Ошибка сердца

      Йеджи словно очнулась от долгого сна её тело дрожало, руки были влажными от тревожной испарины, но голос звучал удивительно ясно. Она резко выпрямилась и, не отпуская пальцев Рюджин, протянулась к кнопке вызова медсестры, что находилась чуть выше на краю кровати. Красный огонёк засветился сразу же, и с того момента всё закрутилось, как в замедленном сне.              Через полминуты дверь распахнулась, и в палату вошли две медсестры, ещё не до конца осознавшие, что произошло. Одна из них кинулась к монитору состояния, другая подбежала к кровати. Йеджи, всё ещё сидевшая на краю, тихо, прошептала:              — Она очнулась. Она… она меня услышала.              Не прошло и пары минут, как в палате уже скапливались врачи ведущий реаниматолог, нейрохирург, два ассистента и даже заведующая отделением, которая до сих пор лично курировала состояние Рюджин. Белые халаты, шорох перчаток, приглушённые команды. Но Йеджи, несмотря на всё происходящее, не ушла, не сделала ни шага назад.              Она стояла у изголовья, не сводя глаз с лица Шин. А та… несмотря на кислородную маску, проводки и оглушающую сонливость несмотря на то, что происходящее явно вызывало у неё слабое замешательство, не отрывала взгляда от Хван. В этом взгляде не было боли, не было страха только цепкая, упрямая, почти детская решимость не терять её ни на секунду.              — Шин Рюджин, если вы меня слышите, моргните, пожалуйста, — мягко проговорила заведующая, поднимая веки пациентки.              Ответ пришёл почти сразу слабое, но уверенное моргание. Аппарат тут же уловил колебание давления, легкий скачок пульса, который отразился тонким писком. Персонал обменялся взглядами, кто-то даже облегчённо вздохнул, а одна из медсестёр не смогла сдержать улыбку.              — Сознание возвращается. Это чудо, — шепнула она и тут же вернулась к монитору.              Йеджи не двигалась. Она ощущала, как в груди медленно расправляются лёгкие, как слёзы наворачиваются к глазам, но не из-за страха. На этот раз из-за безмерной благодарности. Рюджин была здесь. Настоящая. С нею. Медики задавали короткие вопросы, следили за реакцией зрачков, проверяли двигательные рефлексы. Женщина отвечала, как могла лёгкими движениями, полувзглядом, чуть заметными подрагиваниями губ, как будто хотела сказать что-то, но не могла. Её лицо оставалось чуть бледным, дыхание неуверенным, но в её глазах горело то, чего не было много дней — жизнь. Настоящая, упрямая, цепкая.              Девушка лишь стояла, и в какой-то момент Шин с усилием повернула голову, словно отгораживаясь от всего, что делали вокруг. И тогда врачи сами отступили на шаг, почувствовав ту невидимую грань, которую они не могли пересечь.              — Мы продолжим, — тихо сказал ведущий, — но, кажется, сейчас ей нужно кое-что важнее процедур.              Все медленно вышли, оставив тишину и напоминание: позовите, если что.              Йеджи подошла ближе и села рядом, её рука снова легла на чужую ладонь. Та обхватила её пальцы слабо, неуверенно, но крепко, будто боялась, что это всё может исчезнуть, если она на миг отпустит. В их взгляде снова всё сказано. Без слов. Лишь только она попыталась слегка отодвинуться, чтобы поправить плед на груди Шин, как вдруг почувствовала, как ослабевшая рука девушки чуть сильнее сжала её пальцы. Глаза Рюджин, слегка затуманенные, но уже осмысленные, упрямо глядели прямо в неё с той самой неподражаемой искоркой, что Йеджи помнила лучше всего.              — Что? — прошептала она, приподнимаясь, наклоняясь чуть ближе, — Тебе что-то нужно?              Рюджин не ответила. Вместо этого она чуть кивнула, как бы прося: «ещё ближе». Йеджи подалась вперёд, не отрывая взгляда от её лица, и как только их расстояние сократилось до одного вдоха, Шин с неожиданной ловкостью сорвала с себя кислородную маску на мгновение, но это мгновение оказалось почти вечностью.              Женщина поднялась ровно настолько, насколько позволяли силы, и быстро, тепло, как будто всё происходящее было самым естественным в мире, чмокнула Хван в губы. Так мягко, что Йеджи даже не сразу поверила в то, что это произошло наяву.              — Шин, ты… — едва успела прошептать она, как Рюджин уже вернула маску на место и снова откинулась на подушку, будто ни в чём не бывало, лишь чуть прищурив глаза и виновато усмехнувшись, как ребёнок, который только что совершил озорной поступок.              Йеджи зависла на месте. Лицо её мгновенно окрасилось в тёплый румянец, уши будто вспыхнули, и через секунду она прикрыла рот рукой, чтобы сдержать неконтролируемый смешок.              — Ты сумасшедшая, Шин Рюджин… — выдохнула она, и улыбка распустилась на её лице уже совершенно свободно, тепло и искренне. — Только ты могла выкинуть такое даже полусонная, под маской и среди трубок.              Рюджин моргнула, как бы соглашаясь, и по её глазам скользнула довольная искра. Это было её тихое «я скучала» сказанное не словами, а жестом, смелым и до боли настоящим. Девушка вытерла уголки глаз, чуть наклонилась, поправила повязку на голове, затем села на край кровати, достала телефон и, впервые за всё это время, с облегчением отправила короткое, но такое долгожданное сообщение.              Юна, она проснулась. Всё правда. Она с нами.              И только отправив его, Йеджи позволила себе перевести дух, ощущая, как тепло наконец-то растекается по груди. Всё только начиналось. Но Рюджин была здесь. Она жива. И Хван не собиралась больше отходить ни на шаг.              ***              Всё вокруг ощущалось так, словно мир был покрыт плотным, мутным стеклом приглушённые звуки, стерильный запах больничных растворов, едва различимые силуэты, что проходили мимо. Но сквозь всё это к Рюджин пробивался единственный чёткий образ тёплые глаза Йеджи, распахнутые от волнения, и её голос, такой нежный, будто из другой жизни.              