Говорила мне мама, не связывайся с военными

Сегодня я проснулась как никогда хмурой. И дело было не в том, что мама подняла меня в 6 утра с помощью невообразимого грохота на кухне, а в том, что сегодня был последний день, когда я спала в своей родной кровати, в родном доме и под одной крышей с матерью. Сегодня настал тот день, когда я переезжаю из яркого, шумного и такого любимого мной Нового Орлеана в самый пасмурный город всех Соединенных Штатов — Форкс, население которого составляет всего около 3 тыс. человек. И самое главное — я переезжаю к отцу, которого видела 5 лет назад, на свой 12-й день рождения, еще до его командировки в Ирак. Мой отец был военным и всегда говорил, что самое великое, что может сделать человек — отдать свою жизнь за свою страну. Мама на это всегда лишь фыркала и закатывала глаза — ей, богемной и холеной актрисе, были непонятны подобные мысли. Иногда, смотря на них двоих, я искренне удивлялась, как эти двое могли сойтись, пожениться и даже родить ребенка — они были, на мой взгляд, генетически несовместимы, как огонь и вода. Как-то после своего 16-го дня рождения, когда мое общение с отцом перешло в редкие письма по электронной почте и периодический просмотр новостных сводок о военных действиях в Ираке, я спросила у мамы, почему она вышла за него замуж. И она, всегда такая воздушная, яркая и по-своему непутевая, вдруг мгновенно стала серьезной и предложила посидеть с ней в гостиной. И тогда она рассказала, как, будучи студенткой третьего курса Колледжа искусств Нью-Йоркского университета, встретила моего отца, выпускника Вест-Поинта, на какой-то вечеринке, которую устраивали бродвейские актеры. Не знаю, как там оказался отец, мама так вообще никогда об этом не задумывалась, но она всегда говорила, что была искренне счастлива с моим отцом. Они поженились уже после ее выпуска из университета, и мама стала переезжать за ним по военным базам по всем штатам, иногда не задерживаясь там дольше, чем на несколько месяцев. Вся эта неопределенность не давала ей строить свою карьеру, и сначала она была счастлива — родилась я, ей хватало забот о семье и постоянном обустройстве семейного гнезда. Но, как призналась она, через несколько лет ей стало этого мало. Отец стал уезжать в командировки, она стала уставать, чувствовать себя не реализовавшей свой потенциал, все чаще злиться и ругаться с отцом. То, что в первые годы казалось ей очаровательным: постоянные переезды, военные правила отца даже в собственном доме, неустроенный быт — все это в итоге стало тем, что ее доконало. В один день она собрала вещи, взяла меня с собой — и переехала к бабушке и дедушке в Новый Орлеан. С тех пор я видела отца только по праздникам и иногда на протяжении месяца летом, когда отец не находился в командировке, и я приезжала к нему в соответствии с соглашением родителей об опеке. Я любила бывать у него и ждала, когда он приедет, но за прошедшие пять лет я вряд ли буду чувствовать себя с ним комфортно — и это меня пугало. Мы с мамой ругались почти всю весну, до самого моего дня рождения, потому что я категорически не хотела менять свою жизнь и уезжать от нее, а она настаивала на том, что я буду жить с отцом, и этот вопрос закрыт и обсуждению не подлежит. Лишь к своему дню рождения я узнала, почему мать настаивала на моем отъезде — ее театр планировал отправиться в масштабные гастроли на год по штатам и странам Латинской Америки в сентябре, и она просто не смогла бы ни взять меня с собой, ни оставить одну в городе, даже под присмотром Роситы и Хуана, наших горничной и повара, которые работают у нас столько, сколько я себя помню. Поскольку дедушка умер, когда мне было семь, а бабушка отправилась следом за ним три года назад, у меня не осталось бы никого из родных в Орлеане после отъезда матери. Я не могла и не хотела лишать ее дела, которое она искренне любит всей душой, и поэтому, пусть и нехотя, согласилась переехать к отцу в штат Вашингтон. И вот я здесь, лежу в своей комнате в день своего отъезда и искренне надеюсь, что все это мне приснилось, и скоро меня разбудит окрик Роситы, что маленькие сеньоры не спят так долго, и мне пора вставать. Но я помнила, что мы попрощались с ней еще вчера, потому что мама дала им с Хуаном выходной, чтобы они могли навестить родных. — Катарина, gatito, вставай! Нужно позавтракать и ехать в аэропорт, иначе ты опоздаешь на рейс! — крик моей матери с первого этажа вытащил меня из тяжелых утренних мыслей. Что ж, надеюсь, что хотя бы завтрак она готовила не сама, а просто разогрела то, что приготовил Хуан, иначе остались считанные секунды до срабатывания пожарной сигнализации и приезда пожарной охраны. Моя мать, как будто, совершенно потеряла способность вести быт после развода с моим отцом. Вздохнув полной грудью, я наконец встала с кровати и направилась в свою ванную, которая находилась у меня в комнате. С этим тоже придется попрощаться — насколько я помнила, дом отца в Форксе, доставшийся ему от родителей, имел только одну полноценную ванную комнату на втором этаже. Ну хорошо, попробую смириться и с этим. Приняв душ, я наконец подошла к раковине и посмотрела на себя в зеркало. Не скажу, что три последние ночи, в которые я подолгу не могла уснуть, прошли без следа. Под зелеными миндалевидными глазами, доставшимися мне от отца, уже ясно проступали синяки, которые были видны и на моей смуглой и загорелой коже. Хорошо, что у меня утренний рейс, и я смогу спрятать их за солнечными очками; краситься сейчас у меня не было ни сил, ни желания, да и косметика вся уже упакована в мой чемодан. Большая часть вещей была отправлена службой доставки еще на прошлой неделе, отец должен был их уже получить. Надев приготовленные заранее джинсы и кофту с длинным рукавом, потому что я не собиралась обманываться погодой в штате Вашингтон, спускаясь вниз, я почувствовала приятный аромат креольского яичного омлета и свежесваренного кофе. Значит, мама все-таки просто разогрела то, что приготовил Хуан, хвала Всевышнему. — Gatito, я уже собиралась идти тебя будить, думала, ты решила проспать свой самолет, — с широкой улыбкой прощебетала мне мама. Внешне я была сильно похожа на нее — смуглая, невысокого роста, темноволосая. Но у меня не было того, чем моя мать, Мария Мартинез, владела в полной мере — душевного спокойствия и легкого отношения к жизни. — Ты же помнишь, loco, что я была ответственнее тебя еще в 5 лет? — со смехом обратилась я к матери, опиравшейся бедром на кухонный гарнитур. — И почему вообще мы едим на кухне? Мне казалось, что ты была против такого еще вчера. — Кати, ты же знаешь, против этого была не я, а твоя бабушка, а я просто привыкла так жить. Но сегодня мы здесь одни, и даже Росита не будет бурчать нам над ухом о поведении, недостойном благородных сеньор, — так что поедим здесь и будем выезжать. Гектор уже подготовил машину, как только ты закончишь завтракать — поедем в аэропорт. Тут глаза матери стали грустными. — Не верится, что я не увижу тебя больше года, mi bebé, — большие ореховые глаза моей матери наполнились влагой. — Мам, тише, не стоит плакать, — я подскочила и, обогнув кухонный остров, за который успела сесть во время нашей небольшой пикировки, подошла к ней и крепко обняла. — Мы обе решили, что так будет лучше. Весь мир узнает, что моя мама — лучшая драматическая актриса США, а я смогу спокойно закончить школу и подготовиться к поступлению в колледж. Я тоже буду скучать по тебе, но мы будем созваниваться друг с другом и писать безумно длинные письма по электронной почте. Поверь, я не дам тебе забыть о том, какая занудная у тебя дочь. В ответ на это мама засмеялась и уже не собиралась плакать. Увидев это, я сама усмехнулась и пошла обратно к барному стулу. — Ну раз водопад «Мария» отменяется, то я все-таки позавтракаю, и можем выезжать. Мам, правда, все будет хорошо, я уверена. — Кати, милая, ты же знаешь, я не могу переживать. К тому же Виктор, твой отец, не самый простой человек, и ты никогда не жила с ним по долгу. Помни, если что-то пойдет не так, ты можешь сразу мне написать, и я брошу все и приеду за тобой. В этот момент я поняла, что, насколько бы ни было тяжело с отцом, я никогда не напишу об этом матери.

