Страсть в летнюю ночь

Скрип выдвижного ящика и хруст бумаги в руках. Лето 1994 года, Нью-Йорк. В одной из комнат замка Виверн, лично отведённой для ассистента Дэвида Ксанатоса Оуэна Бёрнетта, было тихо. Помощник одного из самых богатых людей Америки сидел за своим столом, рассматривая свою очередную профессиональную задачу - фотографии для юбилейного выпуска бизнес-журнала, на чьей обложке в течение нескольких месяцев будет печататься лицо его начальника. По мнению самого Оуэна Бёрнетта, наилучшим состоянием для него являлось одиночество. Развитие каких-то ни было социальных отношений (только если это не связано с работой) он считал излишним. Поэтому здесь, в тишине кабинета и во время рабочего процесс, мужчина чувствовал себя прекрасно. Даже если это и была непрактичная деятельность. Дэвид Ксанатос же считал, что сотрудничество с журналом поможет распространить информацию о компании и увеличить количество клиентов. Именно так он говорил, сидя в своём кресле и позируя перед секретарём. На поиски профессионального фотографа не было свободного времени, к тому же данный проект не являлся приоритетным, посему Оуэн был в состоянии и сам выполнить эту задачу. К тому же, у него есть сертификат об окончании курса фотографии. Тот день был не единственным, когда Оуэн позволял себе немного большего: немного дольше держал руку при рукопожатии, немного больше следил за хвостом тёмных волос, немного ближе наклонялся, когда сообщал что-то профессионально важное. Но именно тогда он нарушил собственное табу, подержав кнопку камеры немного побольше, и сделал на несколько снимков больше положенного. А потом ещё один, когда Ксанатос уже закончил фотосъёмку и вернулся к документам за столом. И ещё три во время его прогулки. И четыре, когда Ксанатос читал в библиотеке. И пять копий во время презентации нового продукта. «В фотографиях главное естественность.» - Вспоминал Оуэн один из советов с курсов, в очередной раз нащупывая в кармане модель мини-камеры. - «Поэтому фотография для юбилейной обложки должна быть именно такой.» Сейчас Оуэн понял, что всё это было непозволительной, непрофессиональной ошибкой. Ошибкой, что подвела его к краю. Самовнушённые мысли крутились в голове жерновым колесом несколько дней. Пока Оуэн не решился запечатлеть образ начальника после тренировки. Во время принятия душа. Для себя одного. «Чтобы испытать бесшумность нашего прототипа камеры.» - Нашлось ещё одно оправдание, и жалкое, хилое существо под названием «совесть» слабо забилось в угол груди. Было ещё несколько попыток подобного рода. Но все они закончились, когда ассистент Ксанатоса увидел получившийся объём. 15 МБ. 96 фото. Ради печатания которых он потратил сорок одну минуту своей жизни, что уже выглядело как грязный фетиш, а не заботливое решение поймать кадр получше. Он не мог этого допустить. Поэтому Оуэн Бёрнетт принял единственно верное решение, что принимает большинство населения планеты каждый день: спрятать стопку снимков в дальний угол самого низшего ящика рабочего стола, с глаз долой, забыть об этом на время. По крайней мере до того момента, пока не подошёл срок отправлять фотографию в редакцию журнала. И теперь, снова просматривая фотографии в полном одиночестве, он не мог не чувствовать себя пристыженным. Подумать только, на что он тратил время. Чтобы он, Оуэн Бёрнетт, потакал своим желаниям в обход корпоративного этикета. Неслыханная наглость! «Так и в вуайериста превратиться недолго...» - думал Оуэн, перекладывая фотографии в поисках подходящего варианта. Они из самых последних фото безжалостно привлекали его внимание. На них, известный Дэвид Ксанатос, миллионер, основатель компании «Xanatos Enterprises » стоит вполоборота к камере, надежно спрятанной под строгим пиджаком помощника, под струёй горячей воды после тренировки. Ксанатос просил Оуэна немедленно доложить ему об объявлении дат начала продаж крупных акций. Что ж, ассистент выполнил поручение. Влажный пар был не способен заслонить собой крепкое тело, и на снимке можно было рассмотреть его рельеф в самых мельчайших подробностях. Медная кожа отливала золотом на свету. Мышцы расслаблены, редкая деталь в образе такого человека, как Ксанатос. Мокрые волосы, потемневшие от воды, эстетично облегают мощную шею. Опущенные плечи, изысканный барельеф сильных рук с этими до дрожи длинными и притягательными пальцами, прекрасный божественный торс, достойный греческих богов… На нижнюю же часть снимка Оуэн старался не смотреть, иначе он бы окончательно убедился в собственном диагнозе «сексуальной девиации». И да, это было пошло и грязно, непростительно и нелепо, отвратительно и жалко. Ещё одно подтверждение его неправильности, о которой Оуэн и так думал слишком часто. Та граница, за которую он позволял себе выходить только перед сном после тяжёлой рабочей недели, стёрлась, с грохотом рухнув вниз, но ещё не окончательно осыпавшись. Выход, как всегда, есть. Уничтожить эти откровенные снимки, сжечь их, развеять пепел по ветру, уничтожить камеру (во избежания негативных ассоциаций), а заодно и заняться работой, так сильно, чтобы головы нельзя было и поднять, чтобы желанные цифры перед глазами заглушили сладкий медовый голос в голове. Пора бы. Но что же он сидит тут битый час, по-собственнически рассматривая детали своего объекта поклонения?... Пора бы. Если ты не одержишь верх над чувствами, они одержал верх над тобой. Вопрос не столько победы, сколько времени… Воздух пронзили шорох и надменное фырканье. Оуэн замер на месте. Ну нет, только не он… — Господин Бëрнетт, — нараспев донеслось неведомо откуда. И, разумеется, он! Ни слева, ни справа, ни спереди. Откуда шло это навязчивое звонкое хихиканье?... Ответ не заставил себя долго ждать. Опус магнум сказочных историй, плутовства и горячих эмоций появился из-за головы подчинённого мистера Ксанатоса, устремив свой взгляд мгновенно в светлый лик и благополучно задев очки. Этот день станет поворотным в его бессмертной жизни. Будь, что будет, как говорится. — Какая неожиданная встреча! — Воскликнул исполнитель желаний, проявляя высшую степень наглости и неуважения к личному пространству. — Мы с Вами одни в замке, только Вы и я, и судьба сама свела нас сейчас! Согласитесь, в жизни бывает столько приятных случайностей. В какой же игривой ухмылке он расплылся, словно довольный лис. —...Действительно. — Пробормотал Оуэн, поправляя очки и пряча сжатые в руках фотографии за собой. — Но я бы не сказал, что эти случайности «приятные».   С появлением фея в жизни Оуэна пошатнулось то, что являлась оплотом всей его жизни — спокойствие. Новый самопровозглашённый " «друг» постоянно лез под руку в те моменты, когда Оуэну совершенно не требовалось чужое присутствие. А такие моменты были. И довольно часто. Это вызывающее поведение, едкий сарказм, ужасное чувство юмора, которое вообще было не к месту, и полное непонимание чужих границ. Всё это окончательно расстроило планы мужчины на дальнейшую безмятежную и одинокую жизнь. И Пак совершенно не желал останавливаться. Для того же, жизнь под одной крышей с таким человеком, как Бëрнетт, была полна саркастичных комментариев и глубоких вздохов, наполненных печалью и усталостью, которые так любил сказочный герой. По своей натуре он всегда стремился к радости, особенно к радости для себя самого в первую очередь, разумеется. А в компании с отчужденным, одиноким и зажатым человеком — счастья лучше быть и не могло. Дэвид и Лиса забавные люди, однако имеют за собой неприятный момент: они любят друг друга. Что может быть печальнее. — Вы так думаете? Не могу согласиться, — ухмылялся фея, облетая весь стол, — Ваше очаровательное каменное лицо всегда доставляет удовольствие моей душе. — Не могу сказать то же самого. Оуэн быстро сунул стопку фотографий во внутренний карман, в надежде на то, что этот пустозвон, вечно сующий свой нос куда не надо, ничего не заметит и быстро уйдёт, оставив его наедине с собой и фотографиями. — Ох, Вас мало что радует. В отличии, наверно, от этих фотографий? — С гордой улыбкой поинтересовался Пак, вынимая из своего кармана ценные бумаги, что мистер Бëрнетт секунду назад прятал всеми силами. — Что за любопытный раритет? Откуда у Вас такие снимки, позволю спросить? Оуэн с удивлением раскрыл глаза, но ровно настолько, как ему позволял имидж сдержанного секретаря.   «Вот чёрт! » — Подумал он со смесью нарастающей паники и тревоги. — «Он же всё увидит!... » — Это... Это фотографии мистера Ксанатоса для журнала. — Начал холодно Оуэн, еле сдерживая своё волнение. Нельзя, чтобы дурак начал смотреть снимки дальше!... — Верни их мне. — Хм, для журнала говорите... — продолжал Пак, потихоньку отлетая от рабочего стола. — Не думаю, что настолько откровенные будут готовы принять. Или Вы любитель настолько неприличных журналов, что там были бы и рады принять столь интересные портреты Вашего босса? Выглядывая из-за фотографий, шут ощущал, как внутри него всё больше нарастал азарт. Интерес бессмертного к простой душе, прозябающей своё время за рутинными делами и наблюдением за человеком, возомнившем себя чем-то больше, чем он есть, объясняется не просто. Неведомая сила притягивала к нему. Волшебник с тяжестью отвечал себе, почему он так желал виться и летать над человеком и человеком таким. А потому было проще и не отвечать. Жизнь — это эмоции здесь и сейчас. Чем больше думаешь, тем больше понимаешь. А Паку не хотелось этого понять. — Я не любитель, это моя работа. Верните их, сейчас же. — Оуэн поднялся из-за стола, двигаясь к Паку. С каждой секундой он всё больше и больше ненавидел этот писклявый голос. «Иди-иди, прямо ко мне в руки» — думал незваный гость, немного возвысившись и «случайно» уронив парочку фотографий. — Ох! Какая жалость... Какая же из них самая откровенная... — восклицал он, с драматично опечаленным выражением рассматривая (аккуратно и без спешки) каждую из упавших фотографий. Увидев это, Оуэн раздражённо сжал кулаки. Вот же низкорослый, тщетный, самовлюблённый засранец!... — Пак. — Внутри всё клокотало от взрывной ярости, но внешне то выдавали лишь немного сдвинутые брови. — Отдай фото. — А что? Скрываешь свою страсть? — Игриво промурлыкал фея, пока его локоны кружились вместе с ним в воздухе. Лишь одна фотография осталась смиренно лежать на полу. Опус магнум Оуэна, как подумалось ему. Жемчужина в короне короля. Прохвост намеренно отлетел на небольшое расстояние от этой фотографии, прижав к себе все оставшиеся, и с неподдельным любопытством их рассматривал. Бëрнетт действительно хорошо постарался и не подвёл своего начальника. Как и всегда. — Это должно быть тяжко, Оуэн. Не каждый будет так упорно держать себя в руках, да и ради чего? Почему бы иногда просто… — Его взгляд упал на пол. — … Не поддаться удовольствию? Оуэн фыркнул, слушая голос фея. Подняв фотографию с пола и протерев её от крошечных невидимых частичек пыли, посильнее сжал в ладонях и с разрастающимся гневом, выражаемом в плотно сжатых губах, посмотрел на остальные снимки в руках Пака.   Поддаться удовольствию. Из уст персонажа английского фольклора это звучало, как очень плохая идея. — У меня нет времени на ваши глупые и непрошенные советы.  — Оуэн требовательно вытянул к летающему под потолком Паку руку, лаконично скомандовав. — Верните фотографии. Немедленно. — Сколько злости. — Лакомо протянул шут, прикусывая от радости нижнюю губу. — Я сейчас прямо-таки сгорю . Задорно рассмеявшись, Пак хотел сделать из фотографий веер, но также случайно обронил все живописные картины с мистером Ксанатосом рядом с Оуэном. Фея подлетел поближе, разглядывая произведения искусства вместе с фотографом. — И всё же у Вас есть талант, — говорил Пак, намеренно наседая на Оуэна сверху, давя и опуская к полу. Ему ведь нужно забрать оставшееся. Так пусть забирает. — Ракурс, тени, а какой цвет... Как же глаз радуется, не правда ли? — Не ёрничайте. — Оуэн несильно оттолкнул его, но это достаточно для того, чтобы отодвинуть наглую морду подальше.   Ловким движением руки он собрал фотографии, осторожно сортируя их: сначала второе число, потом пятое, восьмое, десятое, одиннадцатое, двенадцатое, утро тринадцатого, вечер тринадцатого...   Присутствие Пака злило. Потому что он посмел нарушить его покой. Забрать его фотографии. Шутить над ним. Доводил его, Оуэна Бёрнетта, до ручки, до звериных вспышек ярости, каждую секунду он был наглядным доказательством того, кем стал Оуэн Бёрнетт. Извращенцем. Вуайеристом. Девиантом. Неправильным.   Пальцы методично отсчитывали снимки, а внутри Оуэн чувствовал себя капризным ребёнком, у которого отобрали долгожданную игрушку. И ему это не нравилось. Фей только рассмеялся с этой реакции. Он не мог видеть всей палитры эмоций, но отлично замечал как негодовал Бëрнетт и как настойчиво отводил взгляд от него. «Ох, Оуэн, какое же это счастье». — Будет Вам, не сердитесь, — промурлыкал шаловливый плут, покружившись вокруг Оуэна. — Это чистая правда. Зорким глазом я отметил всю проделанную Вами работу, каждую деталь и не могу оставить такое без внимания! Разумеется лицо Пака озаряла лучезарная ухмылка, он подлизывался как мог. И ясно знал: сейчас он не может покинуть сию комнату. Не может покинуть Оуэна. «Просто не могу» — отвечал он сам себе, сдвигая брови от странного кома внутри. — Мы начали с Вами не с той ноты, — продолжил он, теперь подлетая аккуратно и ненавязчиво. — Давайте сгладим все углы и… Как Вы смотрите на совместное времяпровождение? Последние слова Пака звучали инородно в полной сласти льстивой речи. С силой сжав фотографии в руках, в попытке защитить их от любого магического вмешательства, Оуэн Бёрнетт смерил волшебное создание презренным взглядом, пытаясь считать в хитрых чертах лица намёк на обман. — Что? — Естественно, это какое-то предисловие для шутки, глупого розыгрыша. Вопрос только в том, что это будет. — Плохо расслышали, Оуэн? Небольшое совместное времяпровождение. Я хотел бы остаться вместе с Вами и оценить красоту сделанных Вашей рукой кадров. Оуэн презрительно сжал губы. Он над ним определённо издевается. — С чего бы мне согласиться на такое? — Спросил мужчина, пряча фотографии во внутренний карман дорогого пиджака.   Пак расплывался перед ним в липкой медовой улыбке, и это побуждало Оуэна недовольно фыркнуть. Единственное, что сдерживало — профессиональная выдержка. — С того, что у меня есть компромат на Вас, мистер Бëрнетт, — ядовито распелся фей, смотря в самую душу собеседника. — И мне не составит труда всё в красках передать Дэвиду Ксанатосу. Интересно, как он отреагирует на то, что его верный подчинённый по ночам страстно вздыхает над его фотографиями и краснеет, подобно девственнице? Запрещённый приём. Неприятный, колющий. Обидно, что во благо намерений приходится идти на такое. Однако была не была. Сейчас все средства хороши. Оуэн плотно сжал губы. Зараза. Но он прав. Ему не очень-то хотелось, чтобы Дэвид узнал об этом. Чтобы его увидели таким... Неидеальным-неправильным. Конечно, ему наверняка не до этого, у него есть дела поважнее и нужнее,чем секретарь-вуайерист, но... Эти чётко выстроенные доверительные отношения подопечного и начальника будут нарушены. А ими он дорожил больше, чем своей жизнью. К тому же, фотографировать без разрешения является преступлением, что может испортить его личное дело. Поэтому Оуэн Бёрнетт, человек из камня, холодный и практичный циник, тяжело вздыхает и отступает: — Хорошо, смотрите. Но руками не трогать. Он обречённо смотрит на то, как вечно весёлый фей с похотливой ухмылочкой подлетает ближе и буквально ложится на его плечо. Всё это добром не кончится. — Восхитительно… — Отзывался Пак, кладя руки на плечо вуайериста. — Так ровно и хорошо снято! Очередное хихиканье над ухом. — Как Вы только справились? — Не трогайте Вашими грязными руками, — с долей негодования говорил Бëрнетт, видя, как близко к нему подлетел Пак. — Прошу Вас. — Ах, а я думал мы с Вами в куда более доверительных отношениях. — Захихикал собеседник. Оуэн закатил глаза, с тяжестью вздохнув. Что за мука. — Ох, а здесь мистер Ксанатос с распущенными волосами сидит в полураскрытом халате. Шелковистые, ещё сырые локоны покоятся на его плечах, пока он лежит в кресле в полудрëме, а пояс на халате так небрежно завязан, что можно увидеть часть его тела. Видно, сильно устал к тому моменту. — Зачем вы рассказываете мне свой графоманский поток сознания? Я и сам прекрасно вижу его... Особенности тела. — Ох, могу отметить, что здесь Вам удалось поймать особенно хороший кадр. — Не слушая его, продолжал щебетать Пак. — Это было послеобеденное время, солнце медленно уходило за горизонт, и золотые лучи так удачно расположились на прессе господина Ксанатоса. Вот здесь, видите? Там, где спадает часть халата с его плеча и отлично видно ключицу… Оуэн с тяжестью вдохнул воздух, но не мог не признать явного красноречивого таланта своего товарища по лицезрению эстетически прекрасных вещей. — Да, да, действительно... Чем-то напоминает статую Аполлона Бельведерского… — Непроизвольно добавил он. — О, Вам так нравится? Может, мне продолжать шептать поближе к Вашему покрасневшему ушку или багряным щëчкам? — Это лишнее. Вы же не Дэвид Ксанатос. — Фыркнул Оуэн. — Хотя… Хотя… — Да? — Лукаво улыбнулся фей, внимательно следя за каждым мускулом на лице ассистента миллиардера. Мысль опасная. Чертовски плохая, неправильная, отвратительная, крайне непрофессиональная, переходящая все грани дозволенного, античеловеческая, вселенских масштабов ужасная мыслишка только что пробежала в его голове, как мелкая ящерица в жёлтой от солнца траве на пустыре заднего двора. И от того ещё слаще была идея её воплотить в реальность. Волшебный шут всё ждал продолжения фразы. Оуэн быстро проанализировал все варианты. Всё логическое и рациональное существо внутри кричало, что он не должен этого говорить. И думать об этом тоже. Но раз он уже целых девять минут и сорок две секунды смотрит на сделанные его же рукой фотографии своего начальника в непотребном виде с самым болтливым, бесящим и ненадёжным существом на планете, то может уже нечего терять? — … Вы же можете принять любую форму, так? — Хрипловатым голосом спросил Оуэн Бёрнетт, непроизвольно переводя взгляд с фото на окно. — Всё верно, мой друг. Что же-… Пак споткнулся