К счастью

      Макото был... счастлив? Пожалуй, это самое близкое что он может сказать о своих эмоциях сейчас, гладя чужую макушку и мысленно представляя, как Намикадзе на том свете корчится от негодования.       Наруто с годами всё больше походил на Узумаки и всё меньше — на Минато. От этого в груди зрело злорадство — так мало от отца мальчик унаследовал. Волосы и цвет глаз, и больше ничего. В остальном он был Узумаки. Сыном Кушины, от волос до кончиков пальцев.       Иногда Макото позволял себе мечтать. Смотрел в синие глаза, что были на пару оттенков светлее его собственных, игнорировал золото в волосах. Вспоминал алые волосы, чужой запах и тепло обьятий, тихие слёзы во время первой встречи после разлуки. Вспоминал улыбающуюся Кушину и их счастливое детство в Узушио, что кончилось, как только её избрали джинчурики.       Даже не так. Судьба Кушины была решена ещё до того, как её зачали. Эксперимент — привить ребёнку ещё в утробе иммунитет к ядовитой чакре, что убивала всех помимо Узумаки, да и те не обходились без последствий если выживали. Мито-сама как куноичи стала бесполезна на многие годы после того как стала джинчурики, восстанавливая свой контроль и навыки, а когда пришло время искать ей замену, то в Конохе подходящих не находилось. И её решили создать.       Макото считал это несправедливым — Кушине даже выбора не дали, пускай и сделали всё, чтобы она выжила во время запечатывания Кьюби.       Он знал, что она не хотела, чтобы её ребёнок становился джинчурики. Единственный возможный ребёнок, её шанс на то чтобы родить самостоятельно. Такой же результат эксперимента, но рождённый не из желания общего для Узушио и Конохи блага, а из чистого эгоизма.       Он задаётся вопросом, кто ещё может знать об этом. Знал ли Хокаге о том, что если бы Кушина не пошла на опасную и в чем-то незаконную авантюру, то Наруто бы не родился. Знала ли Микото, которую Кушина хотела назвать крестной матерью мальчика? Знает ли Джирайа, что едва мог смотреть на Наруто? Знает ли Сенджу-химе, из первых уст слышавшая что женщины-джинчурики здоровых детей родить не могут — те в большинстве случаев умирали ещё в утробе или вскоре после рождения, искривленные и поколеченные. Знает ли Маки, что с такой яростью отстаивала своё право быть рядом с мальчиком и даже в изгнании заботилась о нём.       Стоит ли об этом узнавать Наруто? О том что чакра Кьюби в утробе матери питала, формировала его наравне с материнской? Что биджу в некотором роде ему такой же родитель, как и Минато с Кушиной? Знал ли об этом сам лис и не поэтому ли не убил ребёнка когда был шанс?       Шанс был, Макото это видел — тела Йондайме и Кушины не дадут соврать. Если бы Кьюби хотел, то он бы прихлопнул их, ребенка и алтарь одним взмахом лапы, словно мух. А так лишь проткнул их когтем и сейчас запечатан в теле ребенка. Позволил себя запечатать.       Макото до сих пор не уверен, хочет ли знать ответ.       Хотя ему интересно, знал ли Минато. И если да, то с какого срока — с момента зачатия или же узнал уже через несколько месяцев после того как ему сказали, что он станет отцом?       Он смотрит на мальчика перед собой и видит их всех. Минато, Кушина, и полосы-усы Кьюби. Учит его и общается с ним, и замечает как ребёнок перенимает его жесты, цепляется за него, как дети цепляются за родителя, видит чужой взгляд — упрямый, верный. Видит как он перенимает привычки и стиль Маки, отдаляется от команды Какаши, которая с каждым новым выводам в светлой головке становится для Наруто всё более и более чужой, чуждой.       Встреча с ними, рассказ о матери, они сильно изменили Наруто. Дали то важное знание, что о нём хотели заботится, что хоть один родитель его любил достаточно, хотел его достаточно, чтобы рискнуть всем и пойти против самой природы если понадобится. Его изменили Торио и Сузуме — сарказм Торио и его готовность встать на защиту Наруто, а также готовность врезать Саске в челюсть за то что явно не умеет следить за языком, бесконечное и упрямое любопытство Сузуме, которая пообещала сломать руку гражданской если та ещё раз на Наруто её поднимет. Забота Маки, что постоянно пытается мальчика накормить, и учит его всему чему знает. Терпение Макото, готовность его повторять по сотне раз так, чтобы стало понятно, то, как Наруто каждый раз прикусывает язык чтобы не назвать его «то-сан», вместо этого называя «сенсеем».       Макото уверен — уйди они из деревни и мальчик побежит следом. Встанет и пойдёт рядом. Вцепиться всеми конечностями, но не отпустит, иначе сломается изнутри.       Внутри приятно щемит от этого. От того что мальчик всё больше смотрит на них и всё меньше — на деревню. Всё меньше восхищается Намикадзе, а после того как узнаёт о своём родстве с ним и вовсе о нём говорить не желает.       Порой кажется, что Наруто своего отца ненавидит. Взгляд его при упоминания Жёлтой Молнии неизменно темнеет, зрачки становятся узкими, хищными, и сразу вспоминается что первым его действием во время встречи с духом Минато был удар в живот.       Макото мог это легко представить. Он бы тоже его ударил, если бы имел возможность, сильно, от души, несколько раз. Избил бы, превратил бы лицо и внутренности в фарш. За то, что не сберег Кушину, за то, что обрек их дитя на такую страшную участь. За то, что верил в людей Конохи, большинство из которых мало отличалось от неблагодарного мусора. За то, что не сделал ничего чтобы как-то защитить их на случай, если Минато умрёт.       Минато был шиноби Конохи и Хокаге в первую очередь, и своим последним действием это лишь доказал.       Макото никогда не понимал Минато, и не стремился понимать. Макото было достаточно того, что Кушина выбрала не его, но позволила помочь в рождении — зачатии, — собственного ребёнка пускай и в том смысле в каком люди обычно бы тогда не подумали, не вспоминая гадкое слово «измена». В некотором роде сделала таким же родителем для Наруто, которого родных несправедливо лишили.       Он был рад, что Наруто был похож на свою мать. Не только потому что любил её, но и потому что ненавидел Минато.       И поэтому когда во время войны Наруто всегда в первую очередь ищет глазами Макото, практически начисто игнорируя Намикадзе, Макото даже не пытается сдержать злорадной улыбки.