Куда полез?

      Море здесь тоже живое, первое, что осознал Антон, стоя по пояс в темной, совсем не пропускающей свет воде. Стоять здесь, конечно, было очень фигуральным обозначением положения тела, так как и устойчивой поверхности не было, не было видно дно сквозь мутную плотную воду. Море было словно плотная масса, движущаяся и извивающаяся вокруг него, под ним, а вскоре, возможно, и над ним — засасывало. Как гигантский мутный организм, скрывающий свои настоящие черты за непроницаемой вязкой пеленой. Антон разгребал пену вокруг себя, пытаясь хоть как-то рассмотреть дно или убедиться, что его там — нет, под ногами ничего не ощущалось: ни скользкой гальки, ни колючего песка — лишь бесформенная, вязкая масса, которая целиком окутывала его тело, впитывала, будто бы не вода, а большой живой паразит.       Темная жидкость, в которой он стоял, казалась не просто водою — это было нечто иное, что-то плотное и клейкое, как слизь, укрывшая все море, оно тянулось и извивалось, словно существо, желающее распробовать на своих беззубых челюстях каждую искру его жизни. Уже по самый подбородок в этой субстанции, он почувствовал — его окружает не только вода, но и живое звено внутри этого ужаса — черная слипшаяся масса, которая уже казалась частью его самого, захватывала кожу, норовя засосать и затянуть в себя. Он пытался сопротивляться — вытягивал шею вверх, дергал ногами, чтобы вырваться, — но этот бесконечный слизень не отпускал, точно зная о попавшейся в ловушку мухе, топя в своем теле целиков. Внутри легких застревал тяжелый, тошнотворный, гнилой запах, смешанный со сладкой ноткой разложения, — как если бы Антон оказался в глубокой яме полной месива мертвого скота, дергался бы между их торчащих, тяжело поддающихся тлену костей и сквозь подступившие слезы пытался найти и ухватиться за спасительный выступ среди покрытых слизью трупов.       С трудом бредя в этой жиже, он мог сказать точно, как все вокруг, живое, притворяющееся неживым, его ненавидит. Мысли мешались — и было трудно понять, где кончается паническое желание найти выход, а где начинается то существо, что уверенно поглощает всякую надежду в этом мраке. Антон чувствовал, как огромное, чужеродное создание — оно, без сомнения, было частью этого моря, если не море было его частью — тянет, засасывает в свою пасть скользкими щупальцами, покрытых крошечными, ползущими паразитами, которых невозможно заметить, только почувствовать, как они шевелятся на коже, выгрызают в ней себе маленькие-ранки проходы внутрь. Будто сама суть безумия наполнила его осознанием, что Антон в пасти огромного, мерзкого зверя, что притаился в глубине после долгих, забвенных эпох. Внутри всё сжалось, будто бы смерть вот-вот станет его единственной действительностью. И чем больше он пытался вырваться к тусклому свинцовому свету неба — тем сильнее ощущал эту слизь, эту живую гниль, которая пропитывает все вокруг. Она захватила полностью, стягивая кожу, наполняя все чувства задыхающейся паникой и агонией.       И тут, в самый последний миг, когда голова все еще оставалась на поверхности, перед Антоном появился образ, словно та самая последняя надежда. Он был полупрозрачным, мираж, оболочка его казалась сделанной из крошечных кристаллов — мерцала, преломляя тяжелый серый свет. Город — будто скелет древних цивилизаций — обретал силу в этом безумном океане, в мертвой тишине, и соединялся с горизонтом. Каменные руины, размываемые бессолнечными бликами, переплетались с тонкими мостами, что держались на нитях, как будто и не были призваны что-то поддерживать, их лишь лениво раскачивал ветер. Но жизни в явившемся городе не было, то было словно архитектурный набросок — всё вокруг казалось неподвижным, искусственным —гробницей неживого изящества, застывшей в иссякшем ожидании.       