Она не сразу поняла, где находится. Первыми к ней вернулись физические ощущения тяжесть в груди, будто внутри всё наполнили свинцом, слабость в пальцах, боль в боку, пульсирующая и требующая внимания. Но самым отчётливым было чувство того, что она жива. И это было почти удивительно. Потому что последний момент, который остался в памяти отчаянное движение вперёд, звук рушащегося бетона и мягкое, знакомое тепло в объятиях. Она не думала. Она просто закрыла её собой.              Рюджин не сожалела. Если бы нужно было, она сделала бы это снова. Даже сейчас, когда тело будто кричало от слабости, а мысли были спутанными, у неё было лишь одно желание чтобы Йеджи не пострадала. Чтобы она жила. И сейчас, лежа здесь, осознав, что девушка рядом настоящая, не фантом в голове, не сон в полубреду, она едва сдерживала слёзы. Внутри неё всё было натянуто, как тугая струна, но в центре всего была она.              Йеджи.              Та, кого она когда-то оттолкнула. Та, кого снова впустила в сердце. Та, кто всё ещё называла её по имени с такой нежностью, от которой хотелось дышать глубже. И одновременно та, кто могла разрушить всё, если уйдёт. Шин боялась. Ей было страшно даже не боли, не последствий, не угроз, что нависали над ней как дамоклов меч. А одного потерять её.              Она чувствовала, как губы дрожат под маской, и лишь чудом удержалась, чтобы не сорвать её снова, чтобы не сказать всё, что рвётся наружу. Чтобы не прошептать:              "Я думала, что умру с этой болью в груди, но теперь ты здесь. Прости. За всё. Прости за страх. Прости за гордость. Прости, что позволила себе думать, что ты сможешь быть счастливой без меня."              Сердце в груди било слабо, но настойчиво. А в сознании было только одно желание удержать это чувство. Зацепиться за него, сделать его якорем. Она чувствовала каждое прикосновение Йеджи. Каждую минуту её присутствия. Каждый миг молчания, который был громче слов.              Свет в палате был мягким, почти золотистым от солнца, пробивавшегося сквозь жалюзи. Он ложился полосами на белоснежное покрывало, на котором покоилась измождённая, но всё такая же упрямая женщина. Йеджи сидела рядом, чуть наклонившись вперёд, положив локти на край кровати. Губы Хван были прижаты друг к другу, подбородок дрожал, а в груди поднималась тяжёлая волна, которую она больше не могла сдерживать.              Она не сразу заметила это. Не сразу уловила тонкий изгиб. Но потом взгляд упал на уголки глаз Шин, едва сжавшиеся от тихой, упрямой усмешки, сквозь прозрачную защитную маску, и тогда Йеджи застыла, почти не дыша.              — Ты… улыбаешься? — голос сорвался, сломался на середине фразы. — После всего этого ты ещё ухитряешься…              Её лицо исказилось, и прежде, чем она успела закончить, слёзы уже стекали по щекам, медленно, капля за каплей, будто вытекали из самой души.              — Ты… ты идиотка, — прошептала она, не глядя в глаза, уткнувшись лбом в сжатые пальцы Рюджин. — Как ты могла? Как ты могла просто… закрыть меня собой? Что, если бы я не нашла тебя?.. Если бы ты умерла?..              Её голос поднимался, дрожал, рвался. Она срывалась. Первый раз за всё это время позволила себе быть не сильной, не сдержанной, не холодной. Просто девушкой, которая чуть не потеряла любовь всей своей жизни.              — Я не… — её голос стал хриплым, натянутым от эмоций. — Это не я рассказала прессе. Не я. Я бы никогда не… — она резко вытерла глаза тыльной стороной ладони, тяжело выдохнула. — Я бы отдала всё, чтобы оградить тебя от этого.              И Рюджин смотрела на неё. Смотрела, не отводя глаз. Улыбка под маской чуть поблекла, сменилась чем-то глубже признательностью, пониманием, болью и любовью. Она не могла сейчас сказать всё, что хотела бы. Её горло ещё болело, голос был слишком слаб. Но ей не нужно было говорить Йеджи видела это в её взгляде. В этих тёплых, глубоко карих глазах, которые всегда смотрели только на неё с каким-то трогательным упорством, словно даже не рассматривали возможности другой жизни.              Дверь в палату отворилась почти бесшумно, но в тишине, окутавшей пространство, даже этот звук прозвучал как раскат грома. Юна вошла быстро, почти с рывком глаза красные, под ними тени, волосы собраны в небрежный хвост, а в руках пластиковый пакет с какими-то принадлежностями, которые она, судя по всему, схватила на ходу. Её шаги застучали по кафельному полу, и, едва взглянув на кровать, она замерла, словно весь воздух вышел из её лёгких разом.              — Ты... — выдохнула она, но голос тут же оборвался, и вместо него в глазах появилась влага. — Ты... чертова упрямая ведьма.              Она поставила пакет на тумбу и медленно подошла ближе, губы её дрожали, руки сжались в кулаки. Йеджи подняла на неё взгляд, удивлённый, но не пытающийся прерывать эту вспышку. Она знала Юна сдерживалась слишком долго. Слишком много боли, страха и бессилия она копила внутри всё это время.              — Как ты могла?! — сорвалось с Юны, и она нависла над кроватью, склонившись к Шин, не боясь ни трубок, ни аппаратов. — Ты хоть представляешь, что мы чувствовали, когда тебя доставили?! Ты хоть раз подумала, что у тебя остались люди, которые тебя любят?! Что у тебя есть я?! Есть Йеджи?! Что... — голос дрогнул, стала предательски дрожать нижняя губа, и она крепко зажмурилась.              — Ты всегда была чертовски героической. Всегда всё на себя. Всегда без слов, без объяснений. Но я не девочка уже, понимаешь?.. Я уже взрослая. Я хочу быть рядом. Поддерживать. Участвовать... Чёрт, Рюджин, — голос стал шепчущим, прерывистым, — я так скучала.              И она обняла её. Осторожно, чтобы не задеть ни одной трубки, не потревожить швы, но крепко, с силой, сжимая так, словно боялась, что это всё всё-таки сон, и та снова исчезнет. Опустилась на край кровати, прижав щеку к плечу старшей сестры, и прошептала почти неслышно:              — Я не знаю, как жить, когда ты вот так... лежишь, а я ничего не могу. Но ты здесь. И ты вернулась. И я не позволю тебе больше исчезать, слышишь?              Рюджин не ответила не могла. Но она повернула голову чуть ближе, и её пальцы, всё ещё ослабленные, чуть дрогнули будто хотели обнять в ответ. Её глаза, усталые, всё ещё полные боли, глядели на Юну с нежностью и извинением.              