Объятия тени

      

Когда путь мой свернется петлей,

      

Позволь преклонить колени,

      

Позволь мне во что-то верить

      

И к тебе вернуться.

      

Домой.

      

      

– Эллиот Раттер-Кристи.

      

      У Николаса болит голова.       Правильнее – нет, гораздо поэтичнее – сказать: расщепляется. Подобно дровам, по которым стучит топор. Удар, еще один, и дерево раскалывается надвое, падает на землю.       У Николаса то же самое. Опять.       Голова пульсирует; в ушах раздается мерзкое и раздражающее: т̷у̷к̷-̷т̷у̷к̷,̷ ̷т̷у̷к̷-̷т̷у̷к̷,̷ ̷т̷у̷к̷.̷       Колесо – нет, пол под ногами – кружится, не останавливается и не оставляет ни единого шанса на спасение.       Николас ощущает себя никчемным. Неправильным. Сломанным. Конечно, а как иначе?       Ему хочется хотя бы сесть; гораздо лучше – завернуться в одеяло и не вставать в ближайшую... вечность? Да, звучит прекрасно.       Николас слабо понимал, где и почему находился. Боль оказалась настолько внезапной и сильной, что придавила к полу и в один миг выбила ощущение реальности. Окружающие предметы перед глазами расплываются, словно чернильные пятна, пролившиеся на страницу.       Все͡ п́лы͠вѐ͝т̚.       – Ник…       Голос Айдена звучит обеспокоенно, непривычно сдавленно и в очередной раз выбивает пол из-под ног. Николас в ответ невнятно шипит.       Он чувствует, как прохладные ладони Айдена надавливают на плечи. Понимает ли, что трясти бесполезно? Николас смотрит в пустоту. Из-за отсутствующих четких контуров, меняющихся каждую секунду, растягивающихся и резко сужающихся, голова кружится сильнее, а к горлу подступает тошнота.       Он͝ ͅт͝онеͅт͡.       Николас понимает мало, – мысли болезненно жужжат и хаотично перемешиваются, – но уверяет себя в одном: Айдена, его голос, силуэт и прикосновения с легкостью узнает среди десятка других людей. В любом состоянии.       Айдена, за которого утопающему хотелось схватиться, словно за последнюю спасительную соломинку.       Они медленно двигались. Николас удивился, каким аккуратным был Айден. Сжимал и вел осторожно, словно Николас – изнеженное и хрупкое создание, но в то же время не позволял упасть.       Раньше к нему не прикасались так бережно.       Айден посадил его на кровать. Николас сглотнул. Его пальцы блуждали по матрасу и остановились лишь после того, как нашли одеяло. Как и всегда, скомканное, брошенное «как попало», потому что утро Николас ненавидел так же сильно, как и существовать вместе с идеальным порядком.       Николас забрался на постель с ногами, подтянул их к груди и уткнулся лицом в колени. Так хотя бы не видно ни чернильных пятен, ни Айдена. Из-за мыслей о последнем грудь сдавило. Хотелось взвыть.       Сердце и легкие Николаса обжигало чувство стыда, мешало сделать глубокий вдох.       Он снова все испортил.       

Опять заставил волноваться.