Но внезапно из тьмы вознесся — не человек, не зверь, — а гигантский глаз. Откровенно говоря, он был огромен. Огромен настолько, что его мерцание заполняло весь горизонт, и казалось, он привычно, с неудивлением наблюдает из глубин. Век не было — зрачок сиял, как одинокая звезда, светящаяся знанием о тысячелетиях. Этот глаз — не живой. Он — безжизненный, полупрозрачный, как зеркало, в котором отражается нечто древнее и непостижимое. Это был взгляд, что впитывал, что увлекал, но был слеп к Антону, он попросту был неинтересен поднявшемуся над острыми шпилями глазу. В этот момент всё вокруг начало вращаться, скручиваться в спираль, в воронку безумия, в которой Антон задыхался, пытаясь найти выход из этого жуткого лабиринта. Голова трещала, мысли крутились, а внутри был только ужас — неверие, непонимание, сжимающее его в ловушке.       Антон зажмурился, пытаясь не зарыдать, чтобы остановить этот ужас, но он вместо этого расцвел в сознании — гигантское, бесконечное существо, спящее в подводном городе. Антон открыл глаза, тело продолжало судорожно дрожать, все еще отчетливо помня кошмар, а каждый вздох не стиснутой грудью был драгоценен, и Антон глотал его, цепляясь за тонкое одеяло. Еще сонные слепые глаза уловили какое-то мерцание за незакрытым шторами окном, расположенным издевательски напротив изголовья. Тусклый свет, та же мерцающая точка в полной темноте, какой запомнилась ночь на этом необеспокоенным до недавнего времени цивилизацией острове — Око, есть ли оно на самом деле, или всего лишь самое дно омута сна?       Смаргивая последние остатки сна, Антон приподнялся на локтях, стягивая и откидывая насквозь мокрое одеяло, неприятно липнувшее к коже, но ощущение, что это был не пот, холодило низ живота, неся правду, в которую никто не поверит, как и он сам, из безумного кошмара. Конечно, это неправда — это стресс от долгой дороги и баек Макара, который тогда все же смог починить генератор, и сейчас Антон был ему благодарен. Включить свет — обезопасить себя, заставить всех монстров спрятаться обратно по темным углам, в которые Антон после кошмара не будет заглядывать даже с фонариком и жгучим любопытством.       Схватив ту самую бесполезную ветровку и накинув ее на плечи, Антон осторожно щелкнул барашком замка двери, выходя в еле освещаемый лампочкой из комнаты коридор, и, на его удивление, полосы света тянулись и из общей кухни, что-то металлически еле слышно побрякивало из того конца, и пока быстрыми тихими шажками Антон перебирался по длинной кишке коридора, волоча за собой не завязанные шнурки, понимал, что жертвой ночного жора стал точно не Макар — слишком тихо и аккуратно притаился такой же полуночник, а значит предстоит знакомится с кем-то из команды станции. Антон сейчас бы и сам стал Нильсом, но вместо флейты приманивал к себе людей заначкой санкционной газировки и чипсов, лишь бы не оставаться в коробке-комнате наедине с темным пятном вентиляции, вслушиваясь в петляющий там ветер, пока тот искал выход, а какой ветер осознанно ищет выходы Антон не хотел знать.       Проектировщики явно были с юмором, либо безразличны к реальному удобству использования помещений, поэтому кухня буквой «Г» заворачивала в сторону общего туалета, и Антон ненамеренно стал жертвой этого юмора, только успев зайти и проклясть шнуровку ботинок, оступившись и задев ножку стола, как услышал тихое и елейное: «по нужде или по нужде от страха?». В этом вопросе было что-то более, чем юмор, заставив Антона присмотреться к собеседнику. Неаккуратно стриженный мужчина в гражданском, сидящий на краю стола успел поднять с него щербатую чашку чая, судя по плавающей на поверхности ярко-желтой дольки лимона, что колыхнулась от двухбалльного Антона.       