Благодарность

Инспектор Жавер всегда отличался прямым характером, который при всей прямоте отнюдь нельзя было назвать простым. Он не склонен был улыбаться, и часто выражение его лица оставалось спокойным, но сумрачным, что заставляло как преступников, так и подчинённых вздрагивать от страха. Пожалуй, даже невинные при одном его взгляде сразу начинали гадать, в какой момент оступились и что за этим грядёт. И только, пожалуй, мэр Мадлен знал другую сторону инспектора. Для всех в Монрейль-сюр-Мере мэр и инспектор были закадычными друзьями, что часто проводили свободное время вместе. Но совершенно никто не подозревал о существовании тайной стороны их жизней, в которой Жан Вальжан и Жавер были соединены глубоким и странным полновесным чувством и общим прошлым. И это самое чувство как будто позволяло Жану Вальжану не только представать перед Жавером без привычной маски, но и Жаверу становиться мягче, улыбаться чаще. Оставаясь наедине друг с другом, они открывали в себе и нежность, и страсть. Однако в тот день с самого утра всё шло не так. Жавер, едва пробудившись, оказался особенно невыносим и хмур. Он поднялся значительно раньше, чем они обычно просыпались вместе, отказался от совместного завтрака и отправился на службу так скоро, точно за ним гнались черти. Жан Вальжан не нашёл причины такому поведению, но заподозрил неладное. Однако в городе не возникало беспорядков, не слышали о беглых преступниках и не случилось пожара, что объяснило бы столь яростное стремление инспектора поскорее покинуть дом. Солнечная и ясная погода даже нищим подарила улыбки, и нельзя было упрекнуть небеса в том, что они скрылись за тучами, тем самым испортив настроение Жаверу. Жан Вальжан с нетерпением ожидал вечера, чтобы разгадать загадку, но Жавер уступил ему лишь в том, что написал записку: «Сегодня останусь у себя». Вальжану прекрасно известна была крохотная и тёмная казённая квартира, в которой проживал Жавер. При всём желании этот лишённый удобств уголок трудно было назвать привлекательным. И потому всякий раз, как Жавер хотел остаться там, у Вальжана были серьёзные причины обеспокоиться таким желанием. Обычно ответ крылся в службе, которую инспектор нёс с неизменной дотошностью, но сегодня как будто бы не произошло ничего ужасного. Неужели вновь всплыли старые долги?.. Жан Вальжан решил отправиться по тонущим в сумерках улицам, чтобы нанести визит инспектору, ведь разве мэр не может заглянуть в гости к своему старому другу? Вряд ли бы кто-то заподозрил в этом что-то дурное. А то, что господин мэр захватил с собой бутылку хорошего вина, это всего лишь в знак признательности и дружеского расположения. Однако стоило ему постучать, хоть Жавер и открыл дверь, в лице его не нашлось и проблеска радости. Хмуро смерив его взглядом, он не проронил ни слова. — Что случилось? — спросил Жан Вальжан, но Жавер только качнул головой, пропуская его в квартирку. В этой скромности не найти было даже второго стула, так что самому Жаверу пришлось сесть на застеленную серым одеялом постель, уступив единственный гостю. Жан Вальжан налил вина в две кружки, но когда протянул одну Жаверу, замер. Пусть комната освещалась слабо, даже так было видно, что инспектор выглядит нездоровым, точно посерел лицом. Словно бы мучается от боли. И пусть Жан Вальжан не повторил вопрос, но его красноречивый взгляд всё же заставил инспектора заговорить: — Разболелся зуб. Должно быть, признаваться в подобном было не слишком приятно, как будто этакая обыденная проблема могла каким-то образом повлиять на возникшие между ними отношения. Жавер опустил взгляд в пол, и лицо его точно закаменело. Он так сжал челюсти, что на скулах выступили резкие тени. — И ты не обратился к цирюльнику? — переспросил Вальжан. — Чем дольше терпишь боль, тем острее она становится… Уж лучше расстаться с зубом как можно скорее. Будто не знаешь, что может случиться позже. Жавер смерил его взглядом, но, похоже, не нашёл в себе сил спорить. Очевидно, что нудная боль довела его за этот день, и особая мрачность его стала совершенно понятной. Инспектор Жавер был не из тех, кто готов открыто признать, что всего лишь человек из плоти и крови. Ещё на каторге Жан Вальжан смотрел на него и удивлялся тому, насколько каменным он кажется. Точно и не живое существо, а обряженная в мундир статуя. В лице Жавера никогда не было ни толики сочувствия, ни тени сострадания. Собой он являл закон — во всей его