      Лучше бы он не рождался.       Николасу хотелось спрятаться. Гораздо лучше – исчезнуть, чтобы не продолжать ощущать себя изломанной единицей общества. Айден наверняка смотрел растерянно и с беспокойством. Николас чувствовал его взгляд на себе, и от этого становилось хуже.       Николас поднял голову, чтобы осторожно взглянуть на Айдена. В каждой комнате был аптечный шкаф. К нему Айден и направлялся. Николас снова уткнулся в колени.       Он представляет, как Айден открывает дверцу и замирает, бегло пытается отыскать необходимый пузырек и бормочет под нос: «проклятье!». Николас судорожно выдыхает и массирует виски.        – Выпей.       Айден, к удивлению, быстро оказавшийся рядом, уже протягивал пузырек с лекарством. Николас протестовать не стал. Вязкое обезболивающее на вкус такое же горькое. Николас проглотил быстро и лишь поморщился, губы скривились.       Даже если это окажется ядом, он все равно выпьет. Только из Е-г-о рук.       – Бездна! – выругался Айден. – Почему ты ничего не сказал?!       Его слова заставили Николаса сжаться. Он почувствовал себя беззащитным и маленьким. Таким же, как в детстве, когда отец повышал голос. Николас так виноват, виноват, виноват; он помнил, знал, ощущал это.       – Прости… – выдавил из себя Николас. Он прятал взгляд и не мог найти силы, чтобы посмотреть Айдену в глаза.       – Я думал… боялся, что ты потеряешь сознание! – Айден выдохнул раздраженно и шумно, запустил пальцы в волосы. – Ты выглядел таким бледным, я подумал, что ты… умираешь, Ник! Ты выглядел так же, когда задыхался из-за аллергии.       По спине Николаса пробежала дрожь. Айден – глупый храмовый мальчик, обученный сворачивать шеи курам, гадать по кишкам и по соседству живший с аурой смерти, до сумасшествия боялся, что снова кто-то ӯ͝м͠рет.       Николас пытается собраться, натянуть на себя маску и скользко пошутить так, как делает обычно (лишь бы Айден забыл о тревогах), но спотыкается. В первую очередь, о возможности. Головная боль раскалывает его совершенство. Из себя получается выдавить только:       – Во время занятий Саттона еще никто не умирал. – «Пока что», пронеслось в голове. – Брось, Айдз… Завтра я стану прежним. Ты знаешь.       – Не важно, что будет завтра. Важно, как ты чувствуешь себя сейчас.       «Отвратно?» – хочется добавить Николасу, но из приоткрытых губ не вырывается ни звука. Он знает, что Айден, наверняка страдающий от грызущей внутренности тревоги, не сможет облегчить мучения.       – Позвать мисс Файден?       – Не надо. Мне гораздо лучше, честно. – Николас поднимает взгляд, хочет прошептать: «не уходи, не бросай меня». И Айден понимает. Без слов.       Айден, кажется, сдается. В этот раз вздыхает устало и садится рядом.       – Иди сюда.       Николас слушается. В конце концов, кто он такой, чтобы перечить принцу? Николас прячется за этими мыслями, чтобы от себя же скрыть другие: в первую очередь, прикосновений жаждал он сам. Подобное ощущалось неправильным, странным.       Николас устроил голову на чужих коленях. Айден запустил пальцы в его волосы и начал массировать кожу головы. Осторожно. Успокаивающе. Умело, потому что мисс Файден поделилась знаниями и помогла отточить навыки. Николас прижимался к нему, закрыв глаза.       Прикосновения Айдена ощущались целебным бальзамом, вдыхали жизнь в каждую клетку тела. Впервые за долгое время Николас ощутил… спокойствие, цветком проросшее в груди, впитавшееся вместе с кровью и циркулирующее по венам. Такой должна быть дружба, не так ли? Николас не знал, но прекрасно помнил вкус предательства.              