на половине вопроса. Естественно, этот полный пошлых идей и сексуальных извращений фей понял его. Это видно по его засверкавшим и сузившимися в одну минуту глазам и потиранием рук. Оуэн кивнул. — Вы поняли мой намёк. — Произнести это желание вслух было сродни преступлению, на что бы мужчина ни за что не пошёл. Хоть он уже и посмел подумать об этом, вообразить это… — И Вы действительно желаете разделить эту идею со мной? — Почему нет. — Чем больше Оуэн старался звучать, как обычно, тем сильнее ощущал, как его голос снижается на целую октаву. Он чувствует себя самым порочным человеком в мире. Самым неправильным. «Но даже так… Мне слишком сильно нравится сладкая речь моего демона.» — Мы одне. Буря красок вспыхнула хаосом на плутоватом лице. Широкая чеширская улыбка пугала и пленяла хитростью и намерениями фея. — Справедливое замечание. Вы просите, я — претворяю в жизнь, господин Бëрнетт. Пронырливый исполнитель желаний в мгновение ока закружился вихрем в воздухе и нырнул в клуб светло-розового дыма, вспыхнувший спичкой после оглушающего щелчка. Фигура молодого юноши медленно коснулась пола. Белокурые пряди слились в одно, прежде чем принять новый оттенок и вид. На месте красочных обносок из ниоткуда материализовался утончённый наряд. Строгий верх обтянул обновлённые крепкие мышцы. Долгое отсутствие смены естественного облика дало о себе знать; непривычно было ощущать как быстро растягивалась грудная клетка, как вытягивались связки в гортани и увеличивался кадык. Чем больше изучаешь человека, тем больше запоминаешь образ. Особенно чужой любимый образ. Пак уделил особое внимание тем скромным мелочам, которые так любил господин Бëрнетт в своём идоле: ухоженный внешний вид, не предполагающий лишних деталей и скрывающий под собой телосложение римских гладиаторов, острый профиль, подчëркивающий ровный плавный контур лица, и в завершение — аура околдовывающего обаяния и притягательности, присущей самому дьяволу. Всё, всё лишь бы пленить… — Что скажете, Оуэн? Мужчина стоял как громом поражённый. Быть не может, нет… Дэвид Ксанатос стоит перед ним, нахально улыбаясь. Хитро щурясь, как довольный кот, поднимает крепкие руки в привычном костюме, что обволакивает его, как вторая кожа. Его начальник в брюках с острыми как нож стрелками, в лакированной обуви, сидящей на его ногах идеально, смотрит на него откровенно оценивающе, разглядывает его как бумагу нового контракта, что принесёт кампании миллионы, — волшебная мечта Оуэна Бёрнетта перед сном, теперь стояла перед ним в реальности. Сладкое чувство разлилось по клеточкам всего тела, наполняя сердце очень странным и давно забытым чувством. — ...Очень... Натуралистично. Единственные два слова, что он нашёлся сказать. Даже не сказать, а выпалить, выдохнуть со всем спёртым воздухом, скопившимся в грудной клетке под давлением этого приятно колющего, странного и давно забытого чувства. — Я долго разглядывал его детали. Очень долго, — взор падал на отражение в зеркале, когда рука тянулась снять резинку с шелковистых волос. — Только не забывайте моргать. В горле Бёрнетта застрял твёрдый комочек стыда. Да уж, картина Сандро Боттичелли. «Рождение Венеры», но только в бесконечность раз лучше. — ...Да, спасибо за напоминание… — Ещё какие-нибудь пожелания? — Улыбнулся Пак чужой белоснежной улыбкой. — Любой каприз за Ваши…голодные взгляды. Любой каприз… Оуэн судорожно вздохнул. О да, у него много капризов, самых развратных и самых ужасных, так много, что по ним впору составить учебник по сексологии. Но все сразу называть нельзя, а то не будет смысла в этой пикантной игре. Нужно начать с чего-то более менее приемлемого… Но тем не менее захватывающего. — Может, растегнёте рубашку? — Несколько тихо предложил он. Полное нарушение корпоративного стиля, принципов самого Ксанатоса, демонстрация своего контроля ситуацией, а самое главное - вид обнажённых ключиц, что тогда, для Средневековья, и что сейчас, для него, Бёрнетта, имели самое развратное, самое аморальное, самое сексуальное и самое вожделенное значение. И чтобы добавить большего хаоса…— На три пуговицы, пожалуйста. Нечётное число. Символичное число. Запретное число. Как и этот момент. — Только собирался. С лёгким смешком Дэвида Ксанатоса искуситель не спеша взялся за рубашку. Два пальца аккуратно провели прямую по краю белого ворота. Дьявольский взгляд устремился прямо вглубь мужчины. По мановению волшебной палочки пуговица рассталась с верхним краешком, освободив из оков ткани шейную ямочку. Карие глаза внимательно наблюдали. Как расширялись зрачки Оуэна, как подымалась грудь, как сильно сжимались кулаки, как дëргались ноздри и каждый мускул на лице. Вторая пуговица полетела вслед. Минута, на протяжении которой никто не моргал. Ничто не смело нарушать тишину, даже дыхание. Хотя именно его сейчас так не хватало очарованному смертному. И вот — третья пуговица. Живой портрет демона слегка развёл руки в стороны и дал созерцателю время, чтобы вдоволь насладиться сладкой вечностью. Оуэн буквально подавился воздухом. Эти движения, откровенные как в бурлеске, завораживающие, как в восточных танцах, пластичные, как в русском балете… От этого у него слабели руки и заплетались мысли. — Вам нравится? — Нахальным баритоном промурлыкал двойник его музы. — Я знаю, Вам нравится. — ...Что ж... Специфика моей работы… Определённо… Мне по душе… — Спотыкаясь на каждом слове, пробормотал Оуэн, чувствуя, что не в состоянии отвести взгляд. Весь его разум поглотил голос прекрасной сирены, отдававший ему приказы днём и шепчущий «спокойной ночи» во снах, голос, что сейчас неуважительно бойко флиртовал с ним, и от чего у него бежали мурашки по спине. А расстёгнутые пуговицы и открытый торс… О, о том и подумать стыдно даже в собственных мыслях. — Соглашусь, приятно, когда такие светлые взгляды обращены в твою сторону, — произнёс поддельный Ксанатос, не спеша делая шаг в сторону собеседника и снимая свой пиджак. — Как Вы себя чувствуете, Оуэн? Мужчина немного отшатнулся назад. Увидев, что изящная статуя ожила и идёт к нему навстречу мягкой подступью Галатеи, донельзя растерялся, чувствуя, как потеют ладони и дрожат пальцы. — Что-то душно. Должно быть, кондиционер сломался. Дэвид улыбнулся ему божественной улыбкой, от которой Оуэн сошëл с ума. Поправил галстук. От предвкушения чего-то запретного, страстного, но столь желанного, сводило в животе. Пак улыбался всей душой. Так любопытно наблюдать за каждым новым действием своего «друга». Даже понимая, что столь интересные чувства в другом человеке вызывает не сам Пак и его натура, фею льстила одна только мысль о том, что всё это его рук дело, что он может взять над этим контроль. И, разумеется, развлечься. — Полагаю, это очень неприятно. Позволь тебе помочь, Оуэн. — Размеренно продолжал Дэвид, смакуя почти каждое слово. Ненавязчиво взяв подопечного за галстук и потянув к себе. — Уверен, ты слишком много берёшь на себя. Тебе необходимо расслабиться. — Да, сэр, я полагаю, Вы правы… — На автомате произнёс Оуэн заученную фразу, не в силах оказать сопротивления. Но он этого и не хотел. «Это сон, мой личный и блаженный сон…» — Горело в голове Бёрнетта. — «Моя маленькая фантазия для меня одного…» Он стоял, заворожённый быстрыми и точными действиями начальника. Молча стоял, наблюдая как Ксанатос медленно, но верно берёт всё под свой контроль, чувствуя, как его естество жаждет большего. Пожалуй, Дэвид был единственным человеком, которому Оуэн позволил взять над ним вверх. И пускай это была всего лишь одна из метаморфоз Пака, он был готов принять это, чтобы продолжить наслаждаться сладким трепетом в груди. Закончив развязывать красный галстук, владелец замка с упоением оглядывал всю фигуру человека, стоявшего напротив. Стойкого, мужественного, верного, возможно единственного в своём роде. По крайней мере, для Пака уж точно. Он отчётливо слышал, как Оуэн, даже смущаясь от такой картины, сохранял свой привычный тембр голоса. — В отличие от меня, Вы всегда остаëтесь собой, Оуэн, — бархатный голос раздался эхом в комнате, пока Ксанатос гладил тёплую щеку. Мужчина застыл на мгновенье, изумлённый нежным жестом... Но через секунду сам прижался к чужой ладони, выдохнув с лёгким оттенком грусти. — Я... Благодарю Вас, сэр. Всё-таки это не настоящий Дэвид Ксанатос. Похож до острого надрыва в груди, но не он. Сентиментальность здесь лишняя. Придётся упиваться другим чувством — страстью. Оуэн осторожно протянул руку к воротнику чужой рубашки, мягко поправляя её: — Сэр, Вы, как всегда, слишком увлечены планами на гаргулий, чтобы заметить состояние Вашей одежды... Может, снимите её?... Полностью?... Пак привык видеть извечного трудоголика практически лишь с одним выражением лица, с каким тот принимал все удары судьбы, какие только происходили в чëртовом замке. Однако тяжело было не признать, лицезреть Оуэна таким — нечто из ряда вон выходящее. Усладой были едкая ирония и ядовитый сарказм. Только при условии, что ты поможешь мне, — ответил чародей, опуская большой палец к его подбородку. Оуэн кивнул, медленно двигаясь с места. Мужчины стояли почти вплотную, когда Бёрнетт