Полуночный собеседник только улыбнулся, закатив свои хитрые, словно всегда щурящиеся глаза и продолжив свое одиночное чаепитие, обернулся к не зашторенному синевато-черному квадрату окна, точнее, таким оно должно было быть, если бы не желтое пятно — отражение, Антон в этом отражении увидел себя… по нужде от страха — отвечать ему точно не нужно. «А вы только приготавливаетесь?» — буркнул Антон, зачесывая растрепанные, взмокшие от сна волосы со лба и усаживаясь на чуть наклонённый вперед стул напротив мужчины. Он был уверен, что после всей этой ночи — и не только ночи — его разговорный креатив уже не ходит рядом, а скорее ползает Хатико у «Пулково».       Мужчина на краю стола только усмехнулся и снова принялся за свое чаепитие, чуть постукивая по чашке пальцем, при этом его лицо рисовало характерное настроение человека, у которого свои секреты и свои причины, чтобы сидеть здесь и делать вид, что времени у него много, а разговоры — только мешанина между чаем и того, что он пытался высмотреть в окне, иногда наклоняя голову вслед какому-то невидимому Антону движению там, за светом прожекторов, которые на досуге он чинил с Макаром. Но все его поведение превосходило уровень унылой стандартной печали — в нем был намек, тонкая ирония в этих лучиках морщинок у глаз, будто он говорит: «Ну давай, рассказывай, что тебе еще интересно, а то я тут, как идиот, жду своей очереди».       «Тут всем это снится…» — Антон замер, не сразу поняв о чем идет речь, когда его попытки начать диалог прервал задумчивый и отстраненный голос собеседника, что, тяжело вздохнув, обернулся к Антону с неким сожалением, хотя ногой о стол он ударился не настолько сильно, но достаточно, чтобы отвлечься от ощущения вязкости той субстанции из сна. И тут Антон смутился уже сам, потупив взгляд в пол, пытаясь понять — это он так читаем, или мужчина что-то утаивает, и, как всегда, лучший способ узнать — спросить напрямую, но задачу усложняло то, что сниться могло все, что угодно: от безответной любви до инопланетного вторжения в огород бабки. А вот придурком показаться Антон еще успеет.       «Снится что?» — осторожно спросил Антон, делая вид, что внимательно рассматривает потертый линолеум.       «Море. Город. Глаз», — сухо перечислил мужчина, словно озвучивал позиции в счете. «Не все сразу, конечно. Кому-то только отголоски, кому-то — полная картина». Он замолчал, явно ожидая реакции. Антон почувствовал, как по спине пробегает холодок. Кажется, его ночной кошмар был не таким уж и личным. «И что это значит?» — сглотнул Антон, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Мужчина пожал плечами, допивая остатки чая.       «Значит, что ты — часть команды, часть корабля», — мужчина не сдержал слабой улыбки в конце своей пародии, выдерживая паузу и ставя кружку на стол, теперь сжимая пальцы в замок. «И когда ты вернешься на материк — твой шкаф скелетов будет ждать пополнения. Добро пожаловать в клуб… Как тебя?» — Он спрыгнул со стола и в жесте задумчивости протянул ладонь. «Антон Шастун, утром приехал…» Антон, смутившись, протянул и пожал руку новому знакомому, неуверенный, что это все ему не снится. Но в глазах собеседника елейность пропала, остались едва заметные беспокойство и напряжение: «Будем знакомы, энтузиаст, Павел Алексеевич, — он сжал сухую, но жилистую руку, наклонившись к Антону с заговорщическим прищуром, — и я бурю здесь то, после чего с полной уверенностью скажу, что ты не протянешь здесь и недели, если будешь много вдумываться и рассуждать. Будь, как наши солдатики и не втыкай в то, во что тебя не просят».       