⸙⸙⸙

      Все началось с рождения. Вернее, с осознания того, что он не должен существовать. Николас слышал: миссис Харгроув заключила сделку с Безликим и обменяла свою жизнь на жизнь сына. Он не знал, возможно ли искренне любить ребенка, который даже не родился. Может быть, она всего лишь осознавала положение и желала выбраться из сотворенной мужем клетки? Самый беспроигрышный вариант – смерть.       Образ матери покрылся толстым слоем пыли.       Несмотря на то, что Николас не знал матушку, ее тень преследовала в чужих взглядах: д̴о̴л̴ж̴е̴н̴ ̴п̴о̴г̴и̴б̴н̴у̴т̴ь̴ ̴т̴ы̴,̴ ̴а̴ ̴н̴е̴ ̴о̴н̴а̴.̴       Чувство вины, грызущее и болезненное, на неровные куски разрывало душу.       Отец, вероятно, был в бешенстве. Женщина, ранее принадлежавшая ему как вещь, проскользнула через пальцы и оставила после себя ребенка. Того, кто оставался слишком далеким от совершенства.        Сколько бы усилий отец ни прикладывал для исправления, материал изменениям не поддавался. Чем больше времени проходило, тем тверже становилась оболочка. Оказывать давление не выходило.       Безликий – свидетель, Николас пытался соответствовать в первое время. Он тянулся к отцу, величественному и холодному, но каждый раз вынужденно опускался ниже. Любое напоминание о мельчайших недостатках заставляло Николаса тонуть в грязной луже, созданной из ошибок и чужих слов. Отцу нужен не ребенок, а идеальный воин, строящийся по первому приказу. Другими словами, безликая пустышка, готовая распространять семейные идеалы, подойдет превосходно.       Николас злился. Сначала на себя, потому что не мог соответствовать предъявляемым требованиям; далее – на отца, который никогда по-настоящему не ценил его.       Г͝о̊рдо͆с̌т̆ь͒.̊       Такое липкое и недостижимое слово, наблюдающее за ним, подобно светилам на небе. Шанс почувствовать, что тобой гордятся, такой же, как и схватить падающую звезду. Ну-ле-вой.       Николасу горько от осознания, что любые старания никогда не приносили плоды. Планка отца задиралась выше, а достижения сопровождались жестким «недостаточно».       Однако был ли смысл до крови сдирать кожу, чтобы пытаться соответствовать чужим стандартам? Недовольство отца не рассеется, тогда зачем стараться оставаться хорошим?       Позже Николас проникся безразличием. Пусть отец продолжает искать идеал, его он никогда не обнаружит. По крайней мере, в сыне.       Любое существо ожидает единый исход – Смерть. Поэтому Николас предпочитал ломать правила, стеснявшие его, чем слепо следовать им.       Темная полоса продолжилась Байроном Уэлтером. Отцы, блиставшие в светском обществе и известные в Мархарийской империи, отбрасывали слишком длинные тени. Предполагалось, что соседство их сыновей должно было положить начало чему-то выдающемуся. Так и выглядело.       Байрон казался неплохим другом: всегда внимательно слушал и ворчал, когда Николас попадал в неприятности. «Проблемы», «попадать в проблемы» и «Николас Харгроув» не могли существовать друг без друга.       Колдовать получалось нормально. Не идеально, но в нужной степени, чтобы иногда получать от Саттона похвалу. Впрочем, Николасу не с кем было сравнивать. Байрон слушал, поддерживал его, клялся, что являлся единственным человеком, которому можно доверять, и этого оказалось достаточно. Когда Николас позволил приблизиться к себе, под ногами захлопнулась чужая острая пасть.       Байрон Уэлтер оказался тем еще слизняком. Можно было догадаться с самого начала, если бы Николас не позволил себя ослепить. Пока он медленно сходил с ума, Байрон шептал в уши о безумии, доверии и никчемности, продолжал писать отцу и брату. Остальные события – быстрые, скомканные, обрывочные – смешались в единое пятно.       Николасу снились кошмары.       Николас перестал спать.       Николас, подобно разъяренному дикому псу, метался из угла в угол.       Николас не помнил, куда положил сборник стихотворений, перевернул поверхность стола, ящики и полки. Байрон утверждал, что книга отдана в библиотеку еще вчера.       Николасу казалось, что его никто не понимал.       Николасу хотелось выть и вгрызаться в чужие кости (быть может, хотя бы так его послушают). Он повышал голос, но тонул, чувствовал себя глупым и убогим. Каждое слово – выкрикнутое, отчаянное – ударялось о невидимую стену и падало на землю.       Все накапливалось бешеным потоком, а изнеможенный рассудок путал действительность со сном. Каждое слово пробуждало бурю внутри. Эмоции, напряжение, усталость, дурные мысли хаотичным вихрем ударялись о грудную клетку.       Николас пытался направить сырую магию на себя.       И Николас в итоге ⧼р̼⧽⧼в̼⧽⧼а̼⧽⧼н̼⧽⧼у̼⧽⧼л̼⧽.       Он очнулся в изолированной комнате лазарета. Николаса переместили в нее на тот случай, если дикая магия снова пробудится.       Он смотрел на унылые стены и ждал. Вероятно, своей смерти, становления иссохшим или момента, когда все наконец-то закончится.       