I want to kiss your neck

      Легкий, дрожащий под касаниями ветра свет сотен свечей заливал огромный зал единой волной. Удушающая духота едва не лишала дыхания как нежных дам в затянутых корсетах, так и одутловатые лица аристократов, что пытались лавировать меж пышных юбок своих фрау.       Аккерман ныряет в очередной спасительный угол, желая хоть слегка оттянуть затянутый ворот, раздражающий тугим платком. Глухое рычание практически вырывается с горла, когда мужчина слышит, как кто-то снова пытается нарушить его спокойствие в отдаленном углу.       «Сам виноват» настойчиво стучит в голове жужжа раздражающей мухой. Не думая, объятый праведным огнем возмущения и, чего уж сказать, презрения, Леви предложил составить Эрвину компанию в поездке в Митрос. Аристократы совершенно оборзели, требуя от и так в последнее время радующей результатами разведки совсем уж немыслимых показателей, и Леви, ведомый то ли благородством, то ли желанием провести с Эрвином хотя бы подобие отпуска, самостоятельно вызвался на экзекуцию, спасая товарищей.       И вот, теперь он сидит, как задерганный охотничий пес, в уголке, молясь всем богам, чтобы полночь поскорее пробила и он смог бы утянуть Смита из этого свинарника, чтобы с наслаждением выспаться в мягких перинах предоставленного домика.       Чуткий слух слышит, как совсем рядом звенят бокалы заметно громче, чем следовало бы; Аккерман поворачивается, с неудовольствием замечая нескольких фроляйн слишком явно нацеленных втянуть его в их компанию. Суровый и жесткий капитан Леви спасается бегством в соседнюю тень, теряясь между высоких как столбы фрицев бестолково снующих по залу.       Леви выхватывает разрозненные фразы, звон бокалов, натужные смешки аристократов — всё сливается в единый белый шум. Он уже собирается нырнуть в ещё один угол зала, когда замирает, ощущая себя так, как будто ему ударили под дых.       Там, в самом центре этой расползающейся золотой гнили, стоял Эрвин, сбросив личину понимающего командира. Аккерман делает шаг назад, ближе к стене, желая ощутить поддержку. Иначе упадет. Иначе ставшие враз слабыми ноги не удержат тело ровно. Он знал Эрвина от блондинистой, вечно зализанной макушки до пят вечно облаченных в армейские ботинки, но это… Этот образ был выше его сил.       Синий, такой глубокий и пронзительный цвет камзола, скрывающий могучие плечи идеально сочетался с серебряной нитью, которой вышивали элегантные рисунки. Тонкая нить переплеталась на ткани в замысловатые узоры, словно драгоценная сеть, подчёркивающая, кому принадлежит власть.       Статная фигура в профиль смотрелась особенно хорошо. В противовес этому мелкие, плюгавые аристократишки смотрелись на фоне командора откровенно бледно.       Однако, контрольным в голову был не наряд, так хорошо оттенявший глаза Смита. Легкая, практически граничащая с преступностью небрежность, красной нитью пролегающая сквозь все. Сегодня не было идеальной зализаности, — волосы золотой волной спадали вниз, лишь слегка прикрывали лоб. В одно мгновение стало тяжело дышать. В горле встал комок, настолько плотный, что сглотнуть оказалось больно — словно глотку разодрали ржавыми гвоздями.       Аккерман отводит взгляд, не в силах больше наблюдать за этим маскарадом и вздрагивает. Меж лопаток врезался настойчивый взгляд, прожигая парадную одежду как каленое железо. По загривку прошлись мурашки. Леви поворачивается медленно, ненароком окидывая зал взглядом, и натыкается прямо на Эрвина.       Он стоял там, в самом центе театра лицемерия, и смотрел в его сторону. Голубые глаза скользнули по телу, словно разом огладив шершавыми ладонями саму его суть. Командор единым движением рассекает толпу, в два слова откланиваясь, так что и никто его не останавливает. Потрясающее мастерство.       