Ганимед.

Сначала сноски: *Кронид/Кронион - одно из имён Зевса, образованное от имени его отца, Кроноса. (Как бы отчество) **Троянский принц - Ганимед, по легенде похищенный Зевсом, был принцем Трои. ***Тевкр - тевкры (народность) населяли Трою. ****Фибула - брошь, для застёгивания хитона. *** Джерард лежал на мягчайших подушках и, ощущая кожей их двуликую температуру (природную холодность и искусственно созданное его же телом тепло), изнывал. Его сущность могущественного олимпийского бога была, из прихоти, отлита в новой форме с новым именем, и Джерард всё ещё привыкал к гибкому утончённому и по-человечески хрупкому воплощению юноши. Сжатая до смертных рамок мощь по-новому укладывалась внутри непривычного тела. Зевс и раньше принимал человеческий облик, но прошлые его метаморфозы больше походили на маску. Он лишь заслонял псевдо-смертным телом свою истинную сущность, позволял смотреть на себя, как на солнечное затмение, через закопчённое стеклышко. Сейчас же всё было иначе... А почему? Глупо, страшно, смело сказать, но ключик к понимаю поведения олимпийца, как всегда, прятался в смертном. Смертные... Ими просто прокляли богов, разделив мир на идеальных и обычных, проведя между двумя воплощениями жизни тонкую линию острейшим мечом. Взмах. И лишённые прежней связи концы беспомощно болтаются в холодном пространстве. Миг. И теперь боги и люди вынуждены всегда тянуться друг к другу, тянуться, но так никогда и не срастись. И именно в этом была проблема. Наверное, люди видят в богах тоже самое, что боги видят в людях, только отражённое неверным зеркалом. Людей привлекает возведённая в космический абсолют идеальность, богов же - отсутствие этой идеальности. Даже самый прекрасный человек неминуемо будет уродливее бога, при этом бедолага, несущий на себе истинное уродство, не оскорбляет божественный глаз, а скорее завораживает... Ведь это уму не постижимо, как в живом организме может что-то болеть или работать не так, как надо. Тела смертных - уникальный механизм, в котором существует множество других механизмов, которые совершенно не волнует выживание системы целиком, при этом сама система продолжает существовать... Просто поразительно! Джерард перевернулся на другой бок (от чего его якобы отросшие чёрные волосы разметались по подушке идеальными линиями разной толщины, напоминающими росчерки теней в знойный день на водной глади; а хитон мягкими складками томно стянул его тело, словно стекая по изгибам и округлостям молочной патокой) и вздохнул. Неужели всё дело в любопытстве? Неужели богов к людям тянет неуёмное, неудовлетворяемое любопытство? Может быть... Но ведь не только в нём дело? Джерард снова перевернулся (теперь уже на спину) и, вырвав из разгорячённой груди ещё один многострадальный вздох, увидел в ногах своего ложа Гермеса. Бог-вестник стоял неподвижно. На его лице и не думая маскироваться под почтение или хотя бы услужливость, застыла полуулыбка, червём проедающая сердце оппонента. Джерард смотрел на пришельца, не отрываясь и не моргая, уничтожая прекрасное изваяние в своих покоях кипящим на низких температурах безразличием. - Слушаю. Наконец, выпустили Кронидовы* губы, всколыхнув в Гермесе волну незначительных метаморфоз. Бог-вестник усмехнулся, слегка развернул голову, едва заметно наклонился вперёд, переступил с ноги на ногу и, сложив руки на груди, произнёс: - Ганимед в добром здравии... Имя вспышкой света влетело в Джерарда и до крови вцепилось в сердце. - ...он весел... - продолжал Гермес, разумеется заметив лёгкое изменение в выражении глаз Джерарда и решив немного подразнить олимпийца, - ...совершенно не тяготится долей наследного принца. Ест, пьёт, развлекается... Ничего особенного. - Я уже говорил тебе не использовать это имя, - с расстановкой пробуждающегося вулкана напомнил Джерард, - Я ещё не дал ему это имя. Его земное имя, конечно, не дотягивает до того, которое выбрал я, но оно не менее прекрасно. А если ты ещё раз посмеешь нарушить мой запрет, я вырву тебе язык. Дерзость пеплом осыпалась с надменного лица. Гермес смиренно наклонил голову, пряча невольную гримасу испуга. - Я слушаю, - повторил Джерард, приподнимаясь на локте. - Фрэнк сегодня отправился пасти стада своего отца на склон Иды. - Значит так?.. - Кронион поднялся с ложа одним наэлектризованным движением и, оказавшись возле большого полукруглого окна, махнул Гермесу, - Ты свободен, можешь идти. Бог-вестник исчез, так же внезапно, как и появился, а Джерард положил ладони на широкий подоконник и задумался. Перед его взором расстилались невесомые просторы взбитых облаков. Они походили то на барханы, то