Николас ждал. Пустые стены душили, из-за них комната выглядела гораздо меньше. Николас обнимал колени, утыкался в них и раскачивался из стороны в сторону. Он бессвязно и едва слышно умолял, чтобы все прекратилось. Из-за неизвестности и неуверенности в завтрашнем дне Николас чувствовал себя брошенным в беспокойное море. Шансы пережить и не стать иссохшим примерно такие же, как успех выжить во время шторма.       Николас ждал, когда магия снова выйдет из-под контроля и превратит его в опустошенный сосуд.       Николас ждал, но Байрон не приходил. Он не понимал, почему. Николас ждал. Ждал. И еще раз ждал, потому что больше ничего не оставалось. Каждая минута тяжелым грузом давила на плечи, змеиным кольцом обвивала шею. Николас – обозлившийся (на с-е-б-я), брошенный, никчемный – был уверен, что одиночество заслужил.       Никто не должен сопереживать ему. Никто не должен помогать ему. Никто не должен заботиться о нем. Никто не должен чинить его.       В конце концов, Николас – неуравновешенный, по словам Байрона, – не уследивший за своим состоянием и виноватый в собственной глупости. Никто другой.       Угроза миновала. Николасу хотелось нервно рассмеяться. Обсидиановая академия сотрясалась от слухов: сын генерала Харгроува едва не стал иссохшим!       Он снова всех разочаровал.       Лучше бы умер.       Николасу кажется, что при следующей встрече отец вновь замахнется тростью и прожжет сердце ледяным взглядом. Дышать стало тяжелее.       После себя Байрон оставил пустую комнату и ядовитый шлейф предательства. Все снова закружилось: серые дни; обучение, смешанное с попытками восстановиться; заваленный из-за обжигающей горло обиды экзамен и объявленная Байроном война.       Николаса со временем отпустило. Он больше не злился – какой смысл ворошить то, что уже прошло? Однако Байрон так не считал. Каждая их встреча заставляла Николаса в ответ обнажать клыки. Кто прогрызет чужую шкуру быстрее? Каждая встреча, брошенные слова вынуждали Николаса вспоминать, с какой легкостью почва под ногами могла в любой момент обвалиться.       Следующим был новый сосед, Аарон Стейфил, – щуплый, с острыми птичьими чертами и до ужаса высокомерный. Холодные глаза Аарона были такими же, как и у отца Николаса. Вернее, смотрели на него так, как когда-то смотрел Лоуренс Харгроув. Словно Николас – пустое место, ничего не стоящее. Благо, Аарон практически не разговаривал. Только хмурился, кривил губы и высокомерно вздергивал нос, приказывал наконец-то привести комнату в порядок. Общение на этом заканчивалось, и Николас чувствовал благодарность.       Чем меньше напоминаний об отце – тем меньшее количество цепей тянет обратно.       Далее следовала Лидия Блэкторн. Претензий к ней у Николаса не было. Кроме, возможно, одной: о̼н̼а̼ ̼о̼с̼т̼а̼в̼и̼л̼а̼ ̼е̼г̼о̼. Тоже.       «Лидия восхитительная», – если говорить коротко.       «Самая красивая девушка Обсидиановой академии; леди, впечатлявшая до такой степени, что поцелуями хотелось покрывать каждый сантиметр ее кожи; лепестками устилать землю, лишь бы ее туфли не касались пыли», – если описывать поэтичнее.       Николасу нравилось целовать Лидию – быстро, мокро, жадно. С бессовестным уничтожением ее прически, макияжа и порядка. Ему нравилось носом утыкаться в шею Лидии и вдыхать цветочный аромат духов. Она мстила: сминала края рубашки и оставляла следы алой помады на ткани, будто бы случайно. Николас знал, что это не так.       Их взаимодействия превратились в игру с легкими поддразниваниями и нередко бесстыдными выпадами, но Николас считал, что никогда по-настоящему не сходил с ума. Да, Лидия оставалась великолепной – в словах, движениях, поцелуях – и могла заставить сердце практически любого человека биться чаще, но дыру в груди зашить не получалось. Она, кажется, понимала и чувствовала, как Николас ускользал от более тесных связей. Игра устраивала их обоих.       Похороненная заживо репутация Николаса напоминала, что в будущие планы он не вписывался. Лидия нуждалась в славе, богатстве, уважаемом и солидном человеке, замужество с которым обеспечило бы выгодные партии для младших сестер. Николас подходил по единому пункту – известность, но надежным мужем вряд ли бы стал.       После расставания Николас написал ряд стихов: об аромате цветочных духов, алых губах и глазах, подобных изумрудам. И забыл. Стихи затерялись среди других листов спустя несколько дней, а часть из них обменялась на шоколад. Николас не цеплялся, не привязывался и помнил, какими хрупкими бывали человеческие отношения.       Появлялись другие люди. Поэтическое общество. Случайные девушки. Отцы, братья и прочие родственники тех самых «благородных девиц», хотя он ясно давал понять, что ни о каких обещаниях и дальнейших отношениях речи идти не могло.       Несмотря на обилие связей, целым Николас никогда себя не ощущал. Казалось, что он разбился давно, до обучения в Академии. Возможно, уронили еще в первые годы жизни? Разбили на тысячи осколков, неаккуратно собрали и забыли вернуть важную деталь? Каждый, кто называл его разочарованием, оказался прав. Цельным Николас никогда не станет, но притворяться продолжит.       На надгробии после его смерти непременно напишут:       