Однако от этого все внутри поджимается нервным комом, кончики пальцев холодеют, когда Леви хватает стакан с виски у мимо проходящего официанта. Гранёный стакан был полон крепкого напитка, холодного от льда и обжигающего внутри. Рука едва ощутимо дрожит, впитывая в себя холодные капли конденсата. Взгляд. Синие глаза внимательно следят за Эрвином, что мастерски маневрируя, приближался к нему. Одно движение, и горький напиток стекает по пищеводу, горяча изнутри да и только. Проклятая устойчивость к алкоголю.       Мир вокруг дрожал в нестройном ритме света и звука, но Леви уже не слышал ни звона бокалов, ни шума голосов. Только шаги. Чёткие и размеренные. Совершенно неотвратимые.       С каждым ударом каблуков по мраморному полу сердце в груди билось глухим барабаном, заглушая дыхание. Казалось, что ребра проломит от ударов загнанного в клетку сердца. Уши заложила дурная кровь. На языке осталось дрянное послевкусие виски. Воздух стал густым, тяжёлым, пахнущим горячим воском и сталью. Сталь? Откуда? Мысль появилась так же резко, как и исчезла.       Шаг.       Ещё шаг.       Пульс отдался в пальцах морозными поцелуями. На глотку словно накинули тонкую, но неразрушимую удавку. Точь-в-точь серебряная нить, которой был ушит проклятый камзол. Тёплая ладонь вдруг легла на его руку, легко, но неумолимо, перехватывая запястье. Кожу в месте прикосновения обожгло. Он чувствовал как под волосами, на затылке проступил пот.       Леви поднял взгляд, зная, что бежать уже некуда. Перед ним стоял Смит — высокий, в синих и серебряных отсветах, с рассыпанными по лбу светлыми прядями, — и смотрел прямо на него. Не отрываясь. Словно впервые. Словно заново узнавая.       — Леви, как ты тут? Тебя не слишком замучали светскими беседами? — спросил Эрвин спокойный, как озеро в безветренную ночь. Его улыбка была безупречно-вежливой, а тон участливым ровно настолько, насколько было прилично.       На внутренности словно плеснули кипятком. Такой Эрвин бесил до зуда в руках и желания оторвать все выступающие части тела. В отличие от Аккермана, командующий, закалённый годами разговоров с местной элитой, мог сохранять спокойствие в душе часами даже в самых трудных ситуациях.       — Та вот пытаюсь понять, чем же отличаются загоны, полные скота, от таких балов, Эрвин. — Выдавил из себя капитан, стараясь казаться невозмутимым, но презрение и отвращение прорывались в речь как вода сквозь гнилую плотину. — И знаешь, чего надумал, господин командор? — Яд в речах можно было черпать ведрами. Голубые глаза на секунду прикрылись, и за этим послышался короткий выдох.       — Леви, прошу, без резкостей. В этих домах и стены с канделябрами имеют уши. — Мягко просит Смит, поглаживая чужую кисть большим пальцем. Нежно. Невесомо. Пламя свечей нервно дрогнуло на мгновение, осветив командующего грязными отблесками.       Мрачное лицо скривилось, словно испробовав особенно заковыристых деликатесов и не найдя их достойными внимания.       — Черт с тобой, Смит, так уж и быть, побуду пай мальчиком еще немного. — Независимо фыркнул Аккерман, выскальзывая из едва ощутимого захвата, и ловко растворился в потоке людей передергивая плечами. Запястье все еще горело, как будто одного прикосновения было достаточно, чтобы тонкая кожа впитала в себя чужое тепло.       Леви сжимает в пальцах второй стакан виски, непонятно когда взятый у официанта, крадучись, скользит сквозь толпу, не давая другим шанса на диалог. Прохладный воздух балкона встречает его колючим поцелуем, обжигая натянутую кожу щек. Казалось, он весь полыхает — лихорадка вероломно пробралась под кожу за одно прикосновение теплой, шершавой ладони. Аккерман заходит в полумрак, отделённый от зала тяжёлыми бархатными портьерами, и, наконец, позволяет себе медленно выдохнуть.       Стакан приятно холодит ладонь, конденсат скользит по пальцам мелкими каплями. Но запястье, за которое его держал Эрвин, и не думало остывать, словно туда плеснули кипятка.       Леви устало опирается локтем о перила, впивается взглядом в пустоту ночи. Звёзды расплываются перед глазами, а воздух тянется вязкой прохладой. Он старается дышать глубже, выдыхая из себя ядовитое раздражение и острое как нож желание. И ему почти удаётся вернуть себе подобие спокойствия, когда привычка, что была сильнее воли, заставляет его обернуться через плечо.       