Culpae

      Кэйя пил.       Пил не для веселья, не для забытья, хотя на словах любил утверждать обратное. Пил потому, что иначе не знал, как жить. Утро за утром он просыпался с головной болью, что раскалывала череп изнутри, с горечью во рту и мутной пустотой в сердце. Каждый день начинался с борьбы: с желанием не встать вовсе, с искушением схватить первую попавшуюся бутылку и погасить ею ноющий в груди холод. Иногда он смеялся, глядя на свое отражение в мутном зеркале, и смех был хриплым, безрадостным, как у старого актера, забытого зрителями.       На работе Кэйя держал лицо. Он все еще был обаятельным, ловким, острословным. Его голос звучал так же легко, его улыбка сияла так же ярко — и только глаза, внимательный взгляд опытного собеседника мог бы заметить это, — только глаза оставались безжизненными, почти выжженными изнутри. Он механически исполнял свои обязанности, раздавая приказы, поддерживая порядок в гильдии, будучи тем самым надежным Кавалерийским капитаном, которого все привыкли видеть, но, как только солнце склонялось к горизонту, внутренняя крепость трещала по швам. Как бы ни был велик его дар носить маску, вечером она, тяжелая, неудобная, устаревшая, начинала сползать с его лица.       Алкоголь был его спасением и проклятием. В нем он искал забвение, но находил еще бóльшую обнаженность собственной боли. Каждый глоток отзывался эхом прошлого, снова и снова всплывающем в сознании, разрывая сердце на части. Тот день преследовал его, как собственная тень. День, когда не стало Крепуса. День, когда небо, казалось, рушилось под тяжестью дождя. День, когда он впервые осознал — по-настоящему, неотвратимо — кем он был и кем никогда не сможет стать. Он помнил облегчение, мерзкое, постыдное чувство, что пронзило его в ту секунду, когда все закончилось. И затем — признание перед Дилюком, короткий разговор, в котором каждое слово становилось гвоздем в крышку гроба их былого братства.

«Предатель»

      С тех пор шло время, но для Кэйи все остановилось. Дни складывались в недели, недели — в месяцы, а ощущение вины только росло, как ядовитая плесень на стенах заброшенного дома. И каждый вечер, когда шум города затихал, когда улицы пустели, он находил дорогу в «Долю ангелов» — маленькую крепость тепла среди бездушного мира. Но с каждым разом вино все отчетливее приносило не облегчение, а забвение с привкусом горечи. Кэйя знал, что невольно выкапывает себе могилу поглубже, но рука сама тянулась за бутылкой, а губы жадно, почти животно принимали ледяную жидкость. В ней он искал прощение, которого не мог попросить ни у Дилюка, ни у самого себя.       Порой ему казалось, что все его существование стало театром одного актера: публика аплодировала ему, когда он остроумно парировал, когда строил из себя беззаботного авантюриста, но за кулисами царила тишина. За кулисами был он — один, насквозь пропитанный виной, стыдом и какой-то древней, неведомой усталостью. В такие вечера, как этот, когда дождь хлестал по мостовым с яростью, граничащей с отчаянием, Кэйя пил быстрее, чем обычно. Казалось, сама погода подталкивала его к этому. И чем больше он пил, тем отчетливее вставали перед ним картины прошлого (мрачный лик Дилюка, пылающий гневом; холодные камни винокурни; багровые полосы крови на мостовой).       Он пил до тех пор, пока даже острое чувство вины не притуплялось, превращаясь в монотонную боль, и только в такие моменты понимал, что пора уходить. Бутылка в руке, мокрый плащ на плечах — он выходил из таверны, шатаясь под неумолимым дождем, вновь и вновь повторяя свой собственный путь на Голгофу . И где-то за его спиной, в тени холодных улиц, всегда был кто-то еще. Кто-то, кто не мог (или не хотел) больше оставлять его наедине с болью.       И в этот раз капли били по мостовой с тупым, вязким звуком. Кэйя брел по закоулочкам, покачиваясь так, будто каждая его нога принадлежала другому человеку, едва справляясь с задачей удержать его. Плащ, тяжелевший от воды с каждым шагом, прилип к спине, волосы спутались и стянули виски. Мир вокруг расплылся в серых разводах. Свет фонарей превратился в призрачные круги. Глаза резало от алкоголя и усталости; сердце билось где-то в груди неровными толчками так, словно в любой момент могло остановиться. Он не разбирал дороги, не помнил, зачем идет, куда идет; каждый шаг был движением по инерции. Дыхание вырывалось из него с хрипом, как у человека, тонущего в невидимом море, и каждый глоток воздуха чаще всего казался последним. Когда подошел очередной поворот, Кэйя споткнулся о неровный камень мостовой. Его тело качнулось вперед, как в замедленной сцене сна, когда земля вдруг уходит из-под ног. Пальцы судорожно метнулись вперед, хватаясь за шершавую стену дома, стараясь нащупать хоть какую-то опору. Ногти скользнули по мокрому камню, не находя зацепки, и весь его вес потянул его вниз, в объятия холодной грязи. Кэйа рухнул на колени, едва удержав бутылку вина в руках, будто это была единственная вещь, которую он все еще не мог отпустить.       