуешь с кем-то, — выпалила Хван резко, глядя прямо в глаза. — Мне не нравится, как они на тебя смотрят. Мне не нравится, что ты не замечаешь, как я на тебя смотрю.              Слова падали, как камни в воду, вызывая рябь, что не утихала. Хирург застыла, не успев подобрать ни фразы, ни выражения лица. А Йеджи уже шла вперёд, не давая ей опомниться. В её шаге было неуверенное раздражение, в теле вспышка напряжённой энергии, которая требовала выхода.              Подойдя вплотную, Йеджи резко, но не грубо схватила Рюджин за запястье, заставляя ту встать со стула. Их глаза встретились на одном уровне, дыхания сплелись, и в следующую секунду, без предупреждения, без намёка на сомнение, губы Хван накрыли чужие губы. Поцелуй был стремительным, горячим, будто бы из неё вырвался весь гнев, вся ревность, вся сдерживаемая потребность быть ближе. Это был не нежный поцелуй это была вспышка, требование, признание, истерзанный вопль чувства, которому не находилось иного выхода.              Рюджин замерла, на секунду растерявшись от неожиданности, от силы эмоции, с которой Йеджи к ней прижалась. Её руки были крепкими, требовательными, но не навязчивыми, не грубыми в них чувствовалась дрожь неуверенности, как будто она сделала шаг за грань, откуда не будет пути назад. А потом Шин ответила. Тихо, осторожно, но с той самой искренностью, которую так долго прятала.              Комната, в которой ещё недавно витал запах антисептиков и шорох бумажных отчётов, внезапно наполнилась чем-то иным теплом тел, глухим шумом дыхания и дрожащим напряжением, что с каждой секундой становилось невыносимо. Бумаги, соскользнувшие на пол, больше не имели значения. Всё, что теперь имело смысл, находилось в нескольких сантиметрах горячий взгляд, чуть дрожащие пальцы на шее, медленно подающиеся вперёд тела.              Рюджин, не раздумывая, приняла каждую эмоцию Хван, каждое её слово, выдох и даже порыв, каким та вырвала её со стула. Она прижалась к ней, сильно, всем телом, как будто тоже давно этого ждала. Сильные руки скользнули к талии Йеджи и не дали ей отступить ни на миллиметр. Напротив, она мягко, но уверенно подняла её, усадив прямо на край стола, прижавшись ближе, позволив ногам девушки обвить её бёдра.              — Ты сама не понимаешь, что делаешь, — выдохнула Рюджин, касаясь губами линии челюсти Хван. — Сама зажигаешь, и сама боишься обжечься…              Йеджи дрожала, но не от страха. Она держалась за плечи Шин, как будто боялась, что та исчезнет, ускользнёт, и в её глазах отражалось всё растерянность, желание, и, в какой-то момент, чувство, которое не требовало слов.              — Я не боюсь. Только если ты исчезнешь. Только если снова закроешься. Тогда да, тогда я сгорю, — прошептала она и, не давая ей и шанса на ответ, снова поцеловала, на этот раз не яростно, а тише, нежнее. Почти с отчаянием.              Рюджин почувствовала, как что-то внутри ломается. Не барьеры, нет сами стены, которые она возводила годами. Йеджи, со всей своей прямотой, ревностью и светлой навязчивостью, рушила эти стены без сожаления.              Снаружи, в коридоре, кто-то прошёл мимо, оставив за собой шум шагов. Но они не слышали. Мир сузился до ладоней, губ, тяжёлых вдохов. До двух людей, которым впервые не нужно было больше ничего, кроме этого, хрупкого, но яркого момента.              Пальцы хирурга слегка сжимали талию девушки, будто напоминая себе, что всё это не сон, что она действительно здесь вся, теплая, живая, полная этой своей порывистой решимости и честности, от которой защита ломалась сама собой. В голове у Шин будто бы хлопнул клапан давления внутри всё гудело от сдержанной страсти и слишком долго откладываемых чувств, но... она всё же остановилась. Осторожно отстранившись на чуть-чуть, ровно на то расстояние, чтобы взглянуть в глаза девушке, чьё дыхание било ей прямо в губы, Рюджин приложила лоб к её лбу и на мгновение закрыла глаза.              