расстёгивал остальные пуговицы рубашки Ксанатоса. Буквально, собственноручно раздевал свою святыню. Было что-то очень неправильно-естественное в том, чтобы чувствовать плавно спускающиеся руки на своём лице. Страшно заглянуть в чужое лицо, потому что увидь он полные адского желания глаза Дэвида, то сорвался б в то же мгновенье на грубый и жадный поцелуй. Но слишком рано, рано... Искуситель взял края красной ткани и потянул за них ближе к себе. Что за картина: фарфоровая чистая кожа, о которой секретарь наверняка ежедневно заботился, глаза цвета светлого небосвода, аккуратные и одновременно строгие линии лица. И черты, говорящие о его извечной собранности и готовности в любой момент отдать жизнь. Собравшиеся в один ком чувства, достигшие центра живота, одолели и самого мужчину так, что он сократил расстояние, приоткрыл рот Оуэна и горячо облизал нижнюю губу, когда тот закончил с рубашкой. Помощник даже не вздрогнул, хотя ему стоило немалых усилий, чтобы сдержаться. — Сэр... — Начал он, собираясь сказать что-то назидательное Паку или самому себе, в попытке вернуть жалкие обрывки самообладания... Но вместо этого жарко выдохнул, сильнее прижавшись к нему, обнимая его рельефное тело так крепко, словно желая слиться с ним воедино. Мыслей никаких, только горячее желание греха. И с каждой новой секундой, проникая в жаркий рот, Бëрнетт двигался всё ближе и ближе к недрам ада... До которого так страстно хотел добраться как можно быстрее. Ксанатос с наслаждением гладил челюсть верного работника, задевая указательным пальцем мочку уха и крепче хватаясь за него. Вкусив полноценно чужие губы, Дэвид ещё больше прильнул к ним и растянул с жадностью удовольствие. Он проводил языком по нëбу и гладил им чужой, полный любви и похоти. Игрался, вынуждая краснеть и жаждать большего. Незаметно для себя Пак проскользнул правой ладонью к волосам Оуэна, с нежностью гладя и обхватывая их. Сколько же необузданных чувств. Почему-то хотелось так сильно сжать эти золотые пряди и туже затянуть галстук на его шее. Судорожно дыша в рот Дэвида, Оуэн прижался ближе, стискивая с чужого тела рубашку, такую знакомую, такую же желанную для него, как и её обладатель, которую он хотел снять уже давно, сдëрнув её с громким треском ранее драгоценных пуговиц и ткани, только быстрее, быстрее, пока эта волшебная эйфория из его снов не исчезла, не пропала после первых лучей летней ночи... Наконец-то всё его тело... Оуэн коснулся голой груди Дэвида, углубляя поцелуй. Аромат парфюма пьянил, а рука на затылке возбуждала в нём слишком многое, то, что он всегда заталкивал слишком глубоко в свою душу, но что теперь вырвалось наружу, распахнулось подобно ящику Пандоры... Оуэн осторожно прошёл кончиками пальцев по мраморной плоти, словно боясь поцарапать его. Хозяин замка медленно отстранился, чувствуя жар и трепет «своего» помощника. — Только посмотри на себя, — начал он, с чувством выдыхая. — Сколько в тебе страсти... Как долго ты копил в себе эти чувства? Стоило только закончить предложение, как он завязал небольшой узел из галстука и резко потянул вперёд. Маленький узелочек давил в самый кадык. Оуэн сипло захрипел, чувствуя, как шёлковая ткань натирает его шею, болезненно сдавливая. — Нгх!... Это... Это уже слишком!... Но голый торс перед ним был слишком притягательным. Медная кожа пылала под его ладонями и манила получить большего. И эта дьявольски притягательная ухмылка... Невольно расплывшись в более яркой усмешке, Ксанатос ослабил узел, аккуратно взял очки за оправу и положил их на тумбочку, поведя мужчину вслед за собой. — Прошу прощения за моё поведение. — Слетело с пылающих уст. — Мне тяжело просто смотреть на тебя. Ты слишком выдающееся произведение искусства, которое не может остаться нетронутым. Расправив воротник подчинённого, его начальник прошёлся бородкой по всей правой стороне крепкой шеи. — Давай… — Протянул он, глубоко вдыхая тонкий аромат одеколона. — Скажи, чего ты хочешь, мой дорогой Оуэн. Я хочу слышать лично. Оуэн плотно сжал губы. Без очков он чувствовал себя абсолютно беспомощным. — Ты заигрываешься... — Хрипло ответил он, чувствуя, как к низу живота приливает что-то горячее. Грудь Ксанатоса теперь обжигала не меньше раскалённого металла. В отместку Оуэн вцепился пальцами в тело мужчины, уже не боясь поранить, а наоборот, царапая ногтями намеренно, пытаясь показать, что он чувствует прямо сейчас. От порезов внутри заиграли новые краски. Дэвид резко прикусил губу и выдохнул через ноздри, только после заметив, что с ним сотворили. — И тебе это нравится, — ещё серьёзнее, с ещё бóльшим азартом отметил он, вцепившись в шею секретаря. Как быстро она приобретала алый оттенок. Тихо мыча, жадный искуситель впился клыками в фарфоровую кожу. Оуэн остро выдохнул, смешивая стон с усмешкой. Нет, он так просто не сдаётся. Он сжал чужие плечи в своих ладонях, словно подталкивая Ксанатоса на более активные действия. Хитрый ход в том, что когда тот склонился ближе, Оуэн зарылся пальцами в длинные каштановые волосы, а затем, собрав их в пучок, резко дёрнул назад, выбивая из соперника судорожный вздох. Потерянный контроль стоил кроткого, но слышимого звука. «Теперь мы играем так…» — Пак всем нутром ощутил, почему он так тянулся к этому человеку. Даже несмотря на свою уязвимость, он продолжал держать лицо... Радует. Похлопав Оуэна по плечу, Ксанатос ловко хватил за него, бросив подчинённого в кресло. Подойдя ближе, без промедления сжал его предплечья. — Ты отлично играешь, должен признать. Но я никому не даю обойти меня, дорогой. — Всматриваясь в драгоценную усмешку, словно жемчужину на дне моря, которую далеко не каждый когда-либо сможет узреть, он укусил со страстью за другую сторону шеи, в этот раз оставляя куда более видимый след. Метка. Как символ принадлежности лишь одному. Оуэн вздрогнул. Сволочь. От жаркого дыхания «Аполлона» комната перед глазами поплыла. Еле сдерживая подступающие к горлу стоны, Оуэн вцепился пальцами в кожу спины Дэвида, безжалостно сдирая её. Его ответ, ведь только он достоин касаться этого божества, сошедшего с золотых полотен художников эпохи Возрождения. — Я тоже… — Шепнул на ухо Ксанатосу. — Я всегда хорошо выполняю свои обязанности… Руки спустились вниз, к бёдрам. Оуэн впился в них и держал со всем ревностным собственничеством, пока полностью не удостоверился, что на них точно останутся синяки. Тихий, но чувственный стон слетел с уст двойника Дэвида. Он крепко держался клыками за фарфоровую кожу и впился сильнее, когда тонкие пальцы с жестокостью прошлись по его спине. Стоило лишь на секунду ослабить хватку, как противник взял верх... «Ублюдок...» — Подумал про себя исполнитель желаний. Пара маленьких капель показались на свет. Прежние неторопливость и терпение исчезли без следа, сейчас он подобно зверю мял жадным поцелуем эти губы, смаковал словно сочное блюдо, слизал свою кровь, а после и горячий язык секретаря. — Очень хорошо... — Приятно делить солоноватый вкус железа с этим человеком. — Я знаю, дорогой. Ты отлично справляешься. Подобных тебе я никогда не видел на свете, Оуэн. Ты свет, озаряющий каждый мой день... Пленяя сладостными речами, владелец замка ловко расстегнул до самого низа белоснежную рубашку, раскрыв шире, оголяя полностью торс крепкого сотрудника, раздвинул потихоньку ноги и поставил колено меж ними, намерено затрагивая достоинство Оуэна. — Ты — моё лучшее сокровище. А сокровище должно принадлежать одному. И покоится в одних только руках. — Продолжал он, плавно двигая коленом по часовой стрелке. Оуэн плотно зажмурился. Боль причудливо смешалась с удовольствием, и он не выдержал: мужчина простонал, выгибаясь навстречу этим грубым пошлым движениями и этому гипнотическому голосу... Ах, этот голос! Как давно хотелось услышать его вот так. Так, чтобы он искушал его, безбожно льстил и чертовски искусно лгал ему!... Он покорно опустил руки, но только затем, чтобы позже сжать, чуть ли не порвав кожу, вкрутить пальцы в мягкую плоть до хруста, отвлечь бдительность, и впиться своими губами в чужие, кусать их с жёстким остервенением, с удушающим обожанием, со всей своей болезненной любовью, чтобы показать всю свою безграничную преданность этому человеку-оболочке, точной копии непостижимого оригинала… Равновесие в миг оказалось нарушено, всё полетело к чёрту. Эмоции…. Нет, страсть возымела окончательно верх. Заняла свой престол, опьяняя сознание и окутывая поглощающей тьмой. «Оберон всемогущий…» — Пронеслось в мыслях бессмертного. — «Сколько убийственной энергии может быть в одном человеке...» Решив на секунду спокойно вдохнуть, Дэвид прижал мужчину за плечи к креслу. Как тяжело становилось дышать в этой комнате, как хорошо… — Оуэн, дорогой. Никогда не видел тебя таким прежде. Ты поражаешь меня. — С довольной азартной улыбкой произнёс он, прижав своё колено плотнее к горячему месту и большим пальцем аккуратно вытерев капельки крови с не менее пылких губ господина Бëрнетта. «Чёрт!