Глухой удар тела об мостовую эхом разнесся в пустоте улицы. Потом он медленно завалился на бок, тяжело дыша, мокрый, дрожащий, ничтожный в своей беспомощности. Его щека прижалась к холодному камню, и прохладная грязь промозгло вползла под ворот одежды, но ему было все равно. Он не чувствовал больше ничего, кроме глухой усталости и тупой боли где-то в самом сердце, той боли, от которой ни вино, ни дождь не могли избавить.       сломанный, бесполезный, забытый       В тусклом свете фонарей, дрожащем в лужах, Кэйя казался частью этого мрачного, промозглого города; ветхой тенью, которую можно было бы принять за обычный мусор, если бы не тонкая нить дыхания, еще связывавшая его с миром. Лицо его было бледным, почти прозрачным, как у статуи, забытой в заброшенном храме. В этой немощной позе, в этом абсолютном одиночестве, было что-то ужасающе честное. Может, правда о человеке, который сам отрекся от права быть спасенным.       Но там был и Дилюк. И был не случайно. Он следил за Кэйей с момента, как тот покинул таверну. Следил не как сталкер, а как человек, который готов шагнуть в пламя, если увидит, что кто-то важный для него оступится. Он прятался в тени зданий, растворялся в шуме дождя, вглядывался в ночь с тревогой, которую не смог бы выразить никакими словами. Каждое действие Кэйи отзывалось болью где-то в глубине его груди. Он стоял, тяжело дыша, чувствуя, как промокшая одежда липнет к спине, а холод впивается в кости, будто пытаясь добраться до самого сердца. Он видел, как Кэйя падает, видел, как тот больше не пытается подняться, и это зрелище разрывалo его изнутри так, как не рвали бы никакие вражеские мечи.       Мир вокруг будто замер, оставив только звук дождя, стук его собственного сердца и фигуру, распростертую на мостовой. Несколько секунд Дилюк не мог пошевелиться, словно что-то внутри него отчаянно сопротивлялось этому последнему шагу, этому признанию, что человек, которого он когда-то знал, разрушен почти до основания; потом он двинулся вперед, медленно, как в страшном сне, и, присев рядом, осторожно тронул его за плечо. Кэйя не отреагировал. Он был горячим и в то же время ледяным на ощупь.       Дилюк позвал его по имени. Сначала тихо, почти умоляюще, потом громче, с надрывом, который сам его испугал. Не получив ответа, он шлепнул его по щеке. Кэйя приоткрыл глаза, пустые, затуманенные, полные той неизлечимой тоски, которую можно увидеть лишь в глазах людей, уже попрощавшихся с жизнью.       — Кэйя! Кэйя, очнись! Черт тебя побери… — его голос дрожал. Он тряс его за плечо аккуратно, но настойчиво. — Слышишь меня?       Пьяные губы беззвучно шевельнулись, будто пытаясь сказать что-то важное, последнее, но звук так и не родился. Его веки вновь опустились, и все тело обмякло в руках Дилюка. Собрав терпение и силу, Дилюк подхватил его под мышки. Вес Кэйи казался странно неправильным, как у человека, которого держит на этом свете лишь одна нить, слишком тонкая, чтобы выдержать хоть малейший порыв ветра.       Дилюк не торопился. Он сжимал Кэйю крепко, но бережно, словно боялся окончательно сломать его. Под ногами хлюпала вода, одежда прилипала к телу, дыхание вырывалось белым паром изо рта. Мондштадт был пуст и глух к их борьбе; только дождь и ветер провожали путь к винокурне. Иногда Кэйя невнятно шептал что-то себе под нос (обрывки фраз, признания, которые не осмелился бы произнести в трезвом уме). Дилюк слушал, замирая от каждого слова, от каждой капли горечи, вырывавшейся наружу. В его сердце клубился невыразимый страх, что он опоздал. Что за все эти годы позволил брату уйти слишком далеко, туда, откуда уже не возвращаются.       