Она дышала тяжело, неровно, будто в ней боролось желание и последние крохи самоконтроля. Тепло от её ладоней скользнуло вверх по спине Йеджи, обнимая, словно защищая. И в этом почти святом, плотном от тишины моменте, она прошептала:              — Можно?.. — вопрос едва уловимый, но весомый. — Я хочу... но не сделаю ни шага без твоего слова.              Она не уточняла, что именно имела в виду. Но Йеджи понимала. Понимала интонацию, видела в её взгляде не просто страсть, не просто желание, а почти благоговейный трепет перед моментом, где уже не будет пути назад. И в этом было что-то бесконечно красивое. Рюджин, такая сдержанная, просит разрешения прикоснуться сильнее.              Хван молчала, и эта пауза казалась вечностью. Но потом она лишь кивнула. Почти незаметно. Почти слабо. Но для Рюджин этого было достаточно. Ее ладони дрогнули, а взгляд потемнел от чего-то более глубокого. Она медленно опустила голову, коснувшись лбом щеки девушки впитывая её аромат, тепло, звук крови в венах, биение сердца. От кивка соглашения словно сорвало стоп-кран. Рюджин, до этого сдерживаемая узами самоконтроля, наконец, позволила себе полностью отдаться чувствам. Она нежно провела губами по шее, оставляя легкие влажные поцелуи, спускаясь все ниже, к ключицам, ощущая трепетное дыхание под кожей.              Её руки, до этого осторожно обнимавшие Йеджи, стали более уверенными, настойчивыми. Она ласкала спину, ощущая под пальцами каждую мышцу, каждый изгиб. Рюджин медленно опустилась на колени, ее губы продолжали свой путь вниз, оставляя дорожку горячих поцелуев на животе Йеджи.       Когда она достигла резинки белья, то остановилась, словно спрашивая разрешения продолжить. Йеджи в ответ лишь слегка наклонила голову, позволяя беспрепятственно двигаться дальше. С легким движением пальцев Рюджин опустила белье, и оно, вместе с ее собственными джинсами, упало на пол. Теперь между ними не осталось ничего, кроме желания.              Женщина поднялась на ноги, ее взгляд был полон обожания. Она провела кончиками пальцев по животу Йеджи, вызывая мурашки по коже. Затем она медленно опустилась на колени, ее губы коснулись бедра девушки, и она начала оставлять влажные поцелуи, поднимаясь все выше и выше. Хван задрожала, ее руки вцепились в плечи Рюджин. Она чувствовала, как все ее тело горит от возбуждения, как каждая клеточка ее кожи пульсирует в унисон с учащенным сердцебиением.              Женщина знала, что в этот момент Йеджи полностью в её власти, и эта осознание одновременно пьянило и обязывало к максимальной нежности. Подняв взгляд, она увидела распахнутые глаза Хван, полные нетерпения и уже почти не скрываемой мольбы. В них не было ни тени смущения, только искреннее желание и доверие.       Улыбнувшись ей едва заметно, Шин вернулась к своему занятию. Она ласкала внутреннюю сторону бедер Йеджи нежными прикосновениями, то замедляя темп, то ускоряя, словно изучая ее тело заново, познавая каждую его реакцию. Её дыхание обжигало кожу, а язык оставлял за собой дорожку мурашек, поднимающихся всё выше и выше.              Когда она достигла сочащегося лоно, Йеджи вздрогнула всем телом, издав приглушенный стон. Рюджин обхватила её бедра руками, словно боясь выпустить, и прикоснулась губами, а затем и языком, играясь с клитором то вбирая его в рот и посасывая, то просто легкими движениями языком дразня еще больше. Она играла с ней, пока девушка не начала извиваться, не в силах больше сдерживать нарастающее напряжение. Её стоны становились громче, прерывистее, в них звучала отчаянная просьба.                     