-... » — Пронеслось в голове Оуэна. — «Это... Слишком... » Ему хотелось просто расслабиться, сдаться в руки этого прекрасного, сильного и желанного человека, позволить сделать ему с собой всё, что он захочет, только чтобы эта сладкая пытка продолжалась бесконечно. Но нет... Рано. Зашипев, Бёрнетт прикусил палец Ксанатоса, как только тот коснулся губ. Руками упёрся в мощные плечи двойника, отталкивая; жест слабый, но направленный, чтобы показать — он всё ещё в игре. Дэвид вскрикнул на всю комнату, в попытке скорее отдëрнуть палец. — Действительно зверь... — Шёпотом промурлыкал он, с силой возвратив себе ладонь и слегка отстранившись. — Тебя так долго искушали и держали в заточении… Зайдя скорее за кресло, начальник обвил крепкими руками шею помощника, понемногу лишая того доступа к воздуху. — Тише-тише, Оуэн, дорогой, я с тобой. Давай поговорим. — В заискивающей манере Ксанатоса заговорил Пак, остро чувствуя: в любой момент с него могут спустить шкуру и целиком съесть, не подавившись. На сей раз он мгновенно сжал подбородок Оуэна и поднял голову к себе. — Я вижу, что ты по-настоящему достойный соперник. Долгое время ты никуда не мог деть свою энергию. Был просто игрушкой Ксанатоса, с которой он развлекался в удобное время. Но теперь действительно свободен от оков, волен распоряжаться своими чувствами и силой. Давай мы вместе найдём им применение. Очередная сделка, как Дэвид и любил. И, разумеется, как он мог всё это сладко не нашëптывать в ушко Оуэна, под конец, сладостно облизав и горячо выдохнув в него? Разговоры разговорами, но как можно оставлять такого сладкого мальчика без внимания. Перехватило дыхание, грудь сжало от ощущения полного экстаза. Всё слишком близко, слишком мало, но как же хочется, чтобы стало меньше и ближе!... Голос Пака... Нет-нет, то был уже Дэвид, властно заставивший смотреть в глубокие, тёмные от желания глаза. Заворожённый чарующим видом, Оуэн был готов спустить ему с рук всё: заискивающий тон, пошлые слова, даже горячий вздох в ухо и влажное ощущение чужого языка. Выгнувшись навстречу этому дорогому и гипнотическому голосу, мужчина шёпотом процедил: — Что ты творишь, Отелло?... С улыбкой посмеявшись, «настоящий» Дэвид понял: он подцепил его на крючок. Опьянил собственной страстью. Заставил зверя на миг остановиться и поддаться чарам, чтобы потянуть за собой, словно змею по воле укротителя. Медленно расслабляя руки, отпуская и гладя кожу любимого, искуситель не спеша обошёл кресло, аккуратно огладил всю фигуру Оуэна и взял его руки в свои. Как остро сейчас бился аромат одеколона в ноздри, особенно, когда Ксанатос поднес запястья к своему носу, а после со смакованием облизал каждое. Сглотнув и покончив с прелюдиями, он опустил эти тонкие, но сильные ладони на свой ремень. — То, что могло лишь сниться моей Дездемоне. — Захихикал тот, опустив руки ниже блестящей бляшки. — Позволь мне наградить тебя за труды упорной работы, мой дорогой. Мой ценный. Мой лучший сотрудник. Я хочу, чтобы ты принял всю мою любовь. Воздух снова начал поступать в лёгкие; Оуэн вдохнул полной грудью. Он околдованно следил за плавными движениями. Желание сопротивляться растворилось под напором мягких ласк. Извращенная и эротическая картина, что мужчина рисовал перед собой каждый раз, когда видел Дэвида в моменты его побед и абсолюта, наконец сбылась. Холодная бляшка ремня обожгла пальцы. Оуэн посмотрел на свой идеал голодным, почти животным взглядом. — ...Заманчивое предложение. — Шепнул он, еле дыша от сводящего нервы желания. — Я принимаю его. Ответ, который только и требовался. Застыв в одной позе, подобие идеала руками Оуэна расстегнуло ремень и потянуло ими вниз за язычок молнии. — Расскажи мне, как долго ты мечтал об этом, Оуэн. — Сказал он, сделав шаг ближе, пока чужие ладони приспускали брюки. — Выплесни мне души. Я твой начальник, я должен знать всё про твои желания. Всматриваясь в теперь уже не искру, теперь в самое настоящее пламя, белоснежными пальцами Ксанатос гладил собственное бельё и ягодицы в них, всё больше подливая масла в огонь. Оуэн смотрел на всё это, задержав дыхание. Это было слишком соблазнительно. Когда его собственные руки, накрытые ладонями Дэвида, коснулись чужого паха, каждая выпуклость которого ощущалась так чётко, Оуэн простонал. Нет, это было невыносимо, невыносимо сдерживать себя в тот момент, когда он ощущал упругую плоть мужчины, отливающую пламенным жаром под пальцами!... — Я... Ждал этого так давно... — Сиплым от желания голосом отозвался Оуэн. Внутри всё горело, он чувствовал, как в теле разгорается искрящийся пламенем костёр похоти и греха, каждый раз когда Дэвид двигал бёдрами навстречу ему. — Как я понимаю тебя, — ласково продолжал Дэвид, проникая руками Оуэна под своё бельё и тихонько гладя каждый сантиметр, каждый нерв. — Я так люблю твои стоны, Оуэн. Они ласкают мой слух, подобно пению птиц. А как бы ты мог кричать в экстазе, изворачиваясь всем телом, тщетно пытаясь ловить воздух. Какое бы у тебя было лицо, как далеко бы ты высовывал свой язычок... И кульминация всего действа: мужчина окончательно спустил на пол бельё вместе с брюками, явив во всей красоте своё достоинство. — Оуэн, ты же любишь меня? Сильно любишь? Оуэн задыхался. Конечно, он всегда знал, что формы Дэвида очень внушительны: случайно брошенные взгляды в душевой сполно подтвердили это.. Но такого не мог вообразить даже в самых смелых фантазиях. Он смотрел, не отрывая взгляд, несколько мгновений. Черта переступлена. Дальше скрываться не было смысла. — Нгх, да... — Глотая слова, протянул Оуэн, смешивая стон с жалобным шёпотом. — Очень сильно... И очень давно... — Очень радует, мой дорогой... — Продолжал Дэвид, гладя чужой подбородок и медленно опуская чужую нижнюю челюсть. — И сделаешь абсолютно всё? Всё для меня одного? Ладони Оуэна задрожали, когда он дотронулся до мягкой кожи интимного. Собственный пах сводило от желания практически физической болью. — Я готов на всё... — Еле слышно шепнул Оуэн. — Чудесно. Очень чудесно, Лёгким движением, взяв Бёрнетта за плечо, Дэвид подвинул его ближе к себе, ощущая какими чувствами был сейчас скован драгоценный сотрудник. Или лучше сказать, какие бурлили в нём с неиссякаемой скоростью. — Тогда приступай. Оуэн на секунду замер в нерешительности. А затем накрыл губами член Ксанатоса. Внутри кипело неконтролируемое желание, которое он не мог больше выносить. Ему хотелось полностью поглотить Дэвида, навечно стать его частью, ощущать его всем телом. Он был готов молиться на него. Сначала движения были немного скованными, но затем он начал ускоряться. Он ласкал чужой член, жадно всасывал его, издавая пошлые влажные звуки, чередуя с рукой, иногда легко касаясь члена зубами. В голове был белый шум, и он не мог остановиться приносить своему кумиру райское удовольствие. — Ах... Да... Хороший мальчик… — Ласково протянул Ксанатос, поглаживая вившиеся во все стороны пряди господина Бëрнетта. Откинув голову назад, мужчина понемногу стал издавать томные звуки, каждый из которых был исполнен собственным наслаждением. Пускай это была иллюзия, пускай эти ласки предназначались не Паку, но ощущения стоили маскарада, в который поверили оба. Это притворство безжалостно смешалось со страстью. Резкие ароматы парфюмов переплелись в воздухе, пленяя изголодавшиеся мужские души. Двойник Дэвида сделал лёгкий толчок вперёд, сжав волосы Оуэна сильнее. Понравилось. Ещё один. И ещё... Медленные покачивания располагали к бóльшему накалу чувств: мужчина пылко ощущал какая магия сковывала его упругую раскалившуюся плоть. Гибкий игривый язык Оуэна, влажный рот Оуэна, покачивания Оуэна. Оуэн... Он не сдержался, сделав резкий толчок. — Ах!!!... — Тут же с чувством выпалил мужчина, прикрыв второй рукой рот. Оуэн чувствовал инородный предмет, тяжесть в горле, но это приносило неописуемый экстаз. Рука в волосах дарила ему чувство приятной дрожи. Каждое движение Ксанатоса, каждый его вздох убивали ещё сидевшие в голове чистые стесняющие мысли... Оуэн раз за разом двигался быстрее и сильнее, заглатывая все глубже и глубже, следуя пламенному желанию доставить удовольствие Дэвиду, быть для него полезным — не реальному, но хотя бы иллюзии. В низу живота приятно тянуло. Он сам был готов кончить в любой момент, от ещё одного томного вздоха Дэвида, но не мог сделать этого раньше. На первом месте всегда начальник. Когда Ксанатос сделал грубый толчок, и Оуэн буквально уткнулся носом в нижнюю часть его тела, то он почувствовал, как весь дрожит от болезненной неги. Стон вырвался из груди и прокатился вибрацией по половому органу во рту. Это было слишком... Голова потихоньку начинала кружиться, а сознание плавно покидало, оставляя всё на милость распутства и совести. Стоило жгучему чувственному стону дорогого помощника накрыть пах начальника с головой, тот сокрушился сильнее, выгнулся в спине и просунул мужской орган вглубь сжимающей глотки. Тяжело дыша, Ксанатос свирепо схватился за золотистые волосы с жаждой вырвать каждый кончик. Никогда прежде такие чувства не кружили и не бодрили так сильно. За долгие века он впервые наслаждался не столько победой или азартом, сколько чувствами и взаимодействиями с другим человеком. Грубо потянув Оуэна вперёд и приблизившись в ответ, Дэвид со всей силой забился в его глотке. С каждым