***

«Уважаемые пассажиры, наш самолет совершил посадку в аэропорту города Сиэтл. Температура за бортом 68 градусов, время 11 часов 48 минут по местному времени. Командир корабля и экипаж прощаются с вами. Надеемся еще раз увидеть вас на борту нашего самолета. Благодарим вас за выбор нашей авиакомпании. Сейчас вам будет подан трап. Пожалуйста, оставайтесь на своих местах до полной остановки». Голос стюардессы выдернул меня из мыслей. Я уже мысленно готовилась ко встрече с отцом, который должен ждать меня в аэропорту, чтобы наконец отвезти в Форкс, и к будущему джетлагу, который не даст мне прийти в себя еще несколько дней, а биологические часы, привыкшие к времени на два часа больше, чем в моем новом доме, будут перестраиваться и того дольше. Дом. Странно так называть место, в котором я уже давно не была. Наверное, мама действительно приняла мудрое решение, отправив меня к отцу в июне, еще до начала учебного года — успею познакомиться с местными ребятами без лишнего шума и хоть немного притереться с отцом. Дождавшись посадки в автобус, который привез пассажиров в здание аэропорта, я стала ждать встречи с отцом с каким-то нетерпением и даже немного подпрыгивала на мысках, пока шла в зал для встречающих и искала глазами отца. Хотя я даже не была уверена, что спустя пять лет с последней встречи и получив от него за это время от силы 3-4 фотографии, легко узнаю его в толпе. Но я ошибалась. Мой взгляд выцепил отца в зале сразу же, как он попал в поле моего зрения. Военная выправка, цепкий взгляд таких же, как у меня, глаз, короткая стрижка — он ни капли не изменился за те годы, что мы не виделись. Он тоже почти сразу заметил меня и пошел навстречу, и в этот момент я заметила изменение, произошедшее с ним. Мой отец стал хромать на правую ногу. Я знала, что он получил осколочное ранение, после чего его отправили на пенсию, но одно дело — знать, а другое — увидеть воочию. — Ну здравствуй, Катарина. Рад, что ты приехала, — сказал отец, как только мы встретились. — Я очень скучал по тебе. Я улыбнулась отцу. Увидев его, я поняла, что тоже искренне соскучилась. — Я тоже скучала, пап, я тоже.