Антон так и не успел огрызнуться — в коридоре скрипнули доски под шагами Павла да хлопнула дверь в дальнем конце, будто сама тьма затягивала за собой этого странного собеседника. Раздражение, вскипевшее было в груди, тут же сменилось тягучим, как здешний болотный воздух, недоумением. Павел, со своей снисходительностью старого волка, все же проговорился — эти сны не плод воспаленного воображения, не последствия усталости или стресса. Они были чем-то вроде местной погоды, такой же неотъемлемой частью острова, как соленый ветер с моря Лаптевых или вечно хмурое небо. Антон машинально провел ладонью по липкому от пота лбу, вспоминая, как эти самые фанатики в мокрых от тумана мантиях бредут по берегу, распевая свои монотонные гимны под аккомпанемент прибоя. И самое противное — он знал, что это не последнее «представление», на которое ему уже выдан билет.       Спать хотелось до одури, до ломоты в глазных яблоках, но мысль о возвращении в ту проклятую комнату, под мертвый взгляд вентиляционного отверстия, заставляла сжиматься желудок. Матрас все еще хранил влажные пятна — не только пота, но и того, что Антон с омерзением прикрыл простынкой, надеясь, что то лишь грязь от предыдущих владельцев. Но если в следующий раз сквозь сон пробьется не просто гигантский глаз, а что-то со щупальцами, с зубами, с голосом, который не отличишь от шепота в собственной голове? Он сглотнул комок тошнотворного страха, представив, как темнота за окном вдруг сгустится, обретет форму, протянет к нему руки… нет, матрас он точно сдаст в чистку.       Третий звонок будильника на выданном еще в аэропорте кнопочном телефоне окончательно добил Антона. Он швырнул мобильный в угол комнаты, где он присоединилось к вчерашней футболке и мокрым от пота носкам — точь-в-точь как экспонаты в музее его личного бессилия. «Чертова полярная ночь», — пробормотал он, протирая пальцем в залипшие веки. Вчерашний сон оставил после себя странное ощущение — будто кто-то методично высасывал все соки из его глаз вакуумным насосом. Матрас под ним прогибался с противным скрипом, напоминая, что «орто» в этом «ортопедическом» — чисто теоретическое понятие, Антон плюхнулся на спину, уставившись в вентиляционное отверстие над кроватью — это квадратное чудо советской инженерии смотрело на него как равнодушный надзиратель, периодически плюясь комками пыли.       За окном разгоралось утро — не яркое и бодрое, а какое-то вымученное, словно остров нехотя выполнял формальности. Когда он наконец выбрался из своей каморки, тундра за станцией напоминала гигантскую мокрую губку, из которой кто-то выжимал туман, ветер гонял серые клочья по равнине, создавая иллюзию движения — будто сама земля медленно дышала. Где-то вдалеке маячили фигуры в камуфляже — дежурный патруль, Антон знал только двоих из них — вечно бодрого Макара с его неубиваемым оптимизмом, и даже сейчас его запал можно было угадать по одной лишь мимике, и сонного Выграновского, который, видимо, был поставщиком «санкционки» для острова с материка, ибо уже оба недвусмысленно раскуривали «Петра I».       Столовая встретила Антона симфонией запахов — от горького пережаренного кофе, его варила Людмила, о которой лепетал Макар весь путь, с фанатизмом настоящего бариста-садиста, до едкого аромата солярки, который, кажется, уже въелся в стены на молекулярном уровне. «Ну что, Антошка, как спалось?» — раздался сбоку голос, в котором хрип курильщика со стажем боролся с иронией профессионального циника. Антон, подхватив поднос из общей груды посуды, узнал Павла, слишком странно оптимистичного после ночного инцидента, от того желание общаться строило планы на суицид. Геодезист опирался на костыль, сделанный, судя по всему, из обрезка алюминиевой трубы от привезенного вместе с уже жалеющим о своем решении Антоном оборудования.       «Обо что ногу приложил?» — кивнул на самодельную конструкцию в руке геолога Антон, вставая в очередь за чьей-то широкой спиной и флером проблем с душем на станции, которые ему еще предстоят, а пока он выглядывал себе из булькающих кастрюль с кашей хоть что-то более-менее привычно-аппетитное… пока ему подмигнул лишь надувшийся пузырь овсянки. Павел же с гордым видом постучал костылем по полу, будто демонстрируя новейшую модель спортивного авто. «Видишь ли, Антошка, это не просто костыль — это трофей в моей вечной войне с техникой. Бульдозер Т-170.03М, если быть точным», — он многозначительно поднял палец, отчего Антон закатил глаза, уже на грани от того чтобы передразнить писклявым голосом этого педанта. «Мы с ним… ну, как бы сказать… не сошлись во взглядах на оптимальную траекторию моего передвижения. В итоге — 1:0 в его пользу, но матч-реванш ещё впереди».       Павел вдруг перешёл на конспирологический шёпот, заставив Антона отвлечься от выбора без выбора: «Но если серьёзно и если ты хочешь быть в курсе — эти буровые работы, за которые мне пришлось поплатиться стильным костылем… Мы тут официально ищем газовые месторождения для «большого проекта». — Он сделал паузу, многозначительно подняв бровь. — «А неофициально… Ну, скажем так, бурим, пока не найдём то, что заставит нас всех резко передумать. В прошлом месяце на 80 метрах бур начал… как бы это помягче… орать, как мартовский кот. Вытащили — а он весь в каких-то странных царапинах, будто кто-то изнутри пытался его почесать».       Лицо Антона непроизвольно скривилось. В голове всплыли студенческие байки про йети и круги на полях, которые тогда казались безобидной глупостью под пиво. Теперь он, взрослый мужик с дипломом, стоял и слушал про скрежещущих из-под земли монстров, и часть его отчаянно цеплялась за рациональное и пыталась не вслушиваться в этот бред, посыпанный весельем. Павел, будто переключив тумблер с «жуткая тайна» на «веселый гид», хлопнул его по плечу. Антон едва удержал тарелку с манной кашей. «Расслабься! Во-первых, страховка у нас огонь! Правда, на Василия Петровича, которого с 2018-го никто не видел. Во-вторых… эээ… ну, в крайнем случае, виноваты китайские подшипники!»       Антон хмыкнул, но в голове крутился маховик абсурда. Он приехал изучать культы и рисовать схемы для спа-курорта олигархов. Мечтал об интервью, фото ритуальных бубнов на фоне тундры, о вечерах с блокнотом. Получил вместо этого «Сталкера» в исполнении РЕН ТВ, где вместо Зоны — грязь по колено, вместо Монолита — орущая буровая, а главный эксперт по аномалиям вещает с интонациями ведущего передачи про Кыштымского Алешеньку. «Хоть бы методичку прислали, — мысленно бубнил он, усаживаясь подальше от шума с единственной тарелкой, наблюдая за Выграновским, который у окна колотил кулаком по рации, пытаясь поймать сигнал. — «Составление отчетов о мистических культах в условиях аномальной зоны для целей туристического кластера». Пункт первый: ритуальные пляски как фитнес. Пункт второй: жертвенные ямы — природные SPA». Вспомнились раскопки под Воронежем: аккуратные зарисовки черепков, вечерние байки местного краеведа про «подземных ариев» — теперь те истории казались образцом научной строгости.       Павел, приволакивая ногу, подошел с жестяной кружкой мутной жижи, именуемой чаем. «Чего кислый, профессор? Наш пятизвездочный сервис не впечатляет?» — он очертил костылем пространство за окном, где буровая соседствовала с развалинами метеостанции, а по лужам шастали птицы, похожие на помесь чайки с паяльником. Антон протер глаза, сдерживая раздражение. «В антропологии есть методики, — начал он, автоматически включая лекторский тон, ковыряя ложкой в каше. — Малиновский, например: живи среди туземцев, наблюдай, систематизируй…»       «А если туземцы начинают систематизировать тебя? — перебил Павел, ткнув костылем в сторону холма, где местные что-то оживленно обсуждали с человеком в спецовке. — По частям?» Антон сунул ложку в рот, демонстративно отвернувшись. Пугалки Павла его не возьмут! Но внутренний голос напоминал о сне, о странном «добро пожаловать» Павла Алексеевича, о похвале Шеменова и том незнакомце в дорогом костюме с дипломатом, чей интерес к его согласию ехать казался подозрительно горячим. «Знаешь что? — он дотянулся до заветного кофейника между кастрюлями «Первое» и «Горячее». — Напишу-ка я, что остров идеален для эко-туризма. Грязь — лечебная. Шум буровой — звукотерапия. А ваши… местные товарищи — уникальный этно-экстрим».       