новым разом темп всё больше рос. Резкие и звучные шлепки, горячие стоны, упругое горло… — Оуэн!... — Протянул владелец замка, прижав вплотную к себе помощника и отдав тому весь свой сок. Тёплое семя заполнило рот Оуэна, и он зажмурился, почувствовав железную хватку в волосах. Его цель достигнута. Когда Ксанатос немного отстранился, вытащив член, Оуэн сглотнул, с удовольствием ощущая, как горло немного побаливает при каждом движении. Его тело жаждало большего. Дыхание перехватывало, как в лихорадке. Оуэн запрокинул голову вверх, следя за лицом Дэвида. В которой раз он пожалел, что без очков. Всё ещё жгло. Обжигало. Так приятно обжигало. Несмотря на окончание процесса, страсть не унималась. Как можно было бы сейчас покончить с этим милым личиком... Раскрасневшиеся щёки Бëрнетта манили к себе. На его губах осталась ещё капля семени... Пак столько раз наблюдал за этим человеком, столько видел, но не таким. Почему так и хотелось прижать его к стене, бесконечно смакуя губы... — Оуэн... — Дэвид приблизился, бесцеремонно погладив нагретое интимное место бедного зверя. — Милый мой Оуэн. Как ты сейчас? Он понимал, как он. Он хотел услышать прямо. Ещё немного помучить. Какой же он очаровательный. Оуэн медленно кивнул. Вытер с губ влажные следы любви Дэвида. И,когда рука Ксанатоса коснулась паха, буквально взвыл, срываясь на стон. — В порядк-... А-а-а-ах!... — Склонился навстречу приятным ощущениям. Пожалуйста, ещё, ещё... Стоя полностью обнажённый, почти на одном колене, Ксанатос пожирал Оуэна взглядом. В миг ловкие пальцы обхватили весь орган, сжав, словно в тисках. — Ох, Оуэн… — Пел он, поглаживая с новым наслаждением пульсирующие губы. — Почему же меня так тянет к тебе... Оуэн тихо простонал, чувствуя необычайное наслаждение от своей роли. В другой раз он бы назвал это жалким, слабым состоянием, но сейчас... О, сейчас он был готов взорваться, он был готов кончить в каждое мгновенье, от движений Дэвида, от его голоса, от чувства полного, неподдельного, жаркого счастья внутри, смешанного с греховной похотью, жгущей насквозь… «Как прекрасна чужая покорность. Наконец и я могу насладиться этим. О, я заслужил…» — С этими мыслями Пак отпустил достоинство господина Бëрнетта и при помощи мышц Ксанатоса взял мужчину в собственные руки. — Я вижу, ты уже на пределе, Оуэн, но мне нужно твоё терпение. — Говорил начальник, меняясь местами с подчинённым и усаживая его на свои бёдра. — Терпение. И твоя бесконечная любовь ко мне. Крепкие ладони прошлись по всей талии, прежде чем сжать и расстегнуть до конца намокшую рубашку. Дэвид избавился от неё также быстро, как и начал расстёгивать брюки изнывающего мужчины. Как он выгибался, как закатывал глаза, а с каким упованием смотрел в лицо... Ох, прошло одно мгновенье, а Ксанатос уже гладил его нижнее бельё. И мучительно медленно проникал пальцами под него, подушечками гладя окаменевший орган. — Мальчик мой, — слетело тут же с его уст. — Дорогой, Оуэн. Как же я люблю тебя… Второй ладонью Дэвид провёл по ягодице Оуэна, прежде чем окончательно зайти внутрь. Два пальца аккуратно продвинулись вперёд, очерчивая круговые линии и устремляясь особенно сильно к верху. Это было волшебно. Прекрасно. Восхитительно. Все внутри трепетало, а грудь распирало от безграничной радости, бесконечного восторга от того, что он, Оуэн Бёрнетт, сейчас здесь, на коленях у своего идола, чувствует, как чужие тонкие пальцы касаются его интимной плоти, двигаются вверх-вниз, и так хорошо ему никогда не было, он был на самом краю... Оуэн не выдержал. Схватился за плечи Ксанатоса руками, впиваясь в медную кожу ногтями. Запрокинул голову назад, крепко зажмурившись. — Ах, Дэвид!... — Этот стон был похож на скулёж. Перед глазами заплясали разноцветные круги. — Ах!... Прошу-!... Он пытался хоть как-то удержаться. Чтобы безвольно не растекаться, чтобы не казаться жалким. Да, схватиться за чужое тело и держаться так, будто от этого зависит твоя жизнь… Но вот Оуэн сам замечает, что ему нравится. Что он сам двигается ближе к Дэвиду, чтобы принести себе ещё одну порцию боли, смешанную с наслаждением. Внутри всё горит, страсть разъедает изнутри, как серная кислота. Он обречён сгореть в этом пламени без остатка, мучаясь от самоуничижительно, постыдного удовольствия. Чёрт, он не сможет этого выдержать, не сможет!... Это слишком хорошо, это слишком прекрасно, это слишком для него! И единственным, кто может помочь ему сейчас, это Дэвид Ксанатос... Двойник сглотнул. Человек, в таком убогом положении, молил его. Умолял. Низ живота затрепетал новой палитрой ощущений. Так низко падал когда-то только он сам, и впервые за все прожитые года властвовал и вправду он. И как это сладко, как приятно и... Вместо того чтобы пытать, мужчина желал помочь. Сплошное удовольствие было наблюдать за преклонениями и мольбой ненасытного, но с какими чувствами на душе можно смотреть на это вечно? «Ксанатос» только желал стать единым целым с Оуэном, приковать к себе и разорвать самолично, чтобы облегчить страдания. Добавив третий палец, он ускорил ритм и углубился дальше. Свободной же рукой вцепился в фарфоровую шею и опустил к себе, чтобы вонзиться в неё. Укусить. Поцеловать. Облизать. Поцеловать. Смаковать... Смаковать каждую клеточку этого порочного, созданного великими скульпторами тела, страдавшего в непосильных для человека муках и получавшее в награду гроши. Ох, разве это справедливость... — Ещё... — Сладко шептало подобие человека. — Ещё, Оуэн. Стони для меня. Будь моим. Полностью моим. Оуэн глухо простонал, извиваясь в сладкой агонии, и прижался лбом к чужому плечу. — П-пожалуйста!... Прошу!... Ах!-...  Ещё!.. .— Лихорадочно шептал Оуэн. Он бессознательно хватался за сильное тело рядом, царапая спину Ксанатоса в попытке привыкнуть к возбуждающей пытке. Он был готов заплакать от переполняющих чувств, от гремучей смеси желания и горькой радости. Поцелуи, оставленные Дэвидом на шее, остро жгли. Всё внутри ныло от блаженного мучения. Оуэн задыхался с каждой секундой, громко выдыхал обрывки фраз, давясь этим пленяющим ароматом парфюма, коим сочилась горячая, цвета красной глины кожа мужчины. — Ещё!-... Нгх!... Пожалуйста!... Прошу!-... Цепляясь острее и с бóльшей силой в изнывающую плоть Бëрнетта, Ксанатос высвободил ладонь, спустил брюки и нижнее бельё с ягодиц подчинённого и без промедлений насадил его на головку. Чувствуя трепет чужого тела, Дэвид медленно опускал его бёдра всё ниже и ниже, при этом рьяно раскачиваясь, заставляя двигаться. Мужчина уже ничего не замечал, его сознание переключилось на довольствование подбородком и губами Оуэна, пронзённого агонией. — Я люблю тебя, люблю… — В беспамятстве шептал он, потеряв над собой всякий контроль. Остались лишь желание владеть и любить. — Оуэн, Оуэ-э-эн... — Дэвид!-... — В безумии шептал Оуэн, но поцелуи Ксанатоса прерывали его. — Ах, Дэвид!-...   Он чувствовал его в себе. Каждой клеточкой своего тела. И это было прекрасно.   С каждой секундой темп увеличивался. Внутри всё таяло от резких и грубых движений. И Оуэн был в восторге от этого. Он сам ритмично опускался вниз, навстречу божественным наслаждением.   Звук влажных ударов их тел друг об друга гипнотизировал. Он хотел стать ещё ближе, единым с ним, слиться в одно бурлящее чувство райского экстаза... Но сил не хватало даже на то, чтобы ответить на горячие поцелуи. Оуэн был полностью в чужой власти. — Оуэн... — Расстягивал тот, чувствуя как тает на его плечах чужая душа. Обняв его спину крепко обеими руками, мужчина прошептал: — Стань со мною единым целым… — Толчок. — ...Это то, чего я жаждал больше всего на свете… Быть единым с другим существом, с которым я могу разделить горести и счастья. Меня всегда влекло к тебе, Оуэн, и только с тобой я чувствую, что могу быть частью чего-то большего, чем я есть… — Толчок резче. — Будь со мной всем... Будь целым со мной… — И притяжение. Раскалëнными ладонями он проходился по каждому сантиметру высеченного из мрамора тела. Только оболочка отделяла от слияния. Эта терпкая, привлекательная оболочка... О, Оуэн. Так близко и так далеко... Оуэн же жался к нему, как продрогший насквозь бездомный щенок. — Да... Хорошо!... Я-!... Ах, я люблю тебя!... И только тебя!... — Бессознательно шептал он. В глазах потемнело, каждое движение приносило взрыв эмоций и блаженства, грозя потерей сознания. — Прошу, сделай меня счастливым!... Мгх!-... Пожалуйста!... — Оуэн обхватил плечи мужчины, в его голосе, полном страсти и желания, прозвучало что-то грустное. — Пожалуйста, Дэвид... Приподняв веки, «Ксанатос» взглянул краем глаза на помощника. Истощëнное создание, отдавшее все силы крикам и безудержной пожирающей энергии. Он никогда не видел его таким изнемождëнным и...опечаленным. Буквально на секунду он намеренно подвинулся поближе к его лицу. Разглядеть, разглядеть в деталях каждый мускул... Двойник Дэвида смотрел сейчас в стеклянные небесные очи Оуэна. — Дэвид... — Шептал Оуэн.