Эрвин, даже стоя в уголке, прикидываясь святой невинностью, снова стал центром зала. Рядом с ним закручивались разговоры, его старались втянуть в каждое обсуждение, на которое у самих комментаторов явно не хватало мозгов.       Снова сиятельный командор разведкорпуса был облеплен словно лампа — мотыльками. Натужные смешки, уродливые рожи и дрянная какофония запахов. Леви морщится, от души сочувствуя Эрвину, пока не зацепляется взглядом за то, как стоял Смит.       Ленивая, практически пренебрежительная поза была органична до ужаса, но главным было не это. Бесстыдно, совершенно не смущаясь взглядов, откровенных расспросов блядский Смит крутил на безымянном пальце серебряное, помолвочное кольцо. Медленно. Практически напоказ. Точно зная, что за его действием наблюдают любимые глаза.       Чужой жест бьет по нервам обухом. Через слои ткани второе кольцо, висящее на цепочке, начинает жечь. Словно его целовали, прям там, перед всеми. Словно прямо при них ему повесили на цепочку чужую душу.       Пальцы впиваются в балконный парапет до побелевших костяшек и жалобного скрипа древесины. Все в этот вечер играло на нервах. Смит — особенно. Как будто именно он был дирижёром в этом безумии.       Еще один короткий взгляд. Всего на пару секунд.       И Леви видит, как Эрвин отрывается от диалога, чтобы глянуть на балконную дверь. Точно зная, что за ней — Аккерман. Небесные глаза прикрываются всего на секунду, сопровождая кивок. Зовет. Не сомневаясь, что он придет.       Сладкая в своей свободе мысль разливается по телу истомой. Можно ехать домой. Наконец-то.       Возвращение обратно в зал обернулось невыносимым шумом, проникающим в каждую клеточку тела, однако, все это уже было лишено смысла. Светская повинность была с честью выдержана, теперь он может творить все, что ему вздумается.       С каждым шагом становилось легче дышать. Грязь, вонь, антисанитария, — это все больше не трогало ни один душевный нерв. Мир сузился до одного человека, к которому ноги несли его сами. Сухость во рту не стала неожиданной, но оттого не менее раздражающей. Очередной стакан виски появился в его руках без участия разума.       Он не видел лиц. Не слышал голосов. Не чувствовал рук, что пытались перехватить его на пути к заветному выходу. Мир был замазан грязными кляксами вокруг него, и только один образ светился в темноте — тот самый, родной до боли. До злости и скрипа зубов. До дрожи в коленках.       Смит все стоял у колонны, подпирая ее плечом и лениво крутя кольцо на пальце, как будто всё происходящее вокруг было ему совершенно чуждо и он находился в своем собственном мире. В который он пустил лишь Аккермана.       Леви остановился в двух шагах, позволяя себе роскошь задержать дыхание. Осмотреть статную фигуру с головы до пят. Увидеть мелкие, практически незаметные признаки усталости. Чуть сильнее была морщинка меж бровей. Чуть глубже запали глаза. Даже кожа, казалось, потеряла свой свет. Однако Эрвин улыбнулся уголками губ, ни на мгновение не опуская взгляда.       — Устал? — Тихо спросил он. И голос его, обычно крепкий, словно сталь, звучал сейчас на пару тонов ниже. Тише. Интимнее. Аккерман скосил глаза, цепляясь за стакан в своей руке как утопающий за соломинку.       — Ты спрашиваешь, потому что интересно или все же издеваешься? — Прошипел он сквозь зубы, отхлебнув виски, словно отраву.       Эрвин коротко усмехнулся, двинулся на выход через него, будто бы случайно касаясь плечом. И весь мир снова сжался до одной точки.       — Пойдём. — Смит сказал это почти шёпотом, просящим, но не оставляющим и шанса сдать назад.       Леви лишь молча кивнул. Пальцы Эрвина скользнули по его запястью так незаметно, будто бы и не было желания этого сделать. В тени мраморных колон ладони на миг переплелись.       И все. Не существовало более никого. Только их мир. Только их шаги по наполированному паркету. Только их бегство в безоблачной ночи.