суровой ясности, неприступности и даже жестокости. В нём не было ни переживаний, ни сомнений. В то время Вальжан ненавидел это в нём. Ненавидел и самого человека, который не обращал внимания на страдания других, точно сам никогда не знал боли. Ненавидел его принципиальность и отсутствие желания выслушать… Сколько раз он тогда говорил, что всего лишь хотел спасти жизнь ребёнку? Сколько раз взгляд Жавера скользил по нему так, точно он — пустое место, будто потерял человеческий облик, однажды преступив закон? И каждый раз пытаясь сбежать, он хотел уйти от этого равнодушного взгляда, отчего-то так запавшего в душу. Так хотелось или чтобы Жавер изменился, увидел наконец его искренние намеренья, признал, что закон способен ошибиться, слишком холоден и отстранён, чтобы всегда служить руководством к действию, или чтобы больше каменнолицый инспектор никогда ему не встречался. Но с тех пор прошло достаточно времени, чтобы Вальжан увидел Жавера другим, понял его и… научился видеть то, что пряталось за каменной личиной. Нет, инспектор не был мягким и добросердечным, но та жёсткость, что он позволял себе с другими, была едва ли десятой частью той остервенелой жестокости, что он проявлял к себе. Он искренне считал, что, нося свой мундир, не должен показывать ни страха, ни боли. Всегда обязан показывать себя как суровый служитель закона. Когда между ними вспыхнуло это чувство, это непостижимое чувство, Жан Вальжан увидел, как оно ломает Жавера, как заставляет его иначе смотреть на мир. Было время, когда оно казалось лишь пагубной страстью. Что скрывать — так думали они оба! Даже поддавшись ей, соприкоснувшись друг с другом, они всё ещё продолжали друг друга отталкивать. Раз, и другой, и третий… А потом внезапно открылось что-то ещё, и с тех пор Жавер часто оставался на ночь в доме мэра Мадлена… Их жизнь стала иной, потекла по-другому, и можно было сказать, что они стали так близки, так едины, как никто из них никогда и ни с кем. Сгорели бумаги, что могли бы обличить Вальжана, раскрыть его личность и снова столкнуть его в яму, а чувство только росло и росло. Вальжан не хотел этого упускать, не желал видеть, как они откатываются назад. Ему было важно сохранить это доверие, помочь Жаверу взрастить в себе то хрупкое и прекрасное, что в самом Вальжане искренним и добрым отношением вырастил епископ Мириэль. Как встреча с ним заставила самого Вальжана открыть глаза и увидеть свет, так и Вальжан хотел показать свет тому, кого так искренне, отчаянно и странно… полюбил. Да, Жавер был стойким, и нельзя было упрекнуть его в трусости или излишней мягкости. Он не привык демонстрировать своё нутро кому бы то ни было. Жан Вальжан, глядя на его посеревшее лицо, прекрасно понимал, как на самом деле складывались обстоятельства. И не мог позволить физическому недомоганию, обычной болезни оттолкнуть их друг от друга. В самом деле, они добились взаимопонимания не для того, чтобы потерять всё из-за глупой боли. Наверняка, зуб стал беспокоить инспектора даже не вчера, и сейчас он пожинал плоды того, что не уделил этому внимания раньше. Но он не привык к слабости — ни к своей, ни к чужой. Признаться в том, что он страдает от недомогания, было для него хуже, чем выстоять под пулями на баррикаде. Однако Вальжан смотрел на него с особым вниманием, и потому Жавер всё же ответил, будто сознаваясь в преступлении: — Цирюльник, да? — он усмехнулся, но даже эта попытка выразить презрение вышла кривой. — Он сегодня рвал зуб кузнецу. Тот орал так, что стёкла дрожали. Вальжан вздохнул. Он знал этих «лекарей»: их щипцы больше годились для подков, чем для людей. В Париже, конечно, находились и более деликатные, звались «дантистами», но в Монрейль-сюр-Мере таких не было ни одного. Ему было понятно, отчего Жавер не позволил себе обратиться за помощью. Если он не сможет сдержаться от крика, разве не потеряет лицо? Пожалуй, он просто не мог допустить такого удара по репутации. Кто станет трепетать перед инспектором, который вопит, забывая себя? — Но зачем мучиться? — он подался вперёд, разглядывая щёку Жавера. Несмотря на неяркий свет, легко было заметить припухлость, которая, очевидно, уже завтра должна была превратиться во что-то несоизмеримо ужаснее. Жавер попытался отстранился, но Вальжан удержал его за подбородок. — Дай мне посмотреть. Жавер замер. Он ненавидел себя за то, что эта властная нежность обезоруживала его, и Вальжан прекрасно знал об