В каждый шаг, в каждую натужную попытку нести его вперед, Дилюк вкладывал мольбу — пусть невысказанную, но такую же горячую, как кровь в его венах. Когда они наконец добрались до винокурни, Дилюк почувствовал, как ноги подкашиваются под ним от усталости и напряжения. Аделинда выбежала им навстречу с полотенцами и теплой одеждой, ее лицо было белым, как полотно. Она ни о чем не спрашивала — видела достаточно. Дилюк коротко кивнул ей, забрал все необходимое и понес Кэйю в одну из гостевых комнат. Воздух внутри был теплым, пахло деревом, воском и давно выдохшимся вином (именно запах вина почему-то ударил Дилюку в ноздри с особой силой). Он осторожно опустил Кэйю на кровать, стараясь не причинить лишней боли.       Руки дрожали. Не от холода. От того, что он наконец позволил себе осознать весь ужас происходящего. Кэйя лежал без сознания, мокрый, беззащитный, с бледным лицом, на котором застыло странное выражение облегчения и боли. С него стекала вода, он весь дрожал, и в этой дрожи, в этой бессознательной слабости, было что-то пронзительно человеческое, что-то, от чего сжимались кулаки. Дилюк снял с него мокрую одежду, ощущая, как собственное сердце выпрыгивает от животного страха (его движения были осторожными, почти священными). Он промокнул полотенцем синие волосы, вытер воду с шеи и лица, прикрыл одеялом чужое дрожащее тело. В каждой мелочи, в каждом прикосновении звучало молчаливое извинение за годы холодности, за годы равнодушия, за годы, в которых Кэйя оставался один на один с разрушающей его виной.       Дилюк сел рядом, положив руку на край кровати, и долго смотрел на спящего брата; в тишине комнаты слышалось только тяжелое дыхание Кэйи и мерное капанье воды с его мокрых волос (в этом безмолвном ожидании, в этом тревожном молчании было больше любви, чем в любых высоких словах). Он боялся пошевелиться, будто любое неосторожное движение могло разбудить ту боль, которая только начинала медленно вытекать из трещин старых ран. В комнате было тепло, но его самого била мелкая дрожь от той тяжести, что давила на грудь, лишая воздуха.       За окном, в ночной темноте, ветер стонал в ставнях, словно где-то в вышине тоже знали, какую душу пытаются спасти от полного разрушения. Кэйя, лежащий под одеялом, ворочался и бормотал что-то сквозь сон. Его лицо то морщилось от страха, то застывало в мучительной гримасе, и Дилюк, сжав кулаки до побелевших костяшек, не мог ни смотреть, ни отвернуться. Каждая тень на его лице, каждое невнятное слово были эхом боли, накопленной за долгие годы молчания и одиночества. И когда Кэйя вдруг резко вздрогнул, когда его пальцы вцепились в простынь так, будто он пытался удержаться за край этой жизни, Дилюк, ужаснувшись, понял, что кошмары догнали его даже здесь.       А Кэйя, сквозь густую, липкую тьму сна, вновь переживал ту самую ночь, когда предательство оказалось реальнее крови на руках. Ему снилось, как все повторяется снова и снова. Снилось, как Дилюк стоял перед ним в своем строгом мундире, с холодной решимостью в глазах, в которых не осталось ни боли, ни любви. Руки его не дрожали, меч был поднят уверенно, и в этот раз он не был намерен остановиться. Металл вспыхнул в тусклом свете, словно молния, и легко пронзил грудь Кэйи точно так же, как в тот день его пронзили слова. Словно само небо одобрило это молчаливое возмездие, а Кэйя ему не сопротивлялся. Он смотрел в холодные глаза, которые так любил, и принимал происходящее, веря, что именно так все должно закончиться. Даже во сне он ощущал, как вместе с лезвием сквозь него проходит не только смерть, но и странное, дикое освобождение, которого он так жаждал в своем преломленном сердце.       Реальный же Дилюк осторожно положил руки на плечи спящего Кэйи и, как в последний раз, подтянул его к себе, чувствуя не сопротивляющееся ледяное тело. Он судорожно обнял его, невольно покрепче сжав пальцы и пытаясь, хоть на миг, вытащить его из мира кошмаров. Он ощущал, как влага впитывается в его одежду, как тяжелая тишина вокруг их двух фигур становится все глубже, с каждым мгновением поглощая их обоих.       В его объятиях Кэйя оставался неподвижным, его лицо скрывалось в мокрых волосах, а дыхание едва слышалось, было тяжелым, беспокойным, почти безжизненным. Дилюк шептал его имя снова и снова, как заклинание, надеясь, что это вызовет отклик. Надеясь разбудить; Кэйе же лишь продолжало сниться, как его тело, пронзенное насквозь мечом Дилюка, кровоточит, и это становилось чем-то почти успокаивающим, как если бы было частью чего-то большего — его самым искренним признанием в любви. Искуплением. Рука, стиснутая вокруг лезвия, оставалась неподвижной.       И он не хотел просыпаться.