«Николас Харгроув – сплошное разочарование».

      Постарался бы отец. От себя Николасу нравится добавлять «поэт» и «маг», но к желаниям мертвых вряд ли станут прислушиваться. В конце концов, «то еще разочарование» – значимая характеристика, идущая впереди титулов.       Вишенкой на торте стал свалившийся на голову Айден.       Не храмовый мальчик. Не храмовый принц. Не Его Высочество наследный принц Мархарийской империи. Не Айден Равенскорт.       Просто Айден. Айдз.       Рядом с которым оказался Николас.       Не Николас Харгроув. Не сын генерала Лоуренса Харгроува. Не неудачник, едва не превратившийся в иссохшего. Не разочарование.       Просто Ник.       И за это «Ник» впервые не хотелось выбить говорившему зубы.       Айден казался в меру странным. Крайне ответственным, тревожившемся из-за многих мелочей, не любившим лишнее внимание. И главное, по мнению Николаса, – брошенным в бурю событий.       Если бы старший брат не умер, Айден наверняка остался бы в храме. Никакой Обсидиановой академии. Никаких собраний поэтическим кружком на кладбище. Никаких вечеринок. Никаких Николасов Харгроувов. Только мрачное и одинокое служение Безликому.       Осознание заставило Николаса ужаснуться: их свела одна случайная смерть. Он не знал, радоваться ли стечению обстоятельств или продолжать сочувствовать утрате. Айден ведь… друг.       Это слово непривычно ложилось на кончик языка, холодом пробегало по спине. Николас обещал не привязываться, не связывать себя узами с кем-либо. Но с Айденом оказалось легче, чем предполагалось.       Николасу нравилось дразнить его и видеть, как он вздыхает и хмурится. Нравилось слышать, как Айден в очередной раз выкрикивал: «Бычьи кишки!». Нравилось бродить вместе по коридорам Академии, купальне, кладбищу, везде. И нравилось просто быть. Рядом с ним.       Их идеальная связка когтями вцеплялась в плечи, шептала, что теперь бежать слишком поздно. Николас дрожал. Снова и снова проигрывал в голове одинаковый сценарий: А̵й̵д̵е̵н̵ ̵у̵й̵д̵е̵т̵; бросит, как остальные, когда узнает Николаса лучше.       Айден почему-то не уходил. Лишь отвечал, что знал достаточно.       «Достаточно», вероятно, для того, чтобы не сбежать. Из-за этого Николас ощущал себя эгоистом, заставлявшим Айдена бессмысленно переживать.              