этом. Потому он редко действовал именно так, предпочитая быть тем, кто уступает. Однако сегодня было не до гордости, и Жавер наконец действительно сдался, позволив рассмотреть себя во всех подробностях. Вальжан качнул головой, сознавая серьёзность ситуации. Никакого чудодейственного средства, что могло бы сохранить поражённый зуб, у него в кармане не было. Но там нашёлся верный складной нож — тот самый, что когда-то спас ему жизнь в каменоломнях. Стоило извлечь его, как Жавер напрягся: — Ты что такое задумал? — Я не цирюльник, — сказал Вальжан и обмакнул лезвие в принесённое вино. Алкоголь был лучше, чем ничего. — Но, поверь, справлюсь куда лучше. Открой рот. Жавер заколебался, однако они были вместе достаточно, чтобы доверять друг другу. Когда кончик лезвия коснулся воспалённой десны, неутомимый и несгибаемый инспектор, гроза каторжников, преступников и прочей уличной швали, побледнел и вцепился в край кровати, будто был простым смертным, как и прочие боявшимся зубной боли. У него вырвался глухой утомлённый стон, но не крик. Вальжан работал быстро: рассёк распухшую десну и поддел корень ножом — и вот уже что-то твёрдое со стуком упало на пол. — Готово, — сказал он и отвёл взгляд, чтобы Жавер не подумал, что он заметил крохотные капли на щеках. Слёзы инспектор считал проявлением слабости, и Вальжан не хотел, чтобы его гордость пострадала ещё сильнее. Жавер резким движением вытер кровь с губ тыльной стороной ладони и неожиданно хрипло рассмеялся. — Чёрт возьми, Вальжан... Ты и на такое способен? Он скромно пожал плечами: — Просто у меня был хороший учитель. Уже произнеся это, Вальжан невольно вспомнил спокойное лицо, сияние седых волос доброго епископа. Тот выхаживал его с вниманием, которое и родители нечасто проявляют по отношению к собственным детям. Пестовал его и учил одним своим присутствием. Пусть даже сейчас его не было рядом, незримое его участие, казалось, сохраняется и по сей день. Слишком уж часто Вальжан мысленно просил совета. Епископ Мириэль стал для него путеводной звездой, и вспоминать его он мог только с глубоким почтением. Не нужно было говорить вслух, чтобы в глазах Жавера качнулось понимание. Епископ Мириэль действительно многое дал Вальжану, стал для него наставником, научил и сочувствовать, и сопереживать, и врачевать чужие раны. — Теперь выпей, — прервал молчание Вальжан и протянул кружку с вином. — Успокоит рану, ослабит боль… Жавер взял её, и на миг их пальцы соприкоснулись. *** …Они допивали бутылку, сидя рядом на узкой кровати и обходясь теперь без кружек. Жавер расстегнул мундир — жест немыслимый при посторонних и столь естественный для них двоих. Ночная тишина обнимала город, и одинокая свеча на столе почти не способна была разогнать темноту. Казалось, ещё немного, и хрупкий огонёк затрепещет и погаснет без следа. Разговор стих, и некоторое время они молча передавали друг другу вино, делая по краткому глотку. — Ты мог бы просто сказать мне, — проворчал наконец Вальжан, в очередной раз заметив, как Жавер чуть касается щеки. Наверняка призрачное воспоминание об острой боли осталось, ведь рана не могла затянуться так быстро. Ладонь Вальжана в жесте ободрения опустилась Жаверу на плечо. — И ты удержался бы от своего обычного: «Я же предупреждал»? — Жавер скривился, но руки не сбросил. — Лучше уж цирюльник... — К которому ты не пошёл? — Вальжан только усмехнулся. Жавер был не из тех, кто часто благодарит вслух, порой увидеть его благодарность можно было только во взгляде. Сейчас он был благодарен и принял пусть грубоватую, но заботу, поступившись своей гордостью и привычкой переносить страдания в одиночестве, не дрогнув лицом. Большего было и не нужно — ни слов, ни действий. Некоторое время спустя Жавер уснул, опустив голову Вальжану на плечо. Стараясь не потревожить его, Вальжан набросил на его колени край серого одеяла. Ему не спалось, несмотря на выпитое. Он чувствовал, что с каждым днём связь между ними становилась всё крепче, казалось, они открывают в друг друге всё новые и новые грани. И иногда Вальжан хотел замереть, оглянуться, чтобы снова этому удивиться. Почему бы не сейчас?.. Никто из них не высказывал вслух, не обозначал словами то, что между ними происходило, но в их случае действия говорили куда больше, чем какие-то фразы. Как например то, что Жавер задремал, опираясь на него… Или то, что он позволил вырвать зуб вот так. Вальжан чуть улыбнулся и тоже прикрыл глаза.