Большая реальность

      Он проносится над головами школьников, заглядывая в каждый угол и пугая заснувших пауков. Он, именуемый «звонком на урок». Страшная сила звонка заключается в способности останавливать время. Как иначе объяснить, что школа, переливающаяся голосами всех тональностей, вдруг замирает? И потом — стрелки часов бешено крутятся, догоняя секунды, а с ними — весь мир. Повара, понимая, что опаздывают к обеду, в спешке пересаливают суп. Учителя бросают окурки и торопятся — бесшумно или стуча каблуками — отругать детей за опоздание, хотя сами не успевают. Ученики же с лошадиным топотом мчатся по коридорам, юркая каждый в свою норку-класс. Галоп сотрясает стены, паутины подскакивают, и их хозяева жмутся к стене. Бедные пауки!       Ему, жалеющему пауков, хорошо известны тайны звонка. Он слушает с затаённым дыханием, как по сигналу меняется школа. Там, внутри, являясь частью системы, чужую магию различить непросто. Он прислушивается — его толкают сверстники, он прячется — его находят учителя. Так что единственным местом для чудес стала мусорная свалка за школой.       Уловить частички волшебства можно только с закрытыми глазами. Моно никак это не объясняет и ни с чем не связывает, просто чувствует. Потому и сейчас лежит на мусорных мешках с опущенными ресницами, а как только звуки стихают, разлепляет веки. Со вздохом продирает усталые глаза и пялится в серое безоблачное небо.       Вообще, звонок — не единственная магическая вещь, которую Моно знает. Существует масса других, о которых не принято говорить вслух, иначе есть риск схлопотать проклятие. Например, зеркало. Оно искажает, выворачивает душу наизнанку. Показывает настоящего. Моно избегает встречаться взглядом со своим отражением. Будучи таким же потусторонним существом, их связь всколыхнёт нежелательных персон, и дом сгорит дотла в адском пламени.       Темнота. Почему, спрашивается, люди боятся опустившихся не землю сумерек? Просто их страх уже спланирован «нездешними».       Больница. Особенно пустая. Лес, чьи ветви скручиваются, рисуя лица повешенных.       А ещё телевизор. Рассадник лени и скудоумия, чья тень разрастается, накрывая страну.       Моно кривит рот в горькой усмешке. Все знают вредные свойства телевизора, но продолжают смотреть, как о них вещают с экрана. Потому-то эти «все» и прокляты. Нельзя ни с кем делиться знаниями о чужой магии, а о чёрной — тем более. Вещи обидчивы. Обычным вещам достаточно ударить по мизинцу, но чудесные мстят куда опаснее.       Пока люди, прилипшие к экрану, глухи к воплям чайника, ведущие изводят себя вечными сомнениями. Телевизор перемалывает зрителей в пепле их невнимательности, а ведущие гниют в пыли рейтингов, ведь у мёртвых нет глаз для просмотра. Такова плата за раскрытие тайн. Страдают все, кто знает слишком много. Все, кроме гнилой верхушки телевизионной иерархии, кому чёрная магия кланяется в ноги. Во главе же — генеральный директор. Его отец…       Брови сползают на глаза домиком. Мысли бегут, как по антеннам, искрящиеся и бьющие облезлых воронов, в сторону телебашни. Все мысли Моно рано или поздно заканчиваются там, в кабинете отца. Залетают через открытое окно, сносят бумаги, и изумлённое лицо мужчины предстаёт так ярко, словно Моно стоит рядом.       Штаб-квартира отца располагается близь шпиля, впивающегося в небо. Моно легче думать, что отец и его мир заточены в телебашне. Может, это повлияло на его сны или это сны повлияли на него, но теперь Моно не представляет иначе. В кошмарах отец вырастает до размеров фонарного столба, неестественно тощий и старее, чем есть на самом деле. Это настоящий отец — таким он видит себя в зеркале, а Моно молчит об искажениях, помня о проклятии. И не смотрит в зеркало.       А виновата во всём девочка.       Годом ранее этот тощий брюзга и не вспомнил бы о дочери соперницы. Но когда Моно стал рассказывать о ней — той, что навещает сны — отца неожиданно озаботило существование девчонки.       Ходят слухи, что у него с владелицей подводного курорта был тайный роман, закончившийся плачевно из-за разных взглядов на жизнь. Вот они и поделили страну пополам, как дети песочницу, и своих отпрысков держат порознь.       Смешно, конечно. Люди скорее спишут на любовную драму, чем признают жажду власти. Хотя, судя по рассказам девочки, эти двое — капли одной лужи. Поэтому слухам верят охотнее.       Правда или нет, но отец нервничает. И в кошмарах сына искажает образ Шестой, уродует, безмолвно твердя: «Вот она настоящая». Отгораживает сына. Боится, что преемнику снесёт крышу от её красоты, и, кажется, он прав.       В глазах отца Моно — король на шахматной доске, соединительное звено в династической цепи, корень родового дерева. Чёрт, что угодно, только не девятилетний мальчик, которого готовят принять бразды правления. Он слишком мал для этой ноши. Ответственность сковывает, и только в кошмарах Моно обретает свободу. Сменяет маски, прячется от страхов, пропитавших здешний воздух. Но там, в НИГДЕ, он счастливее, даже когда дорогие ему люди оборачиваются монстрами. Одним из них стал Доктор.       Доктор работает хирургом в городской больнице и является давним союзником отца. Их договорённость вплетена в стены телевизорами. Пациенты его обожают. Как можно не любить пухлого, улыбчивого дядьку! Моно тоже любит, но после увиденного в кошмарах — чуточку меньше, и ему за это стыдно.       