***

      Он сходил с ума. Перед глазами мелькали красные искры, которые было легко игнорировать. Мир рассыпался пеплом, улетел, куда-то в тартарары.       Плевать.       В этот момент Леви было так откровенно похуй на все, что окружало его вне конечной цели, что он бы не заметил даже Ханджи, проезжающую верхом на титане и танцующую джигу. Его терпение истончилось, рвалось мелкими прядками и испарялось как роса на летнем солнце.       Жарко.       Его всего пожирало адское пламя нетерпения. Леви чувствовал, какой мокрой была его спина под тремя слоями одежды. Волосы прилипли к затылку, даже не пытаясь больше трепаться от сквозняка. Перед глазами стоял Эрвин, все еще полностью разодетый в парадные регалии. Мужчина совершенно не двигался, опираясь плечом о дверь, наблюдая за тем, как Аккерман, наплевав на чистоплотность и на то, что поутру придется отмывать коридор, рывком снял обувь. Блядская улыбочка на сияющем лице все больше выбешивала. Не потому что не нравилось. Наоборот. Нравилось слишком сильно.       Такого Эрвина хотелось сожрать. Полностью, не перебирая и не кусочничая. Аккерман подлетает к мужчине рывком притягивает его за лацканы и тянет к себе. По языку растекается сладкий привкус какой-то слишком сахарной дряни и виски. По загривку проносится дрожь удовольствия. Кровавое марево начинает отступать.       Синий. Синий. Синий. Все в этом человеке было цвета неба — цвета свободы. Большие руки подхватывают его за бедра и поднимают в воздух. Мышцы стальными реками текут под кожей, испещрённой шрамами, и Леви не находит в себе сил сдерживать стон. Зачем? Сейчас было как никогда хорошо.       Они целуются голодно, как если бы не виделись десятки лет. Все внутри ликует, ощущая каждое движение, каждое касание. Потемневшие глаза смотрят на него, ссаживает на добротный стол из дуба. Ухмылка лезет на лицо, но мановением воли ее удается подавить. Эрвин тоже ждал. Тоже был голоден. Какой-то совсем дикий звук глухо шевелится в глотке Смита, и мужчину пробирает восторгом.       — Леви, я больше тебя не возьму в Митрос. — Хрипло раздается над ухом. — Молодые и восторженные фроляйн едва не разобрали тебя на сувениры. — Голос спокойный, едва ли не ленивый, но руки, вцепившиеся в бедра, обещали оставить на утро синяки.       — Какой же ты все-таки мудак. — Нежно. Тонкие пальцы пробираются в небрежную укладку и несильно сжимают прядки, отрывая Эрвина от плеча. — Издевался же. Специально достал кольцо посреди приема? — Аккерман подозрительно полоснул по нему взглядом.       — Мне хочется им хвастаться. — Без изворотов заявляет Эрвин, поднимая его руку и целуя белые от давних шрамов костяшки. — Даже если никто не знает мою душу, греет мысль о том, что мало того, что в нем твои инициалы, — у тебя на цепочке точно такое же. — Бесстыдный. Рисковый. Жаркое раздражение вкупе с легким смущением жгут внутренности.       Следующий поцелуй они смакуют. Как деликатес. Как-то, что достается слишком редко. Движения размеренные и почти ленивые, так, чтобы наесться всласть. Эти губы — личное проклятье Аккермана. Пухлые до неприличия, они смотрелись на мужественном лице возмутительно органично. Капелька крови стекает вниз, и Леви ловит ее языком, прокатывая металлический вкус по языку.       Опасно блеснули голубые глаза. Аккерман расслабляется, ощущая, как в грудине щекочется предвкушение. Дорвался. Снял-таки благородную и сиятельную маску великолепного командора. Разбил ее о мощеный пол на мелкие осколки, вырывая настоящую суть на первый план. Теперь перед ним только Эрвин. Его Эрвин.       — Ты и правда невыносим. — Хрипло выдыхает Смит на ухо. Голос хриплый, как после долгого сна. Таким он становился лишь в редкие, особенные моменты. Язык рефлекторно пробегается по собственным губам, смачивая.       — И за что ты меня только любишь? — Фраза бросается небрежно, почти легкомысленно — защита. Отвлечься. Остыть. Хотя бы попытаться.       — Ты не представляешь, как тебя легко любить за то, что ты есть. — Выдыхает Эрвин, и слова звучат тихо, без позы. Просто правда. Нечестный приём хоть один и тот же каждый раз — говорить чувства в лицо, прямо, глядя в глаза.       