Павел фыркнул, собираясь отпустить язвительность, но его взгляд скользнул за спину Антона, и лицо расплылось в радостной ухмылке. «А, вот и наш мальчик питерский! Кофе или сразу в бой?» Антон вздрогнул и обернулся. Перед ним стоял коренастый мужчина лет сорока. Густые черные брови жили своей жизнью, армянские черты лица, щетина, но — чистейшая, выглаженная рубашка. Антону стало стыдно за свой помятый свитер и грязные ботинки. Как тут вообще можно выглядеть прилично?       «Не пугай парня, — Павел ловко подтянул костылем стул, скрипящий по полу. — Это наш местный пророк, метеоролог, Сережа. Каждый день предрекает конец света, а если не сбылось — переносит на завтра». Сергей усмехнулся, ловко выхватив кофейник у Антона и наливая в жестяную кружку жидкость цвета машинного масла: «Выглядишь, будто уже вызываешь вертолет обратно на материк». Антон покопался в каше, стараясь не встретиться взглядом. «Это… съедобно?» — попробовался он, пытаясь хоть как-то вписаться.       «Восемнадцать зимовок, — с гордостью отхлебнул Сергей из кружки. — И ни одного отравления. Потому что жаловаться было некому — не доживали». Антон смотрел на мутную жижу с отвращением. Питерские латте в керамических чашках казались сном. Сергей, заметив его гримасу, с преувеличенным вздохом налил ему полную кружку и сунул в руки: «Расслабься, питерский. Тут все свои. Ну, если захочешь, не со своими поболтаешь. Вон, Димка… познакомишься еще… доболтался с одной…» Сергей тяжело облокотился на стол, будто этот Димка ему жизнь испортил. Павел вдруг замолчал, уставившись в пространство так, что Антону захотелось проверить его пульс с непривычки - оказывается, тот может затыкаться. Но геодезист очнулся: «Сегодня культурпрограмма — буровая площадка номер четыре! — объявил он с пафосом конферансье. — Там сейчас такие чудеса творятся, что наши приборы просятся в отпуск!»       «Аномалии — наше всё, — сухо подхватил Сергей, мешая ложкой свою бурду. — Привыкнешь». Он отпил из своей кружки — Антон последовал его примеру. Жидкость была горькой, но питьевой. «Привыкнешь».       Антон отвернулся к окну. Запотевшее стекло, расписанное морозными узорами, напоминало карту неведомых земель. Туман клубился за ним, как дым от невидимого гигантского костра. Слово «привыкнешь» повисло в воздухе тяжелым камнем. Приговор. Диагноз. Конец всему, что он считал нормальным — размеренной работе с артефактами, предсказуемым ритуалам полевого антрополога. Мир здесь жил по диким, чужим законам, а его отчаянное желание сохранить хоть каплю рутины казалось смешным и безнадежным. Он вспомнил раскопки под Новгородом: аккуратная палатка, разложенные по полочкам инструменты, вечерние споры о стратиграфии у костра, нормальный чай из нормального чайника. Там были правила. Логика. Земля не дышала под ногами. Приборы не сходили с ума.       Здесь же… Здесь буровая площадка звалась «номер четыре» — как камера. Здесь кофе напоминал отработку, но его пили, потому что это хоть как-то напоминало нормальность. Здесь говорили об аномалиях как о погоде. И сам факт, что Антона это уже не шокировало, пугал больше всего. Он сжал жестяную кружку, чувствуя, как ее тепло проникает в замерзшие пальцы. Привыкать? Нет. Он не хотел становиться частью этого безумия. Он хотел остаться ученым — тем, кто систематизирует, анализирует, понимает. Но остров, казалось, уже решил за него. Он чувствовал его — это колыхание воздуха, эту скрытую жизнь за обрядами «сумасшедших». Он яростно цеплялся за возможность вести себя обычно: заполнять бланки, делать записи, считать дни до возвращения. Хранить в себе надежду, что это просто трудный старт, а он — не параноик.       За окном туман на миг рассеялся, открыв вид на буровую вышку — угрюмый черный силуэт на фоне серого неба. Мурашки побежали по спине Антона. Привыкать он не собирался. Но выбора, похоже, не было. Он допил кофе до дна, ощущая во рту странное послевкусие — горечь, металл и что-то еще, похожее на обреченность. «Ну что, — сказал он, вставая. Голос звучал почти бодро. Почти. — Показывайте ваши чудеса. Для отчета».       Дорога до буровой растянулась в подобии неспешной процессии — Павел ковылял на своем алюминиевом костыле, поскрипывавшем, как несмазанная телега, а Антон плелся следом, стараясь не поскользнуться на отполированной дождями глине. Туман, этот вечный спутник Котельного, сегодня вел себя прилично — не глушил видимость в ноль, а лишь прикрывал тундру полупрозрачной дымкой, будто стесняясь показать все свои уродства сразу.       «Вон, гляди, — Павел ткнул костылем в сторону, где из мха торчали бурые комочки с ушками. — Лемминги. Местные хомячки. Только злее. Один мне сапог прогрыз, пока я на вахте спал. Видимо, принял за вкусную репу». Антон фыркнул, но без привычного злорадства и раздражения, наоборот, сейчас хотелось держаться ближе, даже если он все еще чужой. «Надо было предложить ему тушенку Людмилы. Гастрономический шок гарантирован». Павел хрипло засмеялся, обернувшись и блеснув глазами, словно насквозь видя, что стоит за этой попыткой Антона: «Она бы тебе потом ночью в койку подложила. У них тут солидарность».       Пейзаж вокруг напоминал декорации к постапокалиптическому фильму, снятому на скорую руку: ржавые бочки из-под солярки, брошенные кабельные барабаны, обломки какого-то агрегата, покосившегося, как пьяный часовой. И посреди этого — упрямые островки жизни: ярко-оранжевые кустики полярного мака, лиловые пятна камнеломки, стайка пуночек, с любопытством косившихся на людей. Антон невольно замедлил шаг у небольшого озера — вода была черной, как нефть, но на поверхности плавали изумрудные островки ряски, а у берега копошились крошечные рачки. Сейчас же смех и оптимизм Павла впереди были на вес Антонова желания не отбиться, ловя каждое слово геолога. Не только про аномалии, а про быт.       «А долго зимой тут темнота?»       «Темнота — полгода, антрополог. Но у нас не как в фильмах ужасов. Есть прожектора, генератор орет, как раненый бизон, народ в карты играет, Семёныч экспериментирует… скучно не бывает. Хотя Выграновский, тот, помню, все норовил с фонарем в тундру сходить — «звезды посмотреть». Вернулся через час, белее стены, бормочет: «Они шепчутся». Теперь только в настолки с солдатами режется». Антон представил угрюмого вояку, склонившегося над «Монополией», и после таких снов появилось желание составить ему компанию да затащить туда же Павла для своеобразного лечения. Даже здесь были свои «нормальные» сумасшествия — оправдывал Антон, вопреки себе.       Они обогнали двух человек в замасленных спецовках, тащивших здоровенный ящик с надписью «Хрупко! Датчики!». «М-да, — пробурчал Павел. — Видимо, Горох с Катькой новую партию жертвоприношений везут. Спектрометр этот ихний уже, наверное, молится, чтобы его списали». Один из техников, пухленький мужик с лицом, напоминающим добродушного бульдога, окликнул: «Паш, ты ж хромой! Чего по тундре шляешься? Опять гражданского на шоу ведешь?»       «Ага, Серег, — крикнул Павел в ответ. — Антон, это наш главный по всему, что крутится, вертится и дымится. Тезка Матвиенко, того из столовой. Если что-то сломалось — он виноват. Если работает — он починил».       