— Пожалуйста... Сделай это!... Позволь нам вместе... Оуэн прижался лицом к лицу мужчины, целуя его. Сюда он вложил всё: безумную страсть, мучившую его, желание, копившиеся долгие годы, предвкушение от скорого взрыва яркого оргазма, щекочущую радость от новой дозы боли... И грусть от того, что он осознавал близкий конец этой сладкой пытки. Скоро иллюзия спадёт, и Оуэн снова навсегда потеряет для себя трепетно любимого и дорогого до боли в груди Дэвида Ксанатоса. Пак сглотнул, молча принимая поцелуй. По загорелой щеке скатилась крошечная слеза, которая словно прокатилась по углям. Выдохнув через ноздри, Ксанатос снял Оуэна и, держа его на руках, спустился с ним на пол. Разложив мужчину, второй вошёл в него полностью, крепко ухватившись за бëдра, и со всей звериной жадностью принялся неистово долбиться в него. Трахать без лишних изысков, по-жëсткому. Стоны на всю комнату, пылавшие бёдра Оуэна, которые он развёл и поднял как можно выше, глубоко принимающий в свои владения Оуэн. «Невыносимо...» — думал искуситель, идущий следом на дно наслаждения, испытывающий несравнимое удовольствие в чужом нутре. Хлюпанье, растянутый анал, оглушительные стоны, мужской орган, что скоро задохнëтся от чувств... Сознание откровенно помутнилось... Что хорошо, а что плохо… Оуэн взвыл, сжимая кулаки до больного хруста. Эта пара минут показались ему вечностью, но именно в это мгновенье, мужчина дошёл до крайней точки. Сознание темнело, словно тишина перед грозой, все мышцы напряглись, готовые разорваться, и Бëрнетт вцепился побелевшими ладонями в бëдра Ксанатоса, безбожно царапая их до крови. Последнее слияние с Дэвидом воедино, последняя пьянящая возможность перед концом. Склонившись вниз, Ксанатос приобнял Оуэна и кончил представление с неумолимым наслаждением. Проследовал гулкий протяжный надрывный стон, закатывающиеся глаза и сознание, уплывающее быстрее скорости света. Как же тряслись руки, но Оуэн, кажется, трясся сильнее… Оргазм взорвался внутри оглушительным фейерверком, пружина распрямилась со свистом. Дрожа как в приступе лихорадки, Оуэн вцепился в тело Дэвида. Перед закрытыми до рези глазами затанцевали разноцветные искорки. Мужчина чувствовал, что Ксанатос ещё опирается на него, возвышается над ним, и это дарило странное чувство удовлетворения. Райская нега постепенно спадала, обнажая полый каркас эмоций Оуэна. Он был счастлив. Громко хрипя и пытаясь вернуть себе самообладание, Дэвид немного отодвинулся от Бëрнетта. Что же теперь? Погладил слегка дрожащими пальцами его подбородок и посмотрел молча прямо. Как будто пару секунд назад ничего важного не случилось. Однако Пак столкнулся с тем, чего не видывал ранее: счастье на лице Оуэна. Оуэн приоткрыл глаза, следя за движениями мужчины. Голос всё ещё был хриплым от недавних громких стонов. — ...Спасибо.— Отрывисто произнёс он. — Я... Я хотел именно этого… «Спасибо», до чего нежно было сказано это «спасибо». И фею доводилось когда-то слышать слова благодарности, но нечто подобное из уст Оуэна. Оуэна, сиявшего, подобно утренней звезде… — Ты действительно счастлив?... — почти шёпотом спросил искуситель, сохраняя сакральность момента. Оуэн утвердительно кивнул. — Да… Да, я безумно счастлив… Наверное впервые…— Также тихо ответил он. Зачем ему была нужна эта игра голосом, придаток какой-то глупой романтической сопливости, Бёрнетт сам себе объяснить не мог. Но почему-то ему не хотелось возвращаться к нормальному тону, разом перечёркивая случившееся, уподобить этот волшебный безопасный миг обычному диалогу. В тот момент он поверил, что может спасти шёпотом свою иллюзию счастья. — Я… Я рад, что смог разделить этот миг с тобой. Это было неописуемо хорошо! Я чувствую себя таким живым, и… Это правда для меня важно. Знаешь, я всегда представлял всё это по-другому. Я никогда не думал, что будет потом. Считал финальным результатом середину. Но сейчас понял, чего мне именно не хватало. Тебя. Тебя в самом конце, рядом со мной, в момент катарсиса. Твоего тепла. Дыхания... Я не романтик, но ради этого я бы продал душу, кому угодно. И… И бы хотел чтобы это длилось вечность. Навсегда, только для нас двоих, понимаешь? И если наши желания совпадают, то… Я был бы счастлив, если ты и я могли бы… Знаешь… Хах, глупая идея, верно?... Он оссёкся и приподнялся, заглянув в лицо другого мужчины. «Глупая идея»? Ох, как это звучит и как звучит для самого исполнителя желаний, который так давно не испытывал подобных ощущений. Почему грудь так колыхалась? Последствия полового акта? Нет, нет… Неужели Оуэн и вправду так…и про него, про Пака? Это то, что он чувствует к нему? Даже после всего действительно оставался шанс? Нет, нет!.. Надежда?.. Надежда на любовь?.. Дыхание на мгновенье перехватило. Сглотнув ком в горле, мужчина собрался что-то сказать, поправить Оуэна, дать ему всё правильно понять. Ведь может, только может, но всë-таки… — Забудь, Дэвид. То есть… Забудь, Пак… … Ясно. В щеках противно закололо свинцом. Надо было держать язык за зубами. Оуэн устало опустился назад, чувствуя, как в голове нарастает пчелиный гул, как каждая клеточка рационального мышления в ужасе завопила от такой неосторожной открытости, этого приступа слабости, от осознания, что в самый уязвимый момент наружу выбрался, подло сбежал из пожизненного плена хлюпкий слабак-подросток и так нагло заявил о себе всему миру, не просто миру, Дэвиду, и не просто Дэвиду, а Паку, чёртовому смутьяну и балагуру, для которого его чистосердечное признание что светский анекдот, о!... И затих. — Ладно, — звонко отозвался мужчина голосом, который мало напоминал Ксанатоса. Сейчас было самое время для того, чтобы уйти. Вылезти из-под мощного, всё ещё пышущего жаром тела, поскорее одеться, вытерев пот платком, выйти из комнаты, оставив это маленькое, но несколько фальшивое личное достижение здесь, рядом с этим неугомонным шутом Паком, когда облик Ксанатоса растворится под лучами утреннего летнего солнца… Прожигая его небесные глаз, Пак глубоко вздохнул. Печальная игра. Нелегко выходить не победителем. Даже хуже — просто собой. Без победы и проигрыша. Один щелчок — и вот пропадает вся одежда с пола, а вместо атлетически сложенного бизнесмена и владельца старинного замка, в воздухе витает худой фей и шут в своём привычном виде. Только как тяжело улыбаться сейчас.    И пока Оуэн спокойно, почти машинально надевал одежду, внутри бессмертного существа что-то тонко трескалось, разрывалось и превращалось в хаос, подобно его собственной натуре.  — Это был…хороший опыт, — сказал Пак, пытаясь сгладить неловкую тишину. В этих словах слышалось разочарование. Оуэн не ответил, отвернувшись и продолжив одеваться. После рубашки последовали нижнее белье, брюки, с которых сползли две безупречно выглаженные стрелки, дорогой кожаный ремень… Как назло пальцы не слушались.    Все правила приличия требуют что-то сказать, чтобы сбавить неловкую тишину. Ну что же тут сказать? Он получил, что хотел: выброс дофамина в кровь от близости с "Дэвидом Ксанатосом". Пак тоже без внимания не остался, грех ему жаловаться. Всё получилось. Всё замечательно.   И плевать, что это кратковременная доза. Что он хочет большего от Дэвида, настоящего Дэвида. Но можно прожить без этого. Можно потерпеть. В конце концов, реальный Дэвид Ксанатос всё ещё его начальник. Состоящий в отношениях с другой, безнадёжно далёкий от него, но начальник.Казалось, что-то в голосе Пака поменялось, но мужчина одёрнул себя: «Он просто вообразил себе лишнего. Завтра отойдёт. » Так или иначе, Оуэн старался не смотреть на него. Все правила приличия требуют что-то сказать, чтобы сбавить неловкую тишину. Ну что тут сказать? Он получил, что хотел: выброс дофамина в кровь от близости с "Дэвидом Ксанатосом". Пак также не остался без внимания, грех на что-либо жаловаться. Всё получилось. Всё замечательно. Плевать, что это кратковременное наслаждение. Что он хочет большего от Дэвида, настоящего Дэвида. Но можно прожить без этого. Можно потерпеть. В конце концов, реальный Дэвид Ксанатос всё ещё его начальник. Состоящий в отношениях с другой, безнадёжно далёкий от него, но начальник. И Пак молчал вместе с Оуэном. Игра была действительно закончена, хоть тот и не желал признавать, из-за одолевающей боли в груди. Неизвестно, что на это повлияло сильнее: сложившаяся ситуация с Оуэном или его слова? А какая, впрочем, разница. Что сейчас из всего этого имеет значение? Всë достигнуто. И как вместе с этим можно скрывать, что он видел? О, плевать на разврат, пускай и доставивший приятных волнений, всё равно плевать, дело не в том! А в голосе и тех словах. Разве забываются моменты истинного лика человека? Для кого угодно, но не для исполнителя желаний. Остаётся молчать, да? Будто ничего не было. Будто он не умеет чувствовать и понимать любви. В этом была доля правда, Пак глубоко не испытывал любви ни к кому... Прежде. Ни к кому. — Ты закончил? — как можно милее спросил Пак, глядя куда-то вдаль, чтобы лучше улыбаться. Оуэн молча кивнул. Он заметил, что Пак как-то криво улыбается, но ничего не сказал. Его это не касается. Наконец проклятый галстук завязался. Дальше по мелочи: причесать волосы рукой, надеть туфли, побрызгаться парфюмом из карманного флакончика, надеть очки. Проходя к журнальному столику мимо феи, Оуэн продолжал молчать. Хотя знал, что сказать что-то нужно. На стекле линз остались смазанные следы пальцев - последнее напоминание о произошедшем. Неспешно взяв их, Оуэн наконец взглянул на Пака повнимательнее. Вымученная улыбка, скованная поза, сжатые руки. — Предлагаю больше не вспоминать об этом. — Выдавил мужчина из себя, вытащив из кармана безжалостно протирать стекла очков. Чтобы больше ничего об этом не напоминало. — Договорились? — Значит, я больше не нужен? — спросил Пак всё также отвлечëнно. А голос Бëрнетта между тем подрагивал, не правда ли? Будто зубчиком вилки задели по стеклу. Оуэн помолчал, решив не сразу ответить на вопрос. — В твоих услугах как Дэвида Ксанатоса я не нуждаюсь. — Ответил он наконец. — Я мог бы сказать, что ты мне не нужен, но ты разве уйдёшь? — Легко, — отрезал он, посмотрев на Оуэна краем глаза. —...