⸙⸙⸙

      Прикосновения Айдена крепкой хваткой вытащили из бездны. Стало немного лучше. Больше не тошнило. Грудь Николаса медленно поднималась и опускалась. Он станет настоящим глупцом, если решит подняться и отстраниться от чужих рук, продолжающих ласково гладить волосы.       «Нет, ни за что», – подбадривал себя Николас. В ближайшие несколько часов не поднимется точно. Ворчание Айдена его не переубедит.       Мысли постепенно упорядочивались. Николас не знал, начало ли действовать обезболивающее, или Айден был благословлен не только Безликим. Картина сегодняшнего дня восстановилась.              

⸙⸙⸙

      Николасу приснился кошмар. Во сне, как и во многих других снах, отец смотрел так, что заставлял покрываться ледяной коркой, нервно сглатывать и прятать взгляд.       Николас, снова всего лишь беспомощный мальчик, не мог пошевелиться. Отец долгое время молчал. Только смотрел. Позволял прочувствовать в̚ину̀ в полной мере, секунду за секундой.       Каждое слово отца – звонкая пощечина, заставляющая вздрагивать. В очередной раз он говорил о матери. Николас чувствовал, как руки покрывались кровью. Она капала на пол.       Отец продолжал. Называл недостойным и заставлял повторять правила этикета вслух. Николас молчал. Отец замахнулся тростью. Николас, проглатывая слова, начал бормотать все, что помнил. Словно молитву.       Отец перечислял сегодняшние грехи: «неудовлетворительно» за эссе, пять украденных яиц, написанное непристойное стихотворение и драка со старшими мальчиками. Все упомянутое неприемлемо для сына генерала. Отец не упускал возможность напоминать об этом при каждом провале.       Отцу нравилось говорить, каким ничтожным, глупым и недостойным оставался Николас. С годами оба лишь становились хуже. Отец успешно ранил его. Во всех смыслах.       Слова отца тяжелыми комьями зависали в воздухе, петлями обвивались вокруг шеи. Николас знает: не важно, что скажет, – исход одинаковый. Внутри него клокочут обида и раздражение, смешанные с тревогой.       Николас скалится, ядовито бросает:       – Я никогда не стану тем, кого ты хочешь видеть. И никогда не буду принадлежать тебе.       Из-за удара отца Николас не смог удержаться на ногах. Следующий пришелся тростью по голове. Николас сжался и в один миг превратился в тихо стонавшую массу, потерявшую гордость. Он закрывал голову руками и ожидал следующего удара.       – Лучше͟ бͅы͟ ́ты̑ н̔икогда нͅе̊ ̕р̔ож͠да́л́с̕я.͝       «Лучше бы твоя мать не жертвовала собой; лучше бы умер ты», – добавлял расколовшийся рассудок.       Николасу хочется кричать: «Я знаю, замолчи!». Он без чужих напоминаний повторял те же самые слова и душил себя ими. Каждый раз, когда кажется, что никто не может унизить сильнее, появляется отец. Со своим излюбленным: «я бы предпочел похоронить тебя».       Николас либо идеальный, либо никакой. Конечно же, он был вторым.       Отец ушел. Николас понял это по затихшим звукам трости. Он медленно перевернулся на спину.       С потолка за ним наблюдал огромный кроваво-красный глаз.       Николаса пронзил ужас. Приоткрытые губы дрожали. Он не мог произнести ни слова, лишь смотрел в потолок. Глаз наблюдал.       Стоило глазу моргнуть, на потолке появлялись другие глаза, меньшие по размеру. Они смотрели и моргали, разрастались сотнями других разноцветных пар.       Над Николасом кружили стервятники с лицами Байрона. Из массы громких вскриков удалось разобрать только: «сумасшедший» и «больной». С точно такой же интонацией, которую использовал Байрон Уэлтер.       Птицы летали низко и нападали, царапали руки, покрытые засохшей кровью, и пытались выклевать глаза. Чем сильнее Николас отмахивался, тем яростнее они набрасывались на лицо.       Он резко поднялся и бросился бежать. На стенах продолжали вырастать глаза.       Коридор, темный и длинный, не заканчивался. Николас устал. Он продолжал слышать оскорбления Байрона, но не знал, летели ли птицы позади. Не решался оглядываться.       Среди тьмы фигура Айдена возникла спасительным светом. Николас вцепился в его плечи.       – Айдз, здесь… происходит что-то странное.       Айден, облачившийся в кожаные ритуальные одежды и надевший маску Безликого, наклонил голову, словно с немым вопросом: неужели? В его руке блеснул окровавленный церемониальный нож. Николас отвел взгляд. За спиной Айдена лежали тела кур с перерезанными шеями. Худшее – у птиц лицо Николаса, застывшее в гримасе ужаса.       Николас отшатывается. Он прекрасно понимает, что станет следующим. Айден шагнул вперед:       – Ты должен быть благодарным за то, что Безликий примет такое н̊ичт͙о̀ж́е̓с͝твӧ͝, как ты.       Николас замечает, как напрягается рука Айдена, сжимающая нож. Меньшее, что хочется, – слушать, как единственный лучший друг называет ничтожеством.       Николас бежит. Айден кричит что-то вслед, но он больше не слышит.       Дорога усыпана обнаженными телами женщин. Николас старается не смотреть, бежит дальше, но с каждой секундой становится тяжелее двигаться. Он падает.       У женщин нет лиц.       Николас поднимается, бежит, падает; поднимается-бежит-падает и застревает в бесконечном цикле.       Он ничего не понимал. Лишь умолял, чтобы все закончилось.       Чужие костлявые пальцы вцепились в лодыжку и потянули назад. Николас упал.       К нему ползла мать с разорванным и окровавленным животом, вываливающимися внутренностями. Николас узнал ее, потому что с портретов запечатлел каждую изнеженную черту. Или проблема заключалась в том, что мама стала единственной, чье лицо удалось рассмотреть?       Пальцы матери сжали его горло. Пустые глаза смотрели в душу. Она повторила до боли знакомое:       – Луͅч͟ш̃е б͡ы т̕ы̕ ͝не р͝ӧ́жд̅а͝л̋с͝я.ͅ              Николас увидел темный потолок, когда открыл глаза. Дыхание Айдена, лежавшего на соседней кровати, было спокойным.       Из-за пота рубашка неприятно липла к телу. Сердце быстро билось. Николас поднялся. Запустил пальцы в волосы, вдохнул полной грудью. Прошелся по комнате и снова лег в постель.       Первое, о чем Николас подумал: потолок дурацкий. По крайней мере, больше не мерещились глаза.       Айден перевернулся на бок – кровать заскрипела.       Николас последовал его примеру и изменил положение. Дважды. Трижды.       Не заснуть.       Николас закрыл глаза и начал считать овец. Попытка лишь вызвала раздражение. Мысли не покидал сон, а потому каждая овца носила его лицо.       Николас поднялся. Снова прошелся по комнате, но старался делать это как можно тише. Если разбудит Айдена, возненавидит себя.       Комната казалась удушающе тесной. Николас не мог избавиться от напряжения, старался дышать глубже, но лишь сильнее падал в пропасть.       Он вышел, сел за письменный стол и зажег свечу. Николас посчитал, что хорошее решение – не тратить время зря. Его пальцы небрежно заканчивали одну строчку за другой, скрепляли их рифмой. Главное – не потерять листы; иначе в следующий раз придется писать новые стихи, чтобы обменять.       Заснуть получилось только ранним утром. Николас чувствовал себя настолько изнеможенным, что остался спать на диване.       Сон выдался коротким – возможно, час; возможно, всего лишь считанные минуты. Айдену пришлось постараться, чтобы заставить его подняться. Николас встал, но раздраженно проклял не только утро, но и остальной мир.       Сборы на занятия превратились в хаос. Николас умылся, а после стал метаться по комнате с попытками отыскать перстни и чистую одежду. Утро встретило не только раздражением, но и головной болью.       Николас старался не концентрироваться на этом. Они уже опаздывали, а головная боль – всего лишь боль, заслуженное наказание за грехи. Николас посчитал, что она пройдет без вмешательства, но связь с Айденом оборвал. Хотя бы один из них должен оставаться сконцентрированным.       Все покрылось туманной дымкой.       Добраться до кабинета, поприветствовать знакомых, ответить на рукопожатия, занять привычное место, пролистать учебник (и между страницами отыскать черновые заметки стихов), делать вид, что сосредоточен на лекции Саттона, – все исполняется машинально. В голове – хаос, стонущее месиво, режущееся об острые лезвия, выпирающие из черепной коробки.       Взгляд Николаса приковался к Лидии. Обычно он не позволял себе так бессовестно глазами скользить по ее мягкой фигуре, не задерживался дольше положенного. Однако Николас отметил: пусть форма Академии и позволяла выглядеть строже, Лидия оставалась изящной и кукольной. Он не сомневался в том, что даже в грязном бесформенном мешке она будет выглядеть привлекательно.       Николас потер виски.       Лидия неторопливо направлялась к своему месту. Стук ее каблуков – ритмичный и уверенный, объединяющийся с пульсацией в голове – заставил Николаса замереть.       Цок-цок-цок.       Мир сузился до Лидии и ее проклятых туфель. Николас сглотнул. Любые звуки и движения отзывались в голове болезненным эхом. Николас оставался прикованным к стулу.       Цок-т͎у͎к͎-цок.       Удары сердца ритмичны звукам. Давление на грудную клетку увеличивалось.       Перед глазами исчезла аудитория. Он видел только туфли и слышал звонкое: «цок-цок-т͎у͎к͎, тук-тук-цок-цок».       У Николаса потеют ладони. Он сжимает кулаки и впивается ногтями в кожу. Чувства кажутся странными, чужими.       Тӱ̇к, цок, с҉т҉у҉к҉.       Этот звук проникает внутрь, трясет содержимое, словно банку с жуками. Из хаоса легким движением крюка достает содержимое. Именно то, что Николас старательно прячет.       