на холмы, то на встревоженное море, а горизонт выпивал их в самой дальней точке. По ослепительно белым массивам, белым до абсолютного твёрдого отсутствия цвета, то и дело пробегали сизые прожилки теней, которые делали облака интуитивно осязаемыми. А над ними висело распахнутое настежь пустое синее небо. - Ида? - повторил Джерард и усмехнулся, - Так кто сильнее привязан к земным границам? Боги или люди? Олимпиец рассмеялся, откинув голову и торс назад. Нити судьбы проходили сквозь него напряжёнными жилами. Он чувствовал их и телом, и сущностью, видел куда они ведут, осознавал предопределённость, как элементарное знание, как ярко освещённую ловушку... И не собирался сопротивляться. Пальцы крепко вцепились в шершавый край подоконника. Джерард подтянулся и выпрыгнул наружу. Свободное падение продлилось считанные секунды, но раздразнённое предвкушение сделало и его самым сладким и неповторимым. Джерард снова преобразился, теперь к склонам облюбованной им Иды летел орёл. Солнечные блики отражались от гладких перьев и, будто одевая птицу в золочёные латы, делали её крупицей света. Отыскать среди полей и лесов троянского принца** орлу, а тем более Зевсу, было не трудно. Мужчина сидел в тени под деревом вдали от своих стад и вырезал что-то из ветки небольшим ножиком. Его спина то прикасалась к стволу, то отстранялась от него на несколько миллиметров, круглые плечи, находясь в рабочем напряжении, совершали короткие однотипные движения - верх, вниз - голова была наклонена вперёд, так что Джерард, сидя на ветке соседнего дерева, мог видеть только затылок... И как же ему хотелось к этому затылку прикоснуться. Олимпиец представил, что его рука мягко ложится на чёрные, короткие волосы, накрывает темечко, осторожно опускается по затылку и останавливается, не до ходя до шеи, в немом вопросе. Фрэнк поднимает голову, и их взгляды сталкиваются... Пленённый собственной фантазией, орёл слетел на едва заметную тропинку, и перед принцем возник юноша. Тевкр*** выронил нож и свою поделку. Джерард мог скрыть божественную природу. Мог притвориться смертным, соврать, что потерялся в лесу, испугался, ужасно устал и до смерти растерян, и обманом получить от возлюбленного внимание и ласку. Но он решил быть предельно честным. Пусть его избранник сразу поймёт с кем имеет дело. Между ними не должно быть тайн и недомолвок. В этот раз, с этим человеком Джерард хочет быть только собой так же, как и Фрэнк в своей смертной жизни не может быть кем-то другим. Троянский наследник собирался встать и поклониться, но Джерард жестом попросил его не беспокоиться об этом. Древесная стружка упала с хитона на землю и запуталась в траве. - Для меня большая честь... - Фрэнк почтительно кивнул олимпийцу, снова пряча от него лицо. - Всё это пустяки, - игнорируя смертные обычаи перемещения в пространстве, Джерард возник рядом с Фрэнком, взял его за подбородок и заставил опять на себя посмотреть. Надо было столько всего сказать, но говорить было не о чем. Джерард рассматривал лицо мужчины, как произведение искусства. Земное лицо, земного мужчины. Мужчины не мальчика. Лёгкость и беззаботность, обитавшие на этом лице прежде, как бы подустали и осели. Их ещё не заменили морщины, опыт только накапливался и осознавался, но уголки глаз уже чуть опустились, а нижняя челюсть очерчивалась резкими тяжёлыми линиями. Но нос оставался курносым. И тут Джерарда посетило страшное и неизведанное прежде чувство. Он понял, что мужчина перед ним, мужчина с зелёными глазами, имеющими вокруг зрачка лучистый карий ореол, может ему отказать. Просто подняться и уйти... Либо принять притязания бога из страха или рассчёта. И теперь перед Джерардом первый раз за всё существование стоял выбор: поддаться порыву и принять всё, что случится потом, или не доводить желание до конца и оставить возможные последствия витать в воздухе? Джерард подался ближе и поцеловал Фрэнка в губы. Кожа коснулась кожи, и только. Олимпиец снова взглянул в глаза смертному и заметил, что растерянность и удивление сменились в них осознанием и согласием. Джерард погладил возлюбленного по щеке, задел кончиками пальцев маленькое ухо с тонким хрящиком и поцеловал страстно и настойчиво, заявляя и сразу реализуя свои права на избранника. Олимпиец опёрся правой рукой о дерево, продолжая левой скользить по шее, плечам и скрытой под тогой груди. Троянский принц осмелел и, обхватив Крониона за талию и спину, тесно привлёк его к себе. Джерард невольно вскрикнул, разорвал поцелуй и, продолжая смотреть на возлюбленного сверху вниз, положил обе руки смертному на плечи. - Не так, - прошептал олимпиец