Дверь палаты приоткрылась вновь, и на этот раз в проеме возник силуэт врача. Высокий, в белом халате, с усталым, но внимательным взглядом он выглядел так, будто за последние дни не спал вовсе. В руках планшет с цифровыми показателями и медицинскими заметками, его пальцы привычно перелистывали страницы, прежде чем он наконец поднял глаза на двух девушек.              — Простите, мне нужно провести полное обследование. Это займёт какое-то время, — голос его был мягким, но в нём чувствовалась серьёзность. Он чуть склонил голову. — Мисс Хван, мисс Шин, пожалуйста, подождите в коридоре. Я вас сразу позову, как только закончу.              Йеджи нехотя кивнула. Но в словах врача было то, чего она не могла ослушаться. Она аккуратно наклонилась и оставила лёгкий поцелуй на лбу Рюджин, шепнув ей почти неслышно:              — Я за дверью. Совсем рядом.              Юна вышла первой, сжав плечо девушки в знак поддержки. Дверь за ними медленно закрылась, отрезая привычный гул аппаратуры и тот едва уловимый, но бесценный звук — ровное дыхание Рюджин.              Врач с медсестрой подошли к кровати. В первую очередь проверили реакцию на боль: лёгкое прикосновение к пальцам, затем надавливание на локтевой сгиб, область грудной клетки и живота. Электронные датчики сразу же зафиксировали отклик слабый, но устойчивый. После осмотр зрачков, они реагировали правильно, с задержкой, но без патологий. Врач облегчённо выдохнул.              — Продолжает восстанавливаться, — шепнул он медсестре. — Подготовьте УЗИ и мобильный ЭЭГ, мы проверим состояние внутренних органов и мозговую активность.              Они разложили всё аккуратно, отточенными, отрепетированными движениями. На грудь пациентки была уложена ультразвуковая насадка. Гель чуть холодил кожу. Экран ожил, показав биение сердца чуть слабое, но ритмичное. Переместились ниже печень, почки, селезёнка, лёгкие всё было в пределах допустимой нормы, несмотря на сильнейшую контузию и множественные ушибы.              Следующим этапом стало ЭЭГ. К голове Рюджин аккуратно прикрепили десятки крошечных электродов, закрепляя их специальной шапочкой. Волны медленно побежали по экрану, отображая мозговую активность.              — Нет очагов эпилепсии... нет кровоизлияния... реакция на внешний стимул стабильная, — комментировал врач больше себе, но и медсестра ловила каждый его взгляд.              После аппаратной диагностики начался ручной осмотр. Он проверил швы на бедре и боковой части живота следы оперативного вмешательства. Никаких признаков воспаления. Кожа тёплая, без покраснений. Пульс 87, давление 117 на 73. Он постоял молча несколько секунд, глядя на её лицо. Спокойное, как будто Рюджин просто спала. Но для него, хирурга, прошедшего вместе с ней этот путь, каждая мелочь была подтверждением она возвращалась. Медленно, но, верно.              Он снял перчатки, отложил планшет и направился к двери. Сердце стучало быстрее, чем обычно. Он знал, что сейчас ждут две души, чья жизнь буквально держится за ту, что лежит за этой дверью.              — Всё стабильно, — сказал он, когда Йеджи и Юна поднялись на ноги. — Она реагирует на раздражители, мозговая активность в норме. Мы наблюдаем положительную динамику. Если не будет осложнений, скоро начнём снимать аппараты поддержки один за другим.              Йеджи медленно кивнула, но по её глазам было видно её интересовал не только медицинский протокол. Ей нужно было знать, что Рюджин действительно вернётся. Не только телом, но и душой.              Врач мягко улыбнулся, поняв это без слов.              — Она сильная. И она борется. Думаю, вы дали ей то, ради чего она хочет.       Кофейня, в которую они зашли, была в паре кварталов от больницы. Небольшое, полутемное пространство с мягкими диванами у окон и приглушённым ароматом свежемолотого зерна казалось укрытием от всего, что происходило в реальности. Врач, прежде чем отпустить их, мягко, почти отечески посоветовал:              — Вам нужно немного передохнуть. Рюджин спит. Организму требуется покой, и, поверьте, вы ей не поможете, если сами обессилите. Пройдитесь, поешьте. Я вам позвоню, как только она проснётся.              Йеджи сначала хотела отказаться, но Юна, обняв её за плечи, тихо шепнула:              — Пойдём. Ты ведь ни крошки не ела с утра. Она в надёжных руках.              Пока они ждали заказ два простых тоста с авокадо и два латте, Юна молчала. Она не сразу решилась начать разговор, словно взвешивала слова. Йеджи смотрела в окно, следя за проходящими мимо людьми, будто надеялась разглядеть в их лицах ответы. Когда официант поставил перед ними чашки и скрылся за прилавком, Юна наконец заговорила:              — Я не просто сидела с тобой в больнице все эти дни, — её голос звучал сдержанно, но в нём проскальзывала тревога. — У меня оставались люди… свои. Мы продолжили копать, даже когда всё вроде бы успокоилось.              Йеджи повернулась к ней, не отрываясь слушая.              — Знаешь, что странно? — продолжила Юна, обводя край чашки пальцем. — После теракта в больнице не последовало ни одного требования. Ни одного звонка, ни записки, ни угроз, ни даже следов группы, которая якобы всё устроила. Всё исчезло как будто растворилось. А ведь такие атаки не происходят без причины.              Йеджи нахмурилась. Эти слова словно начали отрывками соединять в ней цепочку, которую она раньше не могла увидеть.              — Ты хочешь сказать… это не был теракт? — прошептала она.              — Это был спектакль, Йеджи. Очень жестокий и хорошо поставленный. Для того чтобы уничтожить Рюджин. Физически, морально… и юридически.              Йеджи покачала головой, потрясённая. Она попыталась связать услышанное с другими деталями. Мгновения растянулись, пока Юна не склонилась ближе и понизила голос:              — И это ещё не всё. Мои люди нашли наводку. Ты знаешь, почему Рюджин вообще попала в операционную к тому влиятельному человеку?              — Потому что она дежурила…              — Нет. — Юна резко перебила. — Она не должна была быть там в тот день. Операцию должен был вести совершенно другой хирург. Но утром в систему был внесён приказ, что именно Рюджин назначается оперировать. А спустя несколько часов пациент умирает. И всё это на фоне утечек в СМИ, в которых указывается именно она. Слишком чисто. Слишком точно. Понимаешь?              Йеджи побледнела. Кровь стучала в висках, будто весь организм отказывался принимать ту простую, страшную истину, которая медленно всплывала на поверхность.              — Её подставили. Хладнокровно. — Хван выдохнула, глядя в пустую чашку. — И сделали это так, чтобы даже мы сомневались.              Юна кивнула, пристально следя за ней. Она не улыбалась. Впервые за долгое время её глаза не были наполнены сарказмом или шутливостью — только боль и серьёзность.              — Этот "теракт" был отвлекающим манёвром. Он должен был отвлечь всех, сбить с толку, завершить план. И я боюсь, Йеджи, что, если мы не раскроем это как можно скорее… — она замолчала, не решаясь договорить.              — Мы её потеряем. Окончательно, — договорила за неё Йеджи, поднимаясь с места.              Йеджи шла рядом с Юной, но теперь будто немного отстранённо, словно её разум снова вернулся в тот момент в ту операционную, где сердце шло на секунды, а рука Рюджин, всегда уверенная, вдруг дрогнула. В груди стало тяжело, словно холодное сомнение поселилось где-то под рёбрами, и, не выдержав, она остановилась прямо на тротуаре.              — Юна, — тихо, почти испуганно выдохнула она. — Но… я ведь сама это видела.              Юна обернулась, нахмурившись.              — Что именно?              Йеджи отвела взгляд, будто боялась признаться даже себе.              — Её рука, — прошептала она, прикладывая ладонь к груди. — Она дрогнула. На секунду, но… это был не сбой системы, не что-то внешнее. Это была она. Я… я была там, помнишь? Я стояла у монитора и… я видела, как она посмотрела на меня, а потом рука пошла не туда. Это не могли подстроить.              Её голос сорвался, и в следующую секунду она почувствовала, как внутри всё опустело. Впервые с самого начала кошмара Йеджи позволила себе поверить, что, возможно, вина Рюджин была… настоящей. И это чувство, это разрывающее сердце осознание, оказалось хуже любого обвинения извне.              — Может… может, она правда не справилась, — выдохнула она, почти не веря собственным словам. — Может, это всё слишком сильно ударило по ней вся эта травля, давление, слухи… и в тот момент, когда она увидела меня в операционной, что-то в ней просто сломалось?              Юна молчала. Она внимательно смотрела на Хван, пытаясь прочесть в её взгляде не только страх, но и то, чего так боялась сама сомнение. Но потом мягко, почти ласково, она взяла её за руку.              — Ты правда веришь, что она бы допустила это сознательно? — спросила она, не отпуская. — Что Шин Рюджин, которая всегда готова сдохнуть, но сделать всё идеально, вдруг бы просто… упустила момент?              Йеджи покачала головой, в её глазах блестели слёзы.              — Нет. Я не верю, что она сделала это специально. Но я боюсь, что она больше не может доверять себе. И я боюсь, что если это правда… — она прижала руку к губам, чтобы заглушить подступающее рыдание, — …то она никогда себе этого не простит.              — Именно поэтому мы должны узнать правду, — серьёзно сказала Юна. — Не для того, чтобы оправдать её, если она виновата, а чтобы не позволить другим исказить реальность. Если это был сбой, физический или эмоциональный значит, мы должны быть первыми, кто об этом скажет. А если это была подстава… значит, мы обязаны вытащить её из этой ловушки.              Хван глубоко вздохнула, борясь с собой, со своими чувствами, с теми тенями, что вновь начали тянуться к её сердцу.              — Я люблю её, Юна. Даже если она действительно ошиблась я не уйду. Но… я должна знать. Не как врач. Не как свидетель. Как человек, который остался рядом.              Юна молча сжала её плечо и кивнула.              — Тогда завтра мы начнём копать. Глубже. До самых корней. И если придётся взорвём эту систему к чертям.              Коридор больницы был всё тем же стерильным, тускло освещённым, с еле слышным гулом вентиляции и глухими шагами медсестёр вдалеке. Йеджи и Юна шли молча, но в этом молчании было нечто большее, чем тишина. Оно было плотным, насыщенным эмоциями, ожиданием, тревогой и, пожалуй, каплей надежды. Шаги гулко отдавались под сводами, и с каждым метром они приближались к палате, где их ждала та, ради которой перевернулся весь их привычный мир.              Юна вдруг остановилась прямо перед дверью, и Йеджи обернулась к ней, немного удивлённая.              — Что-то случилось? — спросила она, слегка нахмурив брови.              Юна молча смотрела на неё. В глазах, обычно блестящих от живости и саркастичных замечаний, была непоколебимая серьёзность. Она не спешила отвечать, словно взвешивала каждое слово, и наконец, сдержанно, но твёрдо заговорила:              — Я скажу это только раз, — произнесла она, опустив взгляд на руки, а затем снова подняв глаза на Йеджи. — Если вы двое не поженитесь… если вы не скажете друг другу эти слова вслух, перед всеми, не поклянетесь быть вместе я не прощу. Ни тебя, ни её.              Йеджи застыла. Грудь будто сжалась от удивления и тепла одновременно. Она смотрела на Юну, на эту вечно упрямую, прямолинейную младшую сестру, которая почти потеряла всё, но осталась стойкой, и сейчас отдала всю веру, всю силу, вложила всё в это признание. В поддержку.              — Я не шучу, — продолжила Юна, уже тише, но всё так же твёрдо. — Я видела, как вы обе страдали. Как вы обе пытались убежать, прятались за своими страхами, гордостью, обязанностями. Я устала смотреть, как те, кого я люблю, рушат себя. — Она перевела дыхание. — Я хочу видеть, как вы выбираете друг друга. Осознанно. С любовью. Навсегда.              Йеджи не знала, что сказать. В горле встал ком, а глаза наполнились слезами — не от боли, а от трепетной благодарности. Юна видела их. И знала. И верила.              — Ты… правда хочешь этого? — прошептала Йеджи, слабо улыбнувшись сквозь слёзы.              — Я хочу, чтобы у неё был кто-то, кто всегда будет рядом. Кто не испугается трудностей. Кто возьмёт её руку и больше не отпустит. — Юна подошла ближе и коснулась плеча Йеджи. — И если этот кто-то ты… тогда докажи это. Стань для неё семьёй. Не тайной, не воспоминанием. А будущим.              Тепло этих слов накрыло Хван, как нежное покрывало. Она кивнула, не доверяя своему голосу. Но в её сердце уже прозвучал тихий, но ясный ответ: да, я буду рядом. Я поклянусь. И сделаю всё, чтобы она знала любовь никуда не ушла. Юна улыбнулась, позволив себе на мгновение снова быть просто младшей сестрой, и, взяв Йеджи под руку, вместе с ней толкнула дверь в палату. Шаг навстречу новому дню. Навстречу Рюджин. И, возможно, навстречу вечному «да».              Последующие дни потянулись с особой тишиной и настороженной мягкостью. Мир будто стал немного медленнее, как будто даже сама реальность решила дать передышку трём уставшим сердцам.              Юна, как и обещала, не теряла ни минуты. Пока Йеджи всё своё внимание сосредоточила на восстановлении Рюджин, Юна погрузилась с головой в расследование. Её ноутбук практически не закрывался страницы, отчёты, доступы, обращения к частным специалистам и бывшим коллегам отца. Девушка шаг за шагом собирала разбросанные части головоломки, методично вычёркивая ложные пути. И чем глубже она копала, тем яснее становилось всё, что произошло с Рюджин, не было цепью несчастных случайностей. Это было искусно разыгранное представление с единственной целью: уничтожить не просто репутацию Шин Рюджин, а её судьбу, жизнь, всё, к чему она шла годами.              Но в это время, в белых стенах палаты, разворачивалась другая, не менее важная борьба.              Рюджин всё ещё оставалась слабой, но улучшения были. Каждый день её дыхание становилось чуть глубже, каждое движение немного увереннее. Тело, измождённое операцией, теряло следы травмы медленно, как будто не до конца верило, что уже в безопасности.              Порой она просыпалась в тревоге в поту, со сжатыми пальцами, ища в темноте что-то, кого-то. Но стоило девушке быть рядом, стоило ей сжать руку или прошептать: «Я здесь», как дыхание Рюджин успокаивалось. Она замирала, будто проверяя, не сон ли это, а потом медленно позволяла себе расслабиться. Линия ЭКГ в эти моменты становилась ровнее. Йеджи стала её якорем.              Временами Шин чувствовала слабую пульсацию боли в шее и плечах следствие тяжелого кровоизлияния и мышечных повреждений. Когда переворачивалась, тело отзывалось режущей тягой, но она молчала. Даже сквозь боль Рюджин училась наблюдать: за тем, как Йеджи поправляет простынь, как прикусывает губу, когда читает сообщения. За тем, как Юна тихо заходит в палату, делает вид, что просто проверяет, но всегда задерживает взгляд на ней чуть дольше обычного.              Сама Рюджин чувствовала себя... хрупкой, возможно, впервые за всю жизнь. Её сила, её независимость, за которую она цеплялась с юности, треснула в тот момент, когда потолок начал рушиться. Сны напоминали об этом снова и снова вспышка света, вес тела над чужим, хрип, а потом пустота. И во всём этом чувство неизбывной вины. Не потому, что она спасла. А потому, что она оставила Йеджи в мире, где та могла бы снова остаться одна.              И всё же, в каждом прикосновении Йеджи, в каждом её взгляде, полном тихой любви и боли, Рюджин ощущала, как кусочки её души начинают медленно соединяться. Не так, как раньше не крепостью, не бронёй. А чем-то новым. Мягким. Настоящим.              Она пыталась говорить больше, но голос всё ещё был слабым. Йеджи носила ей тёплую воду с мёдом, учила дышать глубже, читала ей вслух. Иногда даже просто сидела и смотрела на неё, а Рюджин молчала, ловя каждый звук её голоса, словно собирала его в копилку памяти, чтобы больше никогда не терять.              Каждый вечер Хван аккуратно поправляла подушку, нежно проводила рукой по лбу и улыбалась, хотя глаза её всё ещё блестели от слёз, которых она не позволяла себе при Рюджин.              Так прошло почти две недели с момента, как Рюджин впервые открыла глаза после долгого сна. Дни текли в мерном, но тёплом ритме: физиотерапевты приходили каждое утро, массажируя затёкшие мышцы, обучая телу Шин заново двигаться без боли. Первые шаги были тяжёлыми напряжённые, сдержанные, и сама Рюджин поначалу не верила, что ноги действительно слушаются. Но уже к концу недели она уверенно держалась за опору, а потом и вовсе научилась обходиться без помощи.              Вот только Йеджи об этом не знала.              Хван продолжала заботиться с такой одержимостью, с таким трепетом, что Рюджин… не хотела рушить это хрупкое ощущение нужности. Она молчала, наблюдала, как та поправляет подушку, подносит воду, читает новости вслух и всегда, перед сном, скользит взглядом по её лицу как бы убеждаясь: «Ты со мной. Я вижу тебя».              Утро началось как обычно. Теплый свет солнца пробивался сквозь неплотно прикрытые шторы, ложась янтарными полосами на белоснежные простыни и деревянную мебель палаты. Йеджи стояла у изголовья, поправляя плед на ногах Рюджин, тщательно расправляя уголки. На её лице было то самое выражение упрямой сосредоточенности, от которого у Шин всегда замирало сердце.              Только на этот раз всё было иначе.              Тёплые руки вдруг почувствовали чей-то лёгкий, но крепкий захват сзади. Йеджи резко выпрямилась, а потом, прежде чем успела обернуться, ощутила, как чьи-то холодные, почти ледяные пальцы медленно скользнули под её свитер, к голой коже. От прикосновения она вздрогнула это было неожиданно и непривычно остро. Холодный воздух палаты смешался с внезапным жаром, пронзившим её изнутри.              — Шин… — прошептала она, замирая. Сердце ударило сильнее.              — Ага, — услышался хриплый, но игривый шёпот у самого уха. — Вот и попалась.              Девушка медленно повернула голову, и их взгляды встретились. Уголки губ Шин дрожали от едва сдерживаемой улыбки. Её лицо было ещё немного бледным, губы суховаты, но в глазах в этих бесконечно глубоких, потемневших от пережитого глазах горела та самая искра жизни, той самой прежней Шин Рюджин, которую Хван так боялась потерять.              — Ты… ты же не должна вставать, — прошептала она, будто боясь, что, если скажет громче, Рюджин снова исчезнет.              — Я уже хожу несколько дней, — призналась Шин, и пальцы на животе Йеджи дрогнули, очерчивая тонкую линию под рёбрами. — Просто ты так сладко заботишься обо мне… что я решила немного воспользоваться ситуацией.              Йеджи ахнула, но не оттолкнула. Напротив, тело предательски отозвалось, спина выгнулась под её руками, дыхание участилось. Холод пальцев сменился теплом, когда Шин провела рукой выше по гладкой коже, по линии талии, прижимаясь всем телом, несмотря на усталость.              — Ты ужасна, — шепнула Йеджи, запинаясь.              — А ты прекрасна. И моя, — прошептала Рюджин в ответ и тихо, почти невесомо коснулась губами её шеи. Это было не про страсть. Это было про доказательство. Про жизнь. Про то, что она всё ещё здесь. Что может чувствовать. Что может любить.              Йеджи дрожала, не от холода. От той нежности, с которой Рюджин будто переписывала на её коже обещания, что всё будет хорошо.              Рюджин всё ещё обнимала со спины, её руки дрожали от усилий тело ещё не оправилось полностью, но желание быть ближе, чувствовать настоящую, живую, родную Йеджи рядом, было сильнее любой слабости. Пальцы скользнули чуть выше, едва коснувшись края свитера, который Йеджи носила весь день. Шин уткнулась в изгиб шеи девушки, и губы её коснулись кожи сначала осторожно, словно спрашивая разрешения, а потом жаднее, глубже, будто впитывая каждую каплю тепла.              — Рю… подожди… — прошептала Хван, застывая в её объятиях. Она не ожидала такого не здесь, не сейчас, когда всё ещё хрупко, когда внутри столько боли и неуверенности. Но в голосе не было настоящего протеста, только растерянность.              Шин всё слышала. Но не остановилась. Её дыхание было горячим, и оно обжигало, как нежность, накопленная за эти недели страхи, сожаления, тоска, одиночество. Всё это Рюджин вложила в свои прикосновения. Её пальцы осторожно дотянулись до подола свитера и, поймав момент, потянули ткань вверх. Йеджи вздрогнула, когда свитер был легко снят, оставив её в одном лишь тонком лифе, в утреннем свете, затаившей дыхание.              — Прости, — прошептала Рюджин, прижимаясь лбом к её спине. — Я… просто не могу иначе. Я жива, Йеджи. И ты всё, что я чувствую сейчас. Всё, чего я боялась не успеть.              Йеджи стояла тихо, чувствуя, как сердце стучит так громко, что, казалось, дрожит воздух. Словно бы не от холода она покрылась мурашками, а от того, с какой бережной жаждой Рюджин сейчас была рядом. Это был не просто импульс страсти. Это было возвращение к жизни той, где есть любовь, тепло, желание быть рядом. Не потому, что больно, потому что снова возможно.              Йеджи аккуратно взяла руку и прижала к своей груди, туда, где билось её сердце. Их взгляды встретились. В них не было больше слов. Только понимание. Только «мы».              Рюджин прижалась к спине, дыхание её всё ещё было чуть прерывистым, и тело казалось вымотанным от восстановлений и эмоций. Но всё внутри неё горело от желания почувствовать, что она по-прежнему здесь, что мир не разрушился, пока она была в отключке. Что любовь, которую она почти потеряла, всё ещё рядом.              Йеджи чувствовала каждое прикосновение Шин. И на этот раз в ней что-то дрогнуло. Как будто за эти недели страх за Рюджин, боль, сдерживаемая нежность и забота, копившаяся в ней, наконец-то перешла грань. Она мягко отстранилась от объятий и повернулась, встретившись с удивлённым взглядом Шин.              — Ляг, — прошептала Хван тихо, но твёрдо.              Рюджин моргнула, не сразу поняв, что происходит, но всё же послушно села на кровать, а затем улеглась на подушки, смотря снизу вверх на Йеджи. Та сняла свитер полностью и, не отводя взгляда, медленно опустилась на край кровати, над телом Рюджин, касаясь её чуть подрагивающими руками.              — Ты слишком быстро начала, — прошептала она, проводя пальцами по щеке Шин, — но в этот раз… я не дам тебе всё решить самой.              В её голосе не было ни тени злости только спокойная, взрослая решимость. Сила, которую Рюджин привыкла видеть в других теперь она исходила от Хван.              Девушка склонилась к её губам и коснулась их медленно, чуть задерживаясь, как будто в первый раз. Поцелуй был мягким, глубоким, сдержанным, но только снаружи. Внутри буря. И Рюджин почувствовала, как Хван, будто зная все трещины в её броне, раз за разом проникает глубже, сильнее, смелее. Одна ладонь Хван легла на бедро Рюджин, чуть сжалась с такой деликатной властью, от которой у Шин закружилась голова.              Рюджин приоткрыла губы, чтобы что-то сказать, но Йеджи лишь накрыла их своими, заставив замолчать. А потом прошептала у самого уха:              — Сегодня ты просто моя. Никаких оправданий. Никаких «прости». Ты дышишь, и я не позволю тебе снова от меня ускользнуть.              Её губы опустились ниже, шею прошёл трепет. Рюджин впервые за долгое время почувствовала себя абсолютно слабой, но в безопасности. Ничего не нужно было контролировать. Только быть.              Она закрыла глаза, отдаваясь ей полностью.              Хван склонилась над ней, ловя дыхание, тёплое и немного сбивчивое, почти сливаясь с ним. Рюджин лежала с полуопущенными ресницами, а взгляд её горел чем-то почти безумным смесью облегчения, желания и долгой тоски, которую она больше не собиралась прятать. Ткань больничной рубашки уже была спущена с плеч, и под пальцами открывались шрамы ровные линии, следы боли, оставленные тем временем, когда она могла потерять её. Каждый изгиб, каждый след казались ей священными. Она наклонялась всё ниже, прикасалась губами к ним осторожно, благоговейно, будто бы выдыхая с каждым поцелуем свои мольбы, свои обещания.              