Однажды, пока Док разбирал кипы бумаг (это отец прислал результаты опытов?), Моно сидел на одном из ящиков. Он застенчиво ковырял носком ботинка (во сне я босой, может, и в настоящем так надо?) пол и рассказывал. Доктор, ненавидящий, когда его отвлекают от работы, слушал только из уважения (или страха?) к отцу мальчишки.       — Ты перемещался, как воздушный шарик. Цеплялся за дыры в потолке и чуть не задел меня пальцами, — он едва не сказал «нас», но решил больше не упоминать Шестую в разговорах с людьми отца. — Ты вырывал конечности у манекенов и приделывал им новые, представляешь?       — Представляю, — буркнул Доктор, не отрываясь от написанного. Тем самым подтверждая, что ничего он не представлял. — Ты уже рассказывал школьному психологу о своих снах?       Моно закатил глаза. Ха! Психолог… Загадочное существо, мнящее себя гуру человеческих чувств и эмоций. Ещё чудеснее магических вещей своей глупостью, которой верят.       — Рассказывал, — презрительно ответил он. — Она сказала, что мне нужно больше дышать свежим воздухом и посоветовала позвать отца на пикник, чтобы наладить с ним отношения.       — И что ж ты не последовал её совету? — фыркнул Док. — Посидели бы на клетчатом пледе в окружении букашек, подъедающих ваши сэндвичи. Ты бы хлопал отца по плечу, а он бы рыдал о неразделённой любви.       Моно представил и поморщился.       — Док, вот честно. Мой отец выглядит, как человек, который согласится на пикник?       Доктор промолчал.       — Вот и я о том же, — вздохнул Моно. — У него и на себя времени нет, какой там я? Он мне даже нотации о бизнесе не успевает читать.       А вот о девочке отец готов говорить часами — ранним утром, перед сном и особенно в выходные. Какая она страшная (глаза при этом бегают), глупая (понял это по её безразличному взгляду) и лицемерная (без комментариев). Скоро забудет, зачем и для чего, главное, чтобы Моно не влюбился до беспамятства.       — Тебе его не хватает, — констатировал Доктор и положил бумаги на стол. Он отъехал от стола на стуле-вертушке, а после внимательно посмотрел на мальчика. Взгляд профессионального хирурга будто бы ковырял под кожей, пытаясь добраться до глубин сознания. Моно поёжился и втянул голову в плечи. — Ты привык быть один, но тебе это не нравится.       — Да… не то что бы, — Моно неловко уставился в пол и покачался на ящике. — Но мне бы хотелось, чтобы у нас было больше общих тем. Как с тобой.       Во снах Моно живёт в детском доме. Сироты одиноки, и он чувствует себя среди них своим, хотя по-настоящему его никто не поймёт. Только Шестая…       — Но я ведь не твой отец, — Доктор сочувственно склонил голову. — И не смогу его заменить. Хотя, — язык провёл по губам, — было бы интересно попробовать.       Интересно попробовать…       Так он говорил во снах Моно о девочке с косичками. Он решил попробовать подкидывать ей ложки, чтобы узнать — чем это кончится?       Ободранные пальцы стирали кровь из носа. Скрежет ложки по полу. Перечёркнутые дни на стенах.       Снова эта треклятая камера?!       Да ни в жизнь, — мысленно вспылил Моно, — да ни в жизнь я не захочу, чтобы ты был моим отцом! Ты, садист, презирающий детей, ставящий опыты над отчаянными людьми, ты!..       Пока Моно задыхался от возмущения, Доктор с любопытством его разглядывал.       — Странный ты паренёк, ИМЯ, — сказал он сладковато-жалостливым тоном, которым сообщал родным о смерти (как так вышло?!). — Это всё, что ты хотел мне рассказать? Если да, то прошу на выход, — Доктор развернулся обратно к бумагам, — у меня куча дел.       Моно медленно поднял голову. Немигающий взор холодных отцовских глаз впился в спину Доктора.       — Ты погнался за нами по коридору, чтобы убить, — ровно произнёс он. — Мы заманили тебя в печь. Она предложила сжечь и погреться, но я решил оставить в живых. Для эксперимента.       Доктор выронил только поднятую ручку. Нахмурившись, он недобро оглянулся на Моно. Моно же, не обратив на это внимание, соскользнул с ящика и направился к выходу.       Вечером отец устроил ему взбучку, поэтому они не разговаривают с выходных. Вспоминая тот случай, теперь, валяясь на свалке, Моно чувствует себя виноватым. Ему сложно не злиться на Доктора. Ведь на месте девочки с косичками мог оказаться при удачном раскладе и сам Моно.       И всё же Доктор всегда слушает и не осуждает его. Наверное. Такой покладистый мужчина только из-за отца, а вот настоящий он, злой и жестокий, в кошмарах. Узнав правду, любит ли Моно на самом деле этого человека? Считает ли своим единственным, помимо девочки, другом?       На два окна выше возникает, пряча небо, голова учительницы. Голова кричит. Моно раздражённо закрывает глаза, пытаясь представить, что визги — песнь чаек над ЧРЕВОМ, домом Шестой во снах. Голова раскалывается, у него не получается. Придётся идти на урок.       Он с ленивым стоном поднимается с мешков, пропахший объедками школьных обедов. Отряхивается, но мусор всё равно липнет к штанам и плащу. Бросает это занятие и идёт, переступая через гниющие остатки, к сетчатым воротам. Если учительница так хочет видеть его на занятиях, то потерпит и богомерзкий запашок. Моно перелезает через дыру в сетке во двор школы. Вновь становится частью системы, слепой к магии звонков и всякого такого прочего.