Тогда ты мне не нужен. — «Мне не нужно живое воспоминание перед глазами о том, как я поддался жалкой слабости. Напоминание о том, что я слабый.» Ох, кажется фей даже слышал подобные слова ранее. Жестоко, господин Бëрнетт. Пак ухмыльнулся, в первый раз за последний час посмотрев на свои тонкие запястья и длинные пальцы. — Оуэн... — «Ты ведь не слабый человек. И зря относишься к себе, как к пустому месту.» Оуэн смерил его холодным взглядом. — ... Что? — Только сумел произнести он. Это уже нельзя было назвать шансом. Скорее просто… скукой. Пак развернулся к нему, держа на лице слабую ухмылку и усталый потускневший взгляд. — Ты мне нравишься, Оуэн, — совершенно спокойно ответил он, склонив голову на бок. — И я ведь действительно понимаю тебя, как себя. Ты боишься, что все увидят тебя жалким, «настоящим» настолько, что никакое настоящее ты не открываешь. Это слишком опасно. И, когда ты покажешь своё истинное «Я», ты уже не сумеешь защититься. Слова безусловно задели за живое. Неприятно услышать такую обидную правду. Оуэн с силой сжал кулаки. —... Что ты имеешь в виду под словом "нравишься"? — Ты меня привлекаешь, — и это было совершенно честно, — мы с тобой сильно схожи. — Нет, не схожи. — Ледяным тоном продолжил Оуэн. Первая часть фразы Пака быстро ускользнула от него. «Мы с тобой не похожи, определённо нет... » — Думал Оуэн про себя, крепко стиснув зубы. — Слуги, навеки заточëнные в одном месте, без близких людей рядом, без чувства безопасности и любви, обречённые на одиночество и вечную работу. Хах. Оуэн болезненно поморщился. Ему не нравился этот разговор, он хотел, чтобы Пак заткнулся сию минуту и прекратил повторять то, что он сам прекрасно знает. — Хватит. Это несмешно. — А видно, что я смеюсь? — Ты определённо издеваешься надо мной. — Что тебе об этом говорит? Моя речь, поза или...безразличие? — Всё и сразу. Он хочет уйти отсюда. Из этой проклятой душной комнаты, подальше от болтливой феи, чтобы он мог остаться совсем один и просто пережить этот грёбанный момент его жизни, этюд его слабости. — Что ж, твоя правда. Однако я не лукавил, когда говорил, что ты симпатичен мне. Впрочем, это не важно для тебя, я понимаю. Тихо хмыкнув, он посмотрел прямо в глаза Оуэну. — Оставить тебя одного? Оуэн злобно хмыкнул. «Естественно, оставь меня в покое!... » — Раздражённо думал он. Оставь одного, я не хочу никого видеть. Он уже почти произносит, выплёвывает эти ядовитые слова… Лёгкая вибрация во внутреннем кармане. Наверняка Ксанатос. Так не вовремя. Но лучше не заставлять его ждать. С недовольным вздохом он достаёт телефон, отворачиваясь от Пака. Подождёт. Несколько нажатий - действительно Дэвид. Имя написанное особым шрифтом, предназначенным только для него. И короткое сообщение внизу экрана: «Мы с Лисой устраиваем свадьбу. Подготовь всё. » По ушам словно бьёт высокочастотная волна. Оуэн сжимает корпус телефона, снова и снова читая слава, пытаясь найти в них какой-то скрытый смысл, тайный подтекст. Это же неправда, он, Бёрнетт, ошибся, какая ещё свадьба, нет!... Пак поднимает вопросительно бровь. Однако стоило заметить, что мужчина словно впал в транс, Пак аккуратно подлетел к нему ближе. — Оуэн? Нет, нет, нет, это всё не так! Это неправда, не может быть правдой! Ксанатос и Лиса!... Нет, это никогда бы!... Сжимая корпус устройства до хруста, Оуэн продолжает смотреть куда-то в дальний угол. Он не может понять смысла этих слов. Это сообщение нелогично. Оно неправильное. Это ошибка. Глупая, ужасная ошибка!... Без ответа. Что могло заставить такого внимательного человека выпасть из мира? И ответ на этот вопрос не заставил ждать. Краем глаза Пак заметил пару слов, выведенных на экране чужого телефона. Не составило труда догадаться, кто был отправителем. Ксанатос и Лиса, значит. Судьба Ксанатоса не особо волновала Пака. Он всегда казался ему тем самым типом человека, который ловкостью и уловками ума выберется из одной передряги, чтобы влипнуть в другую. Прямо как сейчас. Пак глубоко вздохнул, заведя руки за спину и посмотрев детальнее на сообщение. Оуэн тяжело вздохнул. Он всё видел. Он всё знает. Он теперь никогда от него не отстанет, вечно попрекая его этим провалом. И всё-таки свадьба… Оуэн болезненно усмехнулся. Что ж, кажется он проиграл. У него не было ни единого шанса. Лиса изначально была победительницей этой секретной игры. Ну конечно Лиса, не Оуэн же в самом деле… Он ещё раз посмотрел на сообщение. Уже три минуты, как не отвечает. Это противоречит его рабочим обязанностям. Ответ, нужно писать ответ. И он начинает. У него резко колет сердце и щиплет в переносице, а пальцы трясутся, так что единственный нормальный ответ это: «Хорошо, сэр.» Самым наглым образом волшебное существо продолжало наблюдать за тем как рушился чей-то мир. Будь это кто-то другой, другая ситуация, обстоятельства, другое, он бы хохотал, забыв про всякие приличия и мораль. Отчасти даже он сам гадал, что заставило пробудить в нём… совесть? Печаль? Оуэн заметил полузаботливый взгляд Пака со стороны. Стало только хуже. Горький оттенок отчаяния слетел с его губ, когда он, вновь отвернувшись от феи, спрятал телефон в боковой карман - полное нарушение его привычек, сшибленных с ног короткой репликой Дэвида. Впрочем, ему вообще не стоило строить никаких надежд. Чтобы он мог счастлив с Дэвидом... Ха, ну конечно нет, этого бы не случилось ни в одном из миров, ни в одной из точек пространства и времени. Это было нелогично с его стороны... И всё-таки эта самая нелогичная часть его личности прямо сейчас буквально распадалась на атомы, выла и билась в истерике. Виной ли тому недавнее проявление эмоций во время секса, вот только Оуэну сейчас хотелось просто уткнуться в подушку и просто плакать — вещь, которую он себе не позволял много лет. Плакать, кричать, смеяться в агонии затухающей многолетней любви... Это слишком большие эмоции, которые он не может выразить. Особенно при Паке. Оуэн ничего не сказал. Он всё ещё не хотел смотреть на него. Просто надо уйти. Куда-то, где он будет один. Где он может тайно побыть собой, снять этот раздражающий душащий галстук и просто... Нет, не плакать, конечно, Оуэн Бёрнетт не истеричка с мыльной оперы. Просто ещё раз посмотреть на сообщение и убедить себя, что всё в порядке. Да всё и так в порядке. Подумаешь, просто Дэвид теперь никогда им не заинтересуется и никогда не ответит взаимностью!... Просто глупость, чтобы из-за такого плакать. Тем не менее в носу свербило всё больше и больше с каждой секундой. Тишина вокруг стала давить вниз, в ушах появился гнетущий белый шум. Оуэн всё ещё избегал прямого контакта. Он не хотел, чтобы его видели таким слабым, он не хотел чувствовать это нарастающую боль в груди, бесконечную чёрную дыру одиночества, самоненависти и отчаяния. И вся эта затея с двойником Ксанатоса была отвратительной и бредовой, ему не стоило пускать свои чувства на самотёк, потому он сам прекрасно знал, что это ни к чему не приведёт!... Всё ещё сжимая кулаки, Оуэн приподнял очки в попытке убрать прорезавшиеся слезы, надавливая плотно сжатыми пальцами на кожу так сильно, словно он пытался стереть себе лицо в клочья. Он ничего не мог сказать, только издать тихое хмыканье, напоминающее одновременно и едкое фырканье самобичевания, и болезненный, выбравшийся наружу робкий всхлип. И Пак заметил этот скромный жест, как крепко сжатые пальцы тянулись к лицу, как приподнимались очки и как низко опускалась голова Оуэна. А это..хмыканье... О боже. Ему было противно от того, каким ничтожным он был в это мгновенье. Съедаемый растущими злобой и тревогой, в груди постепенно нарастал печальный трепет, заставляющий сердце сжиматься в конвульсиях и выдыхать глухие обрывистые всхлипывания. Он чувствовал себя маленьким дрожащим котёнком на улице посреди бущующей грозы. Оуэн крепко прикусил губы, в надежде, что до Пака не долетит его жалкий скулёж. Сколько уже времени они стояли вот так? Что можно было сказать? «Мне жаль»? Вряд ли поверит в это… Смесь из растерянности, неразделённой любви и безысходности больно давили на грудь. Сколько вопросов и был бы хоть один ответ. Но даже в такой нелёгкой ситуации в горячей голове кружила одна мысль:«Мне жаль, Оуэн… Мне жаль». А за окном медленно догорал закат. Вечер неспешно уходил, возвращая права еле ступившей на небосвод тёплой летней ночи.