с полуулыбкой и, вернувшись к поцелуям, слегка сместился ниже. Каждый раз, поднимая голову и встречаясь с Фрэнком глазами, Джерард замирал на долю секунды, как бы заучивая наизусть каждое незначительное изменение в эмоциях избранника, словно впитывая их в себя, а следом и самого мужчину. Руки Фрэнка прикасались к олимпийцу безапелляционно. В них чувствовалась сила, они имели свой вес, от них на коже, напрочь игнорируя ткань, оставались призрачные следы, будто привязывающие Джерарда к возлюбленному. Для мыслей места не осталось. Для страха, скованности, анализирования происходящего - тоже. Джерард божественной волей отрезал весь лес от посторонних, чтобы ни одна живая душа не смогла нарушить их с Фрэнком единение. Ладонь олимпийца скользнула под подол хитона смертного, лаская крепкие ноги воина. Речь окончательно потеряла свою значимость. На смену ей пришли короткие ёмкие стоны, невольные поскуливания и поцелуи. Джерард вырвался из объятий и, расположившись у ног Фрэнка, стал медленно развязывать ремешки на его сандалиях. Он дразнил, оставляя на коже то случайные, невесомые прикосновения, то поцелуи, сносящие голову своей нелогичностью. Фрэнк понял, к чему всё идёт. Объяснения Джерарду не потребовались. Всё было в его глазах. А Фрэнк чувствовал, что подчиняется, что, по идее, события должны разворачиваться иначе, но он ничего менять не собирался. Пусть всё произойдёт именно так. Пусть ему позволят быть слабым. Пусть его ласкают. Пусть с ним будут нежным, нежным за всеми пределами, которые способно вместить человеческое сознание. Фрэнк откинул голову назад, прижавшись темечком к коре дерева и вытянув широкую напряжённую шею. Желание струилось по нему, как слёзы, светлое и неудержимое. Сонная артерия выделилась на краснеющей коже тонким жгутом. Фрэнк ощутил у себя под коленями руки, манящие спуститься пониже. Он снова открыл глаза и по-детски неловко, будто испытывая шок, что ему всё-таки надо что-то сделать, надо наглядно показать, что он правда готов на всё, лёг на траву в корнях дерева. Джерард расстегнул держащую хитон Фрэнка фибулу****, развязал на его талии пояс и, развернув ткань, трепетно оглядел обнажённое тело. Свою одежду олимпиец снял намного быстрее и, зависнув над возлюбленным, посмотрел ему в глаза. - Ты очень красивый, - сказал Джерард; Фрэнк недоверчиво отвёл взгляд, - Верь мне, - олимпиец прикоснулся к подбородку возлюбленного и, слегка повернув его голову, заставил снова посмотреть на себя, - Ты очень красивый, - зелёные с проблеском жёлтого глаза не отрывались от карих, а пальцы в это время, мягко прикасаясь к животу, спускались всё ниже и ниже, - Без одежды, именно в этой позе... - ладонь Джерарда скользнула между ног смертного и, надавив на бедро, расставила их шире, - ...очень красивый. Рука олимпийца, на локоть которой он опирался, вцепилась в траву, сминая её листья и пачкая ладонь зелёным. Джерарду хотелось быть нежным и аккуратным, продолжать дразнить себя и избранника, и, одновременно с этим, сил терпеть уже практически не оставалось. Поцелуи спустились ниже, пальцы Фрэнка путались в волосах олимпийца. Оба таяли, как масло. Джерард так сильно и самозабвенно стремился оказаться внутри Фрэнка, словно был душой, рвущейся в тело. Объятия и прикосновения перетекали друг в друга. Разгорячённая кожа ощущала всё с удвоенной жадностью. Напряжение росло, ожидая выхода. Любовники будто срастались, переходя в самое естественное для обоих состояние. Фрэнк изогнулся, немного приподнимая на себе Джерарда и вбирая его ещё глубже и глубже, и со сдержанным рыком рухнул обратно на землю, сорвавшись с грани между болью и удовольствием. Он не сильно опередил олимпийца и, с остывающей головой принимая в себя Джерарда, чувствовал, как в груди происходит что-то подобное тому, что взорвалось минуту назад внизу живота. Кронион согнулся пополам, уткнувшись головой в смертного и отдавая ему часть себя. Затем, выпрямился, медленно поцеловал возлюбленного и лёг рядом, уткнувшись носом в шею Фрэнка. Густые тёмно-зелёные кроны над ними лениво перебирал ветер. Смятая и влажная одежда холодила тела, а весь мир отдалился от влюблённых на неисчисляемое расстояние. Фрэнк обнимал Джерарда обеими руками и удивлялся тому, насколько притихший олимпиец тонок и хрупок. Он напоминал троянскому принцу ощущение сладости на языке, которое вот-вот растворится, и предчувствие скорой потери висело над Фрэнком, как остриё занесённого меча. - Один из сотни? - невесело усмехнувшись спросил смертный. Джерард рывком приподнялся, как от удара, и, испуганно вглядевшись в лицо Фрэнка, ответил: - Один навсегда.