Рюджин сжала простыню пальцами, не сдержав дрожащего, прерывистого выдоха. Йеджи подняла голову, её голос был низким, чуть хриплым от чувств:              — Потише… Не надо, чтобы слышали… — и её губы вновь вернулись на кожу Шин, будто извиняясь за каждую секунду, в которую не была рядом.              Рюджин приподнялась, потянулась к ней но Йеджи мягко, но уверенно прижала её обратно, одной рукой обнимая за талию, другой зарываясь в волосы. Это она теперь контролировала темп. Это она теперь оберегала.              — Теперь моя очередь… — прошептала она, и её губы, горячие и мягкие, вновь нашли шею Рюджин, а пальцы уже скользнули по её бокам, осторожно, но настойчиво.              Тело Рюджин будто воспламенялось от каждого прикосновения и даже несмотря на остаточную слабость, она тянулась к Йеджи, будто к спасению. Только теперь она позволяла себе чувствовать всё. Девушка действовала мягко, но точно. Она знала, где прикасаться, как целовать, чтобы вызывать у Шин дрожь от простого дыхания. Всё, что между ними копилось месяцами страх, потеря, любовь, теперь находило свой выход в этих движениях, в этом безмолвном признании.              Женщина застонала тихо, но Хван услышала этот звук, как гром. Она отстранилась на мгновение, заглянула Рюджин в глаза в них плескалось доверие, смешанное с нетерпением. И это было ей как разрешение. Йеджи опустилась ниже, скользнула губами по ключице, спускаясь к груди. Через тонкую ткань рубашки она чувствовала учащенное сердцебиение. Она нежно прикоснулась губами к соску, сквозь ткань дразня его, вытягивая, пока Рюджин не выгнулась в спине, издав сдавленный стон.       Йеджи расстегнула пуговицы рубашки, открывая вид на грудь. Кожа была бледной, чувствительной, и она не удержалась, провела языком по одному соску, потом по второму. Рюджин задыхалась от удовольствия, ее пальцы впились в плечи. Ответом на эти действия был поцелуй, глубоким, страстным, в котором смешалось всё, что они пережили. Она углубила его, позволяя языкам сплестись в танце, пока воздух не закончился в легких.              Девушка отстранилась, ее глаза горели нежностью. Она опустилась ниже, ее губы коснулись живота, нежно целуя каждый изгиб. Рюджин затрепетала под ее прикосновениями, чувствуя, как внизу живота начинает зарождаться сладкая истома. Йеджи медленно спускалась ниже, ее пальцы ловко расстегивали пуговицы брюк. Она стянула ткань, обнажая бедра. Кожа Рюджин была нежной и чувствительной, и она не могла удержаться, чтобы не коснуться ее губами.              Йеджи подняла взгляд, ища одобрения в глазах Рюджин. Она увидела там лишь доверие и желание, и это подстегнуло ее смелость. Хван медленно, словно пробуя, провела языком по внутренней стороне бедра, заставляя ту вздрогнуть. Она почувствовала, как тело под ней напряглось, готовясь к большему. Девушка продолжила свой путь, поднимаясь выше, ее дыхание становилось все более жарким, опаляя нежную кожу. Она нежно поцеловала линию бикини, вызывая у Рюджин стон, полный предвкушения.       Затем отстранилась на мгновение, взяла в руки бедра Рюджин, поднимая их немного вверх, предоставляя себе лучший доступ. Она припала губами к сокровенному месту, и в этот момент время словно остановилось.              Рюджин замычала громче, ее тело выгнулось дугой. Она почувствовала, как волна жара прокатилась по ней, как все ее существо сосредоточилось в одной точке. Йеджи умело ласкала ее, ее язык танцевал на клиторе, то нежно дразня, то надавливая сильнее. Женщина чувствовала, как накатывает первая волна оргазма, она была сильной, но Хван не останавливалась.       Она продолжала ласкать, играя с ее чувствительностью, пока та не стала умолять о пощаде. Но Йеджи не собиралась останавливаться. Она хотела подарить Рюджин все удовольствие, на которое была способна. Она чувствовала, как тело дрожит, как ее пальцы впиваются в простыню. Она знала, что та близка к пику.              И вот, когда напряжение достигло предела, Рюджин взорвалась. Ее тело сотрясалось от мощных волн оргазма, она кричала, не в силах сдержать себя. Йеджи продолжала ласкать ее, поддерживая этот поток удовольствия. Она чувствовала, как тело расслабляется, как она обмякает под ее прикосновениями.              Из коридора раздались едва различимые шаги. Сперва просто глухой ритм подошв о кафель, будто отдалённое эхо чьей-то спешки. Йеджи резко оторвалась от Рюджин, на которой ещё горели алые следы её губ. Сердце застучало быстрее, и она, мгновенно отпрянув, выпрямилась, оглядывая раскиданную одежду и смятые простыни.              — Чёрт… — выдохнула она тихо и сдержанно засмеялась, уткнувшись лбом в плечо Рюджин, которая всё ещё лежала в полупрозрачной тишине, слегка ошарашенная.              — Я не могу двигаться так быстро, — пробормотала Рюджин, хрипло смеясь, и, схватившись за край кровати, попыталась приподняться. Тело откликалось медленно, с осторожной болью. Она едва не потеряла равновесие, и тут же сильные руки Хван подхватили её под спину.              — Так и знала, что ты скажешь это, — с улыбкой прошептала Йеджи, легко целуя Рюджин в висок. — Потерпи. Я сама.              Не давая ей спорить, Йеджи бережно натянула на Шин тонкую рубашку, помогла застегнуть пуговицы, ловко подняла сбившиеся простыни, заправила их одной рукой. Она даже успела пригладить волосы Рюджин, всё с той же напускной серьёзностью, которую Шин видела у неё лишь в самых напряжённых операционных.              — Напоминает нашу первую встречу, — пробормотала Рюджин с тихим смешком. — Только тогда ты меня ещё ненавидела.              — Я никогда не ненавидела, — Йеджи наклонилась к ней, — я боялась. Это разные вещи.              Именно в этот момент, когда обе замолчали, в дверь постучали и она тут же открылась. Вошёл врач, аккуратно захлопнув за собой створку и, подняв взгляд, замер на секунду, будто почувствовал напряжение в воздухе. Затем, легко улыбнувшись, кивнул:              — Извините, если прервал. У меня хорошие новости. Шин Рюджин, по всем результатам обследований стабильное состояние, динамика положительная, следов осложнений нет. Мы подготовили документы, и если вы чувствуете себя достаточно уверенно… Вас можно выписывать уже сегодня, прямо после обеда.              