Трость отца – массивная, с костяным набалдашником – звучала так же.

      Тук.̉ Тук.̉ Тук.       В коридоре отец стучал тростью: т҉у҉к҉-҉т҉у҉к҉-҉т҉у҉к҉. Этот звук приближался, задерживался около комнаты Николаса и продолжался.       Тук,̀ тук,̀ тук-ͅтук,̀ тук̿, – напоминание о том, что наказание близко; его от Николаса отделяла дверь. Бежать некуда. Николасу оставалось забиваться в угол, закрывать уши ладонями и не дышать с надеждами, что происходящее – всего лишь желание предупредить или напугать его. До тех пор, пока дверь не открывалась.       Николас – беспомощный, не контролировавший ситуацию – кусал губы и с трудом сдерживал слезы. А наказание даже не началось.       Тук.̉ Тук.̉ Тук.̿.       Николас вскочил, уперся руками в стол. Его взгляд метался из угла в угол. Стены расширялись и сжимались. Хотелось сбежать.       Николаса тошнило. Он продолжал с силой цепляться за крышку стола, словно пытался отыскать устойчивую опору. Николаса трясло; сердце стучало с такой силой, что было готово проломить грудную клетку. Он пытался вдохнуть глубже и взять себя в руки. Перед глазами все приближалось, удалялось, расплывалось.       Сквозь стук сердца получилось различить нечто похожее на «что с тобой?» и «ты бледный». Николас почувствовал, как потянули обратно. Или он сел сам?       Тук.̉ Тук.̉ Тук..       Николас один. Снова ничтожный и маленький, переступает с ноги на ногу и прячет взгляд. Перед ним отец стучит тростью. Определенный ритуал, напоминающий о начале конца.       Удар тростью, беспощадный и сильный, погрузил его во мрак.       Николасу хочется кричать и рвать на себе волосы или умереть, – любое из двух.       Тьма поглотила окружение, Николас утонул в ней. Он беспомощно размахивал руками, но необъятная темнота проникала под кожу и наполняла его. Пожирала и не оставляла ни единого пустого места.              В голове прояснилось только на улице. Николас жадно глотал свежий воздух и давился им; цеплялся за чужие руки так, чтобы наверняка не упасть.       В один миг он присел на корточки и закрыл уши ладонями – лишь бы не слышать и не ощущать учащенного сердцебиения. В груди болело.       Николас дрожал. Он обхватил себя руками и начал раскачиваться. Мысли о том, что Николас предстал перед другими в уязвимом виде, сдавливали сердце и превращали тело в едва подвижную и непослушную оболочку, набитую ватой. Земля под ногами, общественное мнение и, как оказалось, собственное состояние, – все неустойчивое и небезопасное. Воздух казался вязким.       Николасу хотелось спрятаться. Внутри бушевала буря, с минуты на минуту способная разорвать на части. Силы растворились в воздухе.       В̴с̴е̴ ̴р̴а̴с̴с̴ы̴п̴а́л̴о̴с̴ь̴.       – Николас.       Голос Айдена звучал далеко, словно был похоронен и пробирался через толстые слои. Николас пытался сконцентрироваться, но сознание ускользало.       – Ник…       В этот раз звучало практически умоляюще. Николас ощутил ладони Айдена на плечах. Бездна, просто оставьте его в одиночестве.       – Я здесь, с тобой. Ты… только дыши, ладно? Медленно. Вот так.       Айден усаживает его на скамейку и аккуратно притягивает к себе. Николас старается вдохнуть глубоко и медленно, сконцентрироваться на чужих прикосновениях и словах. Получается с трудом.       Айден казался маяком. Единственным светом среди тумана, к которому Николас тянулся (как бы иронично это ни звучало при наличии магии теней). Утонуть и раствориться в объятиях свечения – заманчивая мысль, но заслуживал ли он этого?       Айден продолжал приобнимать за плечи. Николас прижался к нему лбом. Избавиться от мыслей, что он позорил наследного принца, и что они выглядели глупо, не выходило.       Николасу удается произнести нечто похожее на: «все нормально, просто болит голова». По крайней мере, он надеялся, что вышло относительно разборчиво. На Николаса давила вина из-за того, что Айдену приходилось волноваться и заботиться о нем.       – Тогда стоит пойти к лекарке. Я обещал Саттону отвести тебя к ней.       – В бездну, – пробормотал Николас. – Просто хочу в комнату.       От чужих глаз можно завернуться в одеяло и спрятаться, – единственное, что он так сильно желал.       – Хорошо, как скажешь.       Айден ответил не сразу. Возможно, размышлял о последствиях; возможно, просто сдался и решил не спорить. Для Николаса не будет иметь значения, если Айден захочет привести Амелию Файден в их комнату позже.       Николас закрыл глаза. Объятия Айдена оставались крепкими и теплыми. Его пальцы иногда скользили по спине и плечам Николаса, успокаивающе и медленно.       Айден негромко говорил. Всего лишь о ерунде, как могло показаться, поскольку перечислял все, что видел, и мягко повторял, что все хорошо. В последнее Николасу хотелось верить. Он старался концентрироваться на мягком голосе Айдена, который возводил вокруг них защитный купол, слово за словом, кирпичик за кирпичиком.       Когда Николас слушал предложения, простые, с отсутствующей смысловой нагрузкой, посторонние мысли стирались. Грудь больше не сдавливало, и со временем дышать становилось легче. Единение с Айденом и его прикосновения казались правильными.       – Ты можешь подняться?       После медленного выдоха Николас собирает оставшиеся силы в кулак:       – Да.              