Горох плюнул, но добродушно: «Иди ты, Пашка. Лучше скажи, когда этот ваш «объект четыре» наконец взорвется? Я ставлю на послезавтра».       «Послезавтра мы как раз новую партию китайцев распаковываем, — парировал Павел. — Не совпадет». Мужики заржали. Антону стало чуть легче. Этот обмен колкостями, этот бытовой гул… Это было знакомо. Как курилка в институте, где спорили не о древних культах, а о том, кто сломал микроволновку.              Он рискнул вставить свое с немного нервным смешком: «А если взорвется вместе с ними? Получается, останемся без Abibas, Like и Reembok». Серега оглянулся, оценивающе хмыкнул: «О, гражданский заговорил! Гляди, Паш, а он шутить умеет».       «Ученый, блин, с Универа, — отмахнулся Павел, но Антон поймал тень одобрения в его глазах. — Им положено остроумными быть».       Они шли дальше. Антон вдруг осознал, что уже не просто плетется, а идет в ногу с Павлом, подстраиваясь под его неуклюжий, костыльный ритм. Он начал различать детали не как исследователь, а как… местный. Вот слева — «место Выграновского», где он «звезды слушал». Там валяется пустая пачка «Беломора» — «ритуальное подношение вахтам». Вот ручей, где брали воду для котелков и чайника, которые потом «забились известкой, пришлось докупать». А вот и тропа, протоптанная к буровой — широкая, утоптанная, с глубокими колеями от вездеходов. След цивилизации в чистом виде.       «А местные-то, — спросил Антон, стараясь, чтобы голос звучал просто из любопытства, а не с научным занудством, — они совсем не пересекаются? Вот эти… культисты?»       Павел нахмурился, но не злобно, а скорее задумчиво. «Раньше заходили. Рыбу меняли на бензин, батарейки. Пока не началось это… — он махнул рукой в сторону буровой, которая теперь маячила вдалеке, изрыгая из трубы клубы белого пара. — Теперь сторонятся. Как-то мужик с бородой лопатой махал у забора, кричал что-то про «пробуждение». Выграновский его чуть не застрелил, когда эта шарманка часами из него лилась. С тех пор — тишина. Иногда только в тумане тени мелькнут. Или по ночам… ну, ты слышал, наверное, их «песни».       Антон кивнул, вспомнив тот ночной хор. «Может, они просто этакий рок-концерт устраивают от скуки? Я бы к ним от отчаяния на этом острове присоединился,» — начинал вливаться он. Павел фыркнул: «Безвкусица. У них стиль больше… фолк-эмбиент. Монотонно, зато душевно».       Буровая УРБ-2А2 росла перед ними как железный монстр. Гул моторов, лязг металла, крики людей — все слилось в какофонию прогресса. Антон вдруг ощутил странное умиротворение. Хаос был, но он был понятен. Технический. Человеческий. Гораздо проще, чем шепчущие тени или сны с гигантскими глазами. Он почти поверил, что можно «привыкнуть». Почти.       «Ну, профессор, — Павел громко стукнул костылем по металлическому трапу, ведущему на площадку. — Добро пожаловать в эпицентр аномалии номер четыре. Где порода плавится, приборы врут, а люди… ну, люди стараются не сходить с ума слишком явно. Основное правило — не трогай то, что мигает непонятными огоньками. И не верь Глебу, если скажет, что «это всего лишь помехи». Он тут главный оптимист. И главный… по совпадениям».       Антон глубоко вдохнул воздух, пропахший соляркой, металлом и чем-то едва уловимо… сладковатым. Он сделал шаг на трап. Обыденность работы, даже такой адской, казалась сейчас спасительным якорем. Пусть буровая орет. Пусть приборы плачут. Пусть порода ведет себя как ненормальная. Он будет записывать, наблюдать, составлять отчет. Даже если для спа-комплекса. Это было конкретно. Это было почти нормально. Возможно, подумал он, путь к сумасшествию начинается именно с этого — с попытки найти логику в безумии, обернув его в форму квартального отчета о проделанной работе.