Осоловелым взглядом Леви мажет по широким плечам, не понимая, когда Смит сбросил камзол, оставив лишь порядком растрепанную рубашку. Поднимается дальше, и глаза цепляются за острые скулы. Руки сами хватают рубашку, притягивая ближе. Не оставляя и шанса разъединится. Припухшие от поцелуев губы следуют пьяными прикосновениями по щеке, по линии челюсти. Губы ощущают мелкую щетину. Леви до боли желает оставить свой след на каждом участке кожи так, чтобы впитаться, стать одним целым уже навсегда.       Чужие руки как-то очень органично перемещаются с бедер на ягодицы, сжимая и притягивая на край стола. Длинные пальцы пробегаются по талии, вытягивая рубашку и ловко расправляясь с пуговичками. Не глядя, словно выучил их расположение наизусть. Рубашка сдергивается с плеч в одну секунду и летит куда-то назад.       Перед глазами — ключица. Теплая, манящая, исподтишка зовущая к себе. Укус. Эрвин шипит от неожиданности, пока Леви медленными движениями зализывает помеченную кожу. Внутри него что-то довольно урчит — собственничество, ревность, обожание, всё в одном.       А потом — резкое движение. Эрвин опускается на колени, единым, выверенным жестом. Он ставит руки по обе стороны стола, запирая Леви в самой желанной ловушке. Он осматривает, не торопясь, внимательно оглаживает каждую мышцу взглядом. Тихо. Не говоря ни слова. Широкие ладони разводят бедра, по-хозяйски освобождая себе место.       Потом опускает голову, пристраиваясь щекой к его бедру. Глаза по-прежнему смотрят. Молча. Изучая. Поглощая.       Секунда. Вторая.       Теплые руки легко выпутывают Аккермана из армейских ремней, с любовью останавливаясь на каждой потертости, чтобы поцеловать сквозь ткань. Легкая, чувственная дрожь продолжает настойчиво сотрясать тело.       Штаны отбрасываются одной рукой, куда-то за спину, в компанию к рубашке. Под руками скользит полированное дерево. Прохладно.       Эрвин мстительно кусает его бедро хитро посматривая на вздрогнувшего Леви и, пресекая возмущения, показывает на свою ключицу. Один-один. Только Эрвин обманщик и использует нечестные методы. Его язык проходится по внутренней части бедра, широкой, влажной линией собирая пот. Голубые глаза, казалось, светились изнутри, пока наблюдали за ним.       Аккермана коротит. Он весь изводится, ерзает на столе, стараясь притереться поближе, почувствовать себя лучше, чем сейчас. По венам течет жидкий огонь, плавя мозги к чертовой матери.       Смит стаскивает его со стола, ставя на слабые ноги, они подгибаются под весом, так что ему приходится опереться о широкие плечи, чтобы не упасть. Звуки — слишком откровенные, почти бесстыдные — гремели на фоне хриплого дыхания. Губы обхватывали его, помогали языку, который двигался по головке круговыми движениями. Эрвин вскидывал глаза наверх, желая видеть. Желая знать, что именно творится с Леви, пока его ласкали внизу.       Удовольствие отключает рассудок, старается ударить под колени, сбивая равновесие, и опрокинуть на пол. Но Леви держится за чужие плечи как за единственный якорь, уже не зная, где он. Плевать было на все. Только бы Эрвин продолжал. Только бы не останавливался, желая проверить уже и так испарившееся терпение.       И тот чувствует состояние любовника как всегда до боли остро. Он знает, как сильно Леви нуждался в этом всем и с радостью давал то, что ему требовалось. Слушал, как наверху захлебывались стонами. Поощрял стонами, когда его хватали за волосы, немо умоляя быть быстрее.       На мгновение мир замирает. Отбеливается до первозданной чистоты, ломает его полностью и неотвратимо. Ноги все же не выдерживают, подгибаясь, но Аккерман не успевает испугаться, ведь надежные руки ловят его задолго до этого мгновения.       Отдышаться получается совсем не скоро. Сердце в грудине бьется так что еще чуть-чуть и ребра проломит. Дыхание в глотке трепещет, постепенно устаканиваясь, и Леви понимает, что его все еще держат.              Они сидят на полу, мокрые и полуголые, но такие отвратительно счастливые, что и слова сказать поперек не получается. Поморщившись на очередное поглаживание спины, мужчина заправляет чужую прядку за ухо и хрипло говорит.       — Эрвин, неси меня в спальню. Хватит пол в кабинете протирать. — Но так, как хотелось, сказать не получается. Недовольство прорывает усталость, и Смит посмеивается, поднимая Аккермана вместе с собой, направляясь в спальню.