дева и единорог

He caresses this out of me

Without ever knowing it,

I've got gods in my head that bleed.

Анселма закрывает глаза, отворачиваясь с той же скоростью, с какой кинжал Шэдоухарт рассекает горло Лаэзель. Веки и переносица Шэдоухарт поцарапаны, из носа капает на медленно застывающее в осознание смерти лицо Лаэзель — не зажать горло ладонью, не скинуть настырную шаритку с себя, только смотреть в ядовитую зелень, пока Шар не придет и за ней тоже. От горячки раскалывается голова, Анселма запрокидывает ее назад, свешиваясь со своей лежанки — она понемногу лечит всех вокруг, но на себя не хватает никаких сил. Она слышит, что просыпается Гейл и что-то говорит, но сквозь гудение в ушах не слышно, что именно. — Зачем ты это сделала, ну объясни мне внятно, а не заученными предрассудками, будь любезна. Ты не помнишь ничего про себя и про призму, но прекрасно помнишь, что значит быть расисткой, потрясающе, — Гейл потирает щеку ладонью, смахивая остатки сна. — Напомнить ли тебе, что она угрожала мне и собиралась пойти вручить мой артефакт своим грёбаным сородичам, — огрызается Шэдоухарт, обтирая кинжал о штаны Лаэзель, и поднимается с деревянного пола, брезгливо отряхиваясь от амбарной пыли. — Она была самая младшая из нас и она пыталась нас защищать, несмотря на то, что сама была не в лучшем положении, Шэдоухарт, — Гейл шарит по сумкам в поисках свитка для воскрешения, хотя последний они потратили сегодня днём, когда Анселма неуклюже навернулась на зентаримские запасы горючего — вся пещера к адским созданиям взлетела на воздух и отрезала им относительно безопасный спуск в Андердарк, заодно перебив всех местных воров сети. — Это какое-то безумие, нельзя же брать и убивать всех, кто косо на тебя посмотрел. — Ты так сильно хочешь быть следующим, Гейл? — Я просто пытаюсь тебя вразумить хоть немного, Шэдоухарт, — и ее имя в ответ ей же из его рта звучит как ругательство. Шэдоухарт показывает на него кинжалом, несмотря даже на полыхнувшую тьмой рану, судорогой оттдергивающей руку в сторону. — Ты удивишься, но я пытаюсь сделать тоже самое! Анселма отставляет руку, с трудом садясь, но ее ведёт, и она падает обратно в горизонтальное положение. Звёзды сегодня такие наливные и яркие, словно совсем молодые яблоки, так и повалятся слёзно прямо на голову сквозь разобранную дощатую крышу — наверное, Лаэзель была бы рада быть среди них, кажется, даже мечтала о чем-то таком своим юным гитьянским сердцем. Нырнуть меж звёзд верхом на драконе в извечный путь воина своим гибким телом и ощущать на себе ласку воздуха, взгляд не-мертвой королевы, тяжесть веков. Смешок вырывается сам собой. — Дамы! — Астарион является снаружи на шум внезапно, как знамение, хлопает хлипкой дверью, расставляет руки в стороны, разделяя Шэдоухарт и склонившегося над трупом Гейла, будто только и ждал момента, чтоб наконец взять слово. — И не дама. Раз уж у нас с вами такой вечер, хм, я бы сказал пылкого характера, пожалуй, мне есть, что вам всем сказать. Астарион торжественно вздыхает, практически выпаливая: — Я вампир. Конечно, надо сделать любой момент о себе и про себя, даже если это смерть спутницы. Анселма хохочет после недолгой паузы, повисшей между всеми — какая тупость, у каждого здесь, что ни секрет, то меню по специальной диете. Гейл копирует дурацкий указательный жест Астариона. — А я знал, ха! — Всё то ты знаешь, — слова ощущаются, как пузыри кипятка, лопающиеся на языке, а Анселме напротив хочется ощутить холодное. Гейл фыркает под нос. — То видение солнца, которое ты вывалил на нас при встрече, свой животный страх, о, только совсем недалёкий бы не догадался. Астарион смеётся, миролюбиво опуская руки. — Ну а что про остальных скажешь, всезнайка? — Жрица Шар, с гордостью носящая ею отмеченные доспехи, и… — Темная владычица, смилуйся над нами, умоляю, — Шэдоухарт рассматривает свой кинжал и мелкие зазубрины на нем. — Вампир, надо же. Долго ты собирался молчать? — Ох, дорогая, достаточно долго, чтобы ты успела прикипеть к вашему покорному слуге и думать позабыла о осиновых кольях, серебряных пулях и, фу, чесноке, — Астарион склоняет голову в покорном жесте, отчего Шэдоухарт только фыркает. — Тогда ты зря это сделал. Астарион аккуратно отходит от нее чуть подальше и садится напротив Анселмы, его острые колени прижимают ей расплывшиеся повсюду косы. — Ну а тебе, дружочек, есть что нам рассказать интересного? — он с любопытством заглядывает ей в лицо, скрывая своей взлохмаченной инеевой головой вид на дырявый потолок. — Отстань от Анселмы, она же больна, — Гейл проводит рукой над застывшим лицом Лаэзель, милостиво убирая с виду кровь и закрывая ее хищные яркие глаза, заставив их окончательно погаснуть. — Когда я увидела тебя в первый раз, я подумала о том, какой красивый из тебя выйдет труп, — шепчет она, голос проседает до сухого хрипа. — Красивый? — довольно переспрашивает Астарион, дёрнув бровями. — У нее горячка, имей совесть, — напоминает Гейл уже более раздражённо. Астарион закатывает глаза, удаляясь всё-таки в сторону Шэдоухарт, отложившей все острое с виду, а то общество зануды, тупицы и (уже) трупа слегка тяготит. — Я все видела и промолчала. — Очень жаль, — коротко отвечает Гейл, в его лице на мгновение отпечатывается разочарование, но он быстро собирается, ни то что бы полудохлая друидка, которая и подняться с места сейчас не в силах, смогла бы разнять своих более здоровых спутниц. — Хочешь воды? Анселма мотает головой, зажмурившись от боли прострелившей череп от одной стенки к другой. — Погладь меня, пожалуйста. Гейл — так спокойно коснувшийся до ее лба мгновение назад, чтобы узнать температуру — удивлённо одергивает руку. Он во многом ей обязан, все редкие магические артефакты, какие она находит, в итоге оказываются у него — она согласилась на это со скрипом, нырнув ему в голову достаточно глубоко, чтобы разглядеть то, что он так усердно прячет, остаться незамеченной и успеть ужаснуться увиденному. Сфера ощутимо ёрзает и тянет все изнутри в сторону горла, ненасытная, жадная. Гейл сначала сжимает кулак, только потом кладет ладонь Анселме на голову. — Сильно болит? Отчего твоя плоть поет для меня так заунывно прекрасно и успокаивающе — я бы вонзила зубы в твое большое плечо и оторвала шмат, чтобы приникнуть к торчащей кости горячим ртом, и эта смертельная песня разорвала бы телесный остаток. — Уже нет, — фыркает Анселма, коротко вздохнув, — смерть пугает, но мертвой мне быть понравилось. Так тихо и пусто, и совсем ничего не болит… Сколько я была мертва? — Несколько минут, может две, — Гейл неодобрительно качает головой. — Возвращение всегда агония, — Анселма вздыхает, хочется подняться, но она чувствует, что точно снова упадет. — Мне не понравилось быть мертвым, как раз потому что было тихо и пусто. Слишком тихо и пусто. Не знаю, может я ещё не настолько отчаялся, как о себе думал, — Гейл трогает ее щеку обратной стороной ладони, — локти Мистры, это твое зелье совсем не работает, да? Горячая, как раскалённый котел. Если не доживешь до завтрака, я тебя, так уж и быть, убью, раз тебе жить не хочется. — О, дай слово, что убьешь и не вернешь. А то этот костяной божок то здесь, когда не нужен, то нет, когда необходим. Сейчас почему-то нет. Когда Анселма очнулась на корабле, голова болела словно треснула, будучи зажатой в тиски, под крепко заплетёнными волосами нашлись неаккуратные, но частые полосы швов — руки скользнули по гладкой поверхности пола, или что это было вообще, оно ощутилось гладкой тканью внутренних органов. Она подумала — откуда я это знаю? — и заплакала, как младенец. Наверняка, они плачут от того же ужаса, ужаса рождения в мир, которым ты был любовно окружен, но никогда не осознавал до этого. Она подумала — откуда я это знаю? — и не нашла в себе ответов, только трепещущая боль и непонятный сосущий голод отзывались внутри головы, ее новенькой персональной тюрьмы. *** Астарион и Гейл хоронят Лаэзель утром под нервно недовольным взглядом Шэдоухарт, чистящей овощи в суп. Анселма садится рядом на землю и тыкает своим факелом в угли, заставляя огонь радостно вспыхнуть и заискриться. — Как твоя голова? — Ужасно. Как твоя рука? — Анселма кивает на выжженное тьмой пятно, Шэдоухарт морщит нос, отрезая гниль от картофелины. — Это ведь наказание, разве нет? — Может быть, как и твоя голова, — равнодушно парирует Шэдоухарт. — Не будешь помогать? — От меня толку, как от мертвого гоблина, но если что-то надо нарвать или поломать, наверное, я управлюсь, — руки не слушаются ещё с её порождения на наутилоиде, не как будто в них нет силы, но будто они сами по себе — Анселма даже не замечала, что что-то не так, пока Астарион неосторожно не обмолвился об этом, найдя эту детскую непосредственность донельзя забавной. — Честно, я бы выпила вина и пошли бы мы дальше в этот лагерь, нашли бы Хальсина, если он всё-таки там, и излечились бы наконец, но нет, нашему всему из себя правильному волшебнику надо припомнить похоронные ритуалы гит. Хорошо, что так и не вспомнил, кретин. — Боги, ну хлебни, остынь, — Анселма смеётся, доставая ещё не допитую бутылку из рюкзака. Если бы не это кипящее от злости создание, Гейл бы сгинул в сетях плетения, оставшись меж мирами — Шэдоухарт нетерпеливо потянула его за торчащую из портала руку, когда Анселма в отшатнулась прочь, испугавшись того, что хотела сделать. — Это уже произошло. — Я не жалею, я должна была это сделать, понимаешь? Ты же все видела. Она хотела отдать артефакт своим сородичам, когда это очевидно единственное, почему мы ещё имеем свободу воли, спасибо Ночной Певунье за милость. На грани мысли мелькает отзвук, будто кто-то одобрительно хмыкает. Красивый загорелый человек из снов иногда рявкает на неё «Ещё!», будто бы она сверху, будто бедра ударяют о бедра — в животе после взрывается судорога и окровавленный факел выпадает из руки — ни одного неосторожно напавшего не остаётся в живых. Он этому экстазу не причина, Анселма даже почти не помнит самих столкновений, но его точно слышит изнутри себя. Как и сейчас. — Ах, девы мои убийственные! Живые! — Астарион ласково ерошит обеим головы и ловко уклоняется и от факела, и от ножа. — Знаете, мы обнаружили спуск в колодце. Жаль, Гейл отказался спрыгивать вниз, сказал, у него что-то там с коленями. — А ты почему не прыгнул? — Анселма ворует у Шэдоухарт из-под ножа брусок моркови. — Я? Да ни за что, я только вчера штопал сапоги, — Астарион взмахивает волