Начало. Конец.

      Они победили, и Эонвэ, Герольд Манвэ, опустил свой меч, в тот день сразивший немало противников, и оглядел поле сражения. Враг всей Арды пал наконец окончательно, и майа ощутил от того странную неловкую радость, отмрачённую той болью, что чувствовал сейчас его Вала: тот навсегда сегодня брата потерял. Эонвэ невольно передёрнуло от пришедшей в голову мысли тревожной. Вокруг обращались в пепел слуги Моргота, а он, уже летя над полем боя, искал среди тысячи лет одно знакомое, пусть и изуродованное тьмою. И нашёл, к собственному облегчению.       Майрон стоял посреди обожжённого поля, воткнув в землю меч и опираясь на него обеими руками, и равнодушно оглядывал поле Последней битвы. Глаза его сияли раскалённым золотом, узкий зрачок неспешно скользил из одной стороны в другую, пока, наконец, взор его не остановился на приземлившемся рядом Эонвэ. — Ну вот и всё, — зачем-то произнёс последний, и на бескровных губах падшего майа вдруг появилась грустная улыбка, столь редкая подлинная эмоция испугала Геральда Манвэ куда больше, чем привычная ледяная отстранённость.       Майрон резким движением из земли меч выдернул, перехватывая тот поудобнее. Эонвэ на то только бровь вскинул, но тревожное предчувствие вдруг поселилось в груди его. А тот, кого когда-то прозвали Сауроном, всё с той же грустной улыбкой вдруг головой качнул. — Нет, Эонвэ, ещё не всё, — и сделал к нему шаг. — Видишь ли, зло ещё не уничтожено полностью, а пока сие не случится — не бывать уж новому, светлому миру. А почему ты помочь мне должен. Я думал о том просить Ауле, да ему, увы, не достанет духу. — А мне, думаешь, достанет? — спросил он глухо, уже зная, куда клонит его собеседник. — Майрон… — А тебе, брат мой, я просто не оставлю выбора.       И он атаковал с неожиданным для обычно слишком рассудительного себя напором, дерясь со всей страстью, присущей огненному духу, но обычно подавляемой железной волей, наслаждаясь звоном стали и самим боем, которому суждено было стать для него последним. Эонвэ вынужден был защищаться. И хотя в битвах на мечах равных ему средь других майар не было, он никак не ожидал, что следующий удар настигнет цель, как не ожидал и того, что Майрон вдруг «откроется». Сотворённвй из лучшей валинорской стали и зачарованный мастерами-Айнур, его меч легко пробил доспех оппонента (которого он себе не выбирал) войдя тому в грудь. А на лице существа, что он считал почти братом, мелькнула улыбка, с губ сорвалось едва слышное: «Прости». А затем дух его бессмертный вырвался наружу, сжигая смертную оболочку, и… рассеялся, исчез из обоих миров, словно бы его никогда и не было. В ту же секунду Глашатай Манвэ ощутил, как дрогнула под ногами земля, как заревел ветер и вспенились воды этого мира, прежде чем он сгорел в Негасимом пламени, из которого и был когда-то сотворён.       А Эонвэ с изумлением вдруг понял, что дождь полил только сейчас и что стекавшие по его щекам водные дорожки на самом деле были слезами. И оплакивал он вовсе не погибший мир, которому возродиться предстояло, а того, кто успел побывать ему и другом, и врагом, но навсегда остался ему братом.       Мир догорал в предсмертной своей агонии, души людей улетели куда-то за его пределы, но вот-вот должны были вернуться.       Яркая вспышка ознаменовала конец старому, а раздавшийся в вечном ничего мощный голос Вала Ауле — новое начало. Он вторил тому голосу, отметая свои переживания и своё горе, там им будет не место. Откуда-то издалека доносились, словно эхо, куда менее сильные, но по-своему прекрасные голоса смертных душ, различалось глубокое пение гномов. Время перестало существовать, поэтому он не смог бы сказать, сколько времени прошло, прежде чем к их хору присоединился ещё один, до боли знакомый глас, и не было в нём больше ни горести, ни сомнений, ни затаённой тьмы. Он пел о радости и о творении, и о радости творения, и о сущности бытия, пел о горах, камнях и металле, об огне, что грел и помогал создавать. Пел, вплетая свою мелодию в мелодию Ауле, дополняя ту, но не искажая, не противореча замыслу их Создателя. И Эонвэ снова смог почувствовать знакомую лёгкость, ощутить радость творения и единение со всеми, кто на этот раз участвовал в претворения замысла Творца в жизнь. И как только новый мир обрёл очертания, тише стали голоса учеников Великого кузнеца, и громче запели все остальные, привнося в Арду Исцелённую землю, воду и ветер.       Внезапно он ощутил позади присутствие другого майа (тел у них больше не было, да они и не требовались, теперь он был вновь способен ощущать не телом, но разумом и духом, всем своим естеством), и присутствие то горело ярким, чистым пламенем. В мыслях своих он почувствовал вдруг чужую, ничем не замутнённую радость, и не было в ней боле примеси горькой тьмы. И та же радость затопила вдруг и весь его бессмертный дух. А невозможный его незримый собеседник вдруг «нарисовал» в его голове образ чей-то яркой, счастливой улыбки.       Конец стал новым началом.