Женщина чувствовала, как Йеджи напрягается под её губами, и поняла, что момент близок. Она углубила поцелуй, прибавила интенсивности, и вскоре взорвалась волной оргазма. Её тело содрогалось в судорогах, а стоны перешли в крик наслаждения. Им было плевать, что их услышат. Рюджин не отстранялась, пока волна удовольствия не схлынула. Она оставалась на коленях, нежно целуя внутреннюю сторону бедер, пока её дыхание не выровнялось.              — Ты… — прошептала она, запнувшись. — Это было… невероятно.                     Рюджин улыбнулась, ее глаза сияли от счастья.                     — Ещё не всё, — прошептала она в ответ, и поднялась на ноги.       И, прежде чем Йеджи успела что-то ответить, Рюджин снова принялась за ласки, но на этот раз ее действия стали еще более соблазнительными и дразнящими. Она провела кончиками пальцев по низу живота девушки, останавливаясь перед тем самым местом, где недавно был ее язык. Она обводила круги, легонько надавливала, заставляя Хван извиваться и стонать, но так и не позволяла себе коснуться.              Одновременно с этим хирург вернулась к груди. Она то медленно поглаживала ее, наслаждаясь ее шелковистостью, то внезапно сжимала, вызывая короткие, судорожные вздохи. Она кружила языком вокруг сосков, то зализывая их, то покусывая, заставляя Йеджи забывать обо всем на свете.                     — Рюджин… — снова прошептала Йеджи, ее голос дрожал от напряжения. — Пожалуйста, хватит…              Но Рюджин лишь прижалась к ней ближе, ее губы нашли чужие в страстном поцелуе. Она целовала ее долго и жадно, вкладывая в этот поцелуй всю свою страсть и желание. Когда она, наконец, оторвалась, то прошептала:       — Что хватит? Доставить тебе удовольствие? Не думаю, что я на этом остановлюсь.              И, сказав это, она перешла к действиям. Ее пальцы, наконец, достигли цели, и она начала нежно ласкать клитор, двигаясь медленно и ритмично. Одновременно с этим она продолжала играть с ее грудью, то лаская, то сжимая, то покусывая соски. Йеджи стонала, ее тело извивалось от наслаждения. Она цеплялась за спину Рюджин, пытаясь притянуть ее ближе, желая почувствовать ее всем телом.                     Шин чувствовала, как девушка приближается ко второй кульминации, и ускорила темп, не давая ей ни единого шанса ускользнуть. Она ласкала ее быстро и сильно, пока Йеджи не взорвалась в оргазме, ее тело содрогалось, а стоны перешли в громкие крики.              Извиняясь за внезапный взрыв страсти и стараясь вернуть дыхание, Йеджи всё ещё сидела на краю стола, обнимая Рюджин за плечи, когда обе они одновременно замерли. Тишину нарушил отчётливый звук шагов. Не одиночные, не рассеянные, как у медсестры или администратора. Нет. Это была поступь организованная, тяжёлая, от которой по полу будто прокатывалась волна напряжения.              Рюджин мгновенно замерла, резко обернулась к двери, её мышцы напряглись. Йеджи почувствовала, как в ней за считанные секунды рождается прежняя маска холодная, отточенная, сдержанная. В ту же секунду она поняла если кто-то увидит их сейчас, всё может быть закончено. Всё.              — Быстро, — шепнула Рюджин, — вон туда. — Она кивнула на узкую дверь в уголке кабинета, ведущую в подсобку для хранения медицинских расходников.              Йеджи, не споря, соскользнула со стола, поправляя халат и волосы, скрывая дрожь в коленях. Женщина в два шага добралась до кресла, захватила планшет и, сев за стол, склонилась над ним так, будто всё это время занималась делами.              