⸙⸙⸙

      Николасу хотелось стонать и проклинать себя. Стыд опалял горло. Айден до комнаты волочил его за собой, а Николас не удосужился сказать сухого «спасибо».       – Айдз… Я хотел сказать… спасибо. За сегодня.       Николас чувствует себя странно. Слова тяжелыми комьями выпадали изо рта, но не могли раскрыться и стать чем-то бóльшим. В горле сухо. Николасу кажется, что он совершенно не умеет благодарить правильно. Да и когда он в последний раз говорил искреннее «спасибо»?       Николасу кажется: этого недостаточно. Ни слова, ни стихи никогда в полной мере не смогли бы выразить тепло, спокойствие и благодарность, которые он ощущал. Если Айдену будет угодно, Николас принесет клятвы верности сотни раз и останется рядом, если мир перевернется. Их идеальная связка казалась тем самым домом, за который стоило бороться.       Айден молчал. Чувствовал ли он себя неловко, когда получал благодарность? Николасу казалось, что да. Он негромко продолжил:       – Спасибо, что был рядом.       – И буду. – В этот раз Айден не заставил ждать. Его голос мягким одеялом накрывал плечи. – Тебе нужно отдохнуть.       Николасу хочется лениво ответить, что он уже отдыхает, что больше ничего не требуется. Рук Айдена достаточно, чтобы ощущать себя в безопасности.       – Открой глаза.       Николас видит тени, когда поднимает взгляд. Они нависают над ними, словно оберегают от внешнего мира. Внутри Николаса теплеет.       – Ты слишком хорошо меня знаешь, – улыбка невольно появляется на губах Николаса. Для полного спокойствия не хватало только теней, – и вот, они появились.       – Лучше, чем ты можешь себе представить.       Николас тянет руку, и она тонет в чернильных сгустках. Ему хочется погрузиться в тени полностью, натянуть их до подбородка, словно одеяло.       Тени – оружие императорской семьи, существующее для устрашения и демонстрации могущества. «Объятия тени» – благородный вид казни, о котором мечтают многие преступники. Члены императорской семьи – слуги Безликого, имеющие возможность отнимать жизни. Пока бог благословляет, они делают это.       Однако Николас никогда не боялся. Тени казались ему похожими на одеяло – мягкое и теплое, в которое можно завернуться и спрятаться от внешнего мира. Тени защитят, укутают, скроят. Когда придет время, Николас предпочтет с улыбкой встретить Безликого в обличии Айдена или его теней. Именно тогда закрывать глаза навечно будет не страшно. Подобные вещи Николас не осмелится произносить вслух, ведь знает, что Айдену не понравятся рассуждения о конце бытия.       Пока остальные наследники и императоры безликими пятнами отражались в истории, его принц, Айден, в памяти отзывался уединением и запахом земли после дождя. Оставался единственным, перед которым получалось обнажать уязвимые стороны, и единственным, кто был способен угомонить внутри бушующую бурю.       Пока Айден оставался рядом, страх уходил.       Теням Николас раскрыл объятия и погрузился во тьму.       

      

      

Все это стало весомо,

      

Все это –

      

теперь –

      

Стало домом.

      

      

– Эллиот Раттер-Кристи.