В этот момент девушки переглянулись. У Шин в глазах мелькнуло удивление как будто она ещё не до конца верила, что может снова выйти на улицу, снова стать собой. А у Йеджи облегчение и тёплая, очень тихая радость.              — Это… неожиданно, — прошептала Рюджин, глядя на врача, а потом на свою спутницу.              — Но этого мы ждали, — твёрдо сказала Йеджи и сжала ладонь в своей. — Мы готовы.              Врач ещё немного поговорил, передал папку с документами, пожелал скорейшего восстановления и удалился, оставив после себя ощущение почти нереального поворота. Комната на секунду снова погрузилась в тишину. Рюджин провела рукой по вороту рубашки, мягко вздохнула и, чуть сжав пальцы Йеджи, прошептала:              — Ты ведь не оставишь меня одну?              Хван тихо улыбнулась, глядя ей в глаза:              — Я останусь, Шин. На каждом шагу.              Юна сидела у себя в кабинете, сгорбившись над ноутбуком, в полутёмной комнате, где единственным источником света был монитор, на котором медленно обновлялись строки. На экране документы, старые сканы контрактов, выписки из архивов и зашифрованные сообщения, расшифровкой которых она занималась вручную, час за часом, день за днём. В наушниках шуршали короткие аудиозаписи старые звонки, голосовые сообщения, перехваты. Всё, что удавалось собрать по ниточкам за прошедшие дни.              У неё уже болела шея, глаза устали от тусклого свечения экрана, но именно в этот момент ей открылось то, что раньше ускользало от внимания. Она резко выпрямилась, задержав дыхание как будто сердце на миг перестало биться. Один документ. Всего одна строчка, связанная с финансированием клиники, в которой работала Рюджин, и её владельцем оказывался не кто иной, как фонд, косвенно подчинённый старшей ветви семьи Хван.              Юна несколько раз перечитала то, что видела. Проверила на другом источнике. Затем на третьем. Сопоставила даты, суммы, внутренние переводы. Всё начинало сходиться. Именно через этот фонд проводилось финансирование того оборудования, которое, как позже выяснилось, могло быть намеренно настроено на сбой. А значит, операция, во время которой погиб влиятельный политик, была заранее спланированной и деньги, использованные для внедрения нужных компонентов, проходили через этот фонд.              Она откинулась на спинку кресла, вжав пальцы в виски, словно пытаясь сдержать волны тревоги, накатывающей всё сильнее. Всё указывало на то, что кто-то из семьи Хван мог быть вовлечён в заговор. Но кто? Родители Йеджи? Отдалённые родственники, желающие сместить нынешних лидеров? Или… что-то ещё более сложное и запутанное?              Юна не спешила делать выводы.              Внутри всё горело от желания рассказать всё Йеджи, но что-то в ней останавливало. Слишком многое было неясно, слишком много могло рухнуть в один момент. Она знала, как дорога этой девушке Рюджин. И если всё окажется правдой если к этому действительно причастны люди, носившие фамилию Хван тогда вся их любовь окажется в эпицентре куда большего урагана.              Юна закрыла ноутбук. Руки дрожали. Она стиснула пальцы, медленно выдохнула и прошептала в пустоту:              — Ещё нет. Я должна узнать больше… прежде чем сказать ей.              За окном медленно вставал вечер. В тени сгущающегося неба зреет правда, способная разорвать на части не только одну судьбу, но и десятилетиями сложенную систему лояльности, власти и молчания.              Телефон завибрировал на краю стола, словно возвращая Юну обратно в реальность ту, где не было схем, предательств и тени фамилии Хван. Она оторвалась от своих мыслей и посмотрела на экран. Там высветилось имя, которое пробудило в груди совсем другие эмоции теплые, человеческие. Шин Рюджин.              Юна мгновенно сняла трубку, даже не успев как следует осознать, как быстро поднесла телефон к уху.              — Алло?              — Юна… — голос Рюджин звучал неожиданно бодро, с легкой хрипотцой, которая всё ещё оставалась после восстановительного периода. — Ты где пропала? Мы уже накрываем стол. Если не приедешь, всё остынет, а Йеджи уже начала ругаться, что ты «снова задержалась с этими делами».              Юна засмеялась искренне, с облегчением. Смех, как тёплая вода, смыл с неё на секунду всё напряжение.              — Еду, еду. Уговорили, — мягко ответила она, прислоняя лоб к краю стола, будто это помогало ей зацепиться за реальность, где всё по-настоящему живо, просто и тепло. — Скажи Йеджи, что я заодно забегу за её любимым морковным пирогом. Чтобы не злилась.              — Уже сказала, — хмыкнула Рюджин. — Она улыбается, но делает вид, что недовольна. Знаешь её.              Юна только кивнула, хотя Рюджин этого не видела.              — Спасибо, что позвонила, — тихо сказала она.              — Ага. Мы тебя ждём. И не тормози на поворотах, — и Рюджин отключилась.              Экран потух. Юна на мгновение прикрыла глаза. Где-то внутри что-то оттаяло. Всё было по-прежнему сложно, слишком тонко и опасно, но... в этот момент она позволила себе слабость. Позволила не говорить ничего. Потому что в голосе Рюджин, в её заботе и в звуке домашней суеты на заднем фоне не было места тайне. И Юна вдруг поняла: она никогда не слышала, чтобы Йеджи говорила о своей семье. Ни одного тёплого слова, ни даже раздражённого. Будто они просто… отсутствовали в её мире.              И именно в этом молчании, как в зеркале, Юна начала понимать: возможно, Йеджи и сама давно чувствовала, что с её семьёй что-то не так. Или старалась дистанцироваться.              "Но, если она не знала, — подумала Юна, надевая куртку, — значит, я не имею права ронять этот груз ей на плечи. Не сейчас."              На улице было прохладно. Юна шла быстрым шагом к машине, чувствуя, как туман напряжения слегка рассеивается. Сегодня она выберет тепло. Сегодня она выберет тихий ужин, слабый свет лампы на кухне и чужие шутки, от которых смех живёт чуть дольше. А завтра… завтра она снова вернётся к файлам и распечаткам.              Но только не сегодня.