Дверь распахнулась в ту же секунду, когда тишина вновь успела установиться. Первой вошла женщина в тёмно-синем костюме без излишеств. Волосы собраны в идеальный хвост, на лице минимум макияжа, максимум контроля. За ней группа: двое мужчин и одна женщина, все в форме, с бронежилетами под пиджаками, служебными удостоверениями на шее. Всё в них говорило: это уже не "внутреннее выяснение". Это дело.              — Доктор Шин Рюджин? — спросила женщина, не называя себя, но в её голосе была сила. Голос тех, кто не привык к отказу.              Рюджин подняла глаза. Спокойно. Без страха.              — Да. Чем могу помочь?              Женщина сделала шаг ближе, кивая коллегам, которые мгновенно заняли позиции у стены. Она достала удостоверение и показала:              — Специальная группа наблюдения при внутренней прокуратуре. Я Шин Юна, старший офицер. Вы проходите по делу как возможный участник инцидента, повлёкшего смерть пациента. — Она сделала паузу. — И как моя сестра, вам лучше сейчас быть предельно честной. Потому что больше никакие родственные связи не будут работать.              Йеджи, стоящая за тонкой перегородкой, едва сдержала всхлип.              Шин Юна. Та самая. Сестра. Та, чьё имя Рюджин всегда произносила с осторожной гордостью и лёгким раздражением как будто любила, но понимала, что их пути слишком разные. Она была её противоположностью внешне мягче, но внутри сталь. Женщина, которую боялись даже внутри следственного аппарата.              — Вы пришли с ордером? — спросила Рюджин с подчеркнутым спокойствием.              — Пока нет, — ответила Юна, слегка щурясь. — Но мы близки. Очень. И потому я решила прийти первой. Посмотреть в глаза. Напомнить тебе, что ты всё ещё можешь выбрать — быть свидетелем или подозреваемой. Один шаг и ты встанешь не по ту сторону.              Между сёстрами повисла тяжелая тишина. Их взгляды сцепились. Две одинаково упрямые, одинаково гордые, но по-разному вооружённые.              — Я сделала всё правильно, — сказала Рюджин.              — Тогда тебе нечего бояться, — отрезала Юна. — Но кое-кому, может быть, стоит начать волноваться. Например, стажёру, которая была с тобой в ту ночь. У неё, кажется, есть что скрывать. Очень интимные связи с подозреваемой это не лучший аргумент в суде.              Йеджи, стоя за дверью, побледнела. Но не сдвинулась с места. Она понимала: если сейчас покажется они проиграют. Если же выстоит у Рюджин будет шанс. Потому что у неё не дрожит голос. Не дрожат руки. И даже перед сестрой она не позволит себе уступить.              — Не смей. — Голос Рюджин прозвучал тихо, но в нём было больше стали, чем во всей броне Юны. — Не впутывай её. Она не часть этого. Ты пришла за мной? Бери меня. Но её не трогай.              Юна склонила голову, её губы тронула лёгкая тень усмешки. Но взгляд остался прежним.              — Вот теперь ты говоришь, как моя сестра. — Она махнула рукой. — Мы ещё поговорим. Но уже не здесь. Следи за сообщениями. И совет убери эмоции. Потому что следующая встреча будет не в этом кабинете.              Они ушли также быстро, как и вошли. Но воздух остался другим как после бури. Только тогда Рюджин подошла к шкафу и открыла его. Йеджи стояла внутри, выпрямившись, как струна. В глазах буря. На губах дрожащая злость.              — Это была она, да? — прошептала Йеджи. — Та, о которой ты никогда не говорила?              Рюджин кивнула. Медленно.              — Шин Юна. Моя младшая сестра. Самый сложный человек в моей жизни. И сейчас главный враг.              Йеджи сделала шаг к ней.               — Тогда нам придётся держаться крепче, чем когда-либо. Потому что теперь это всё по-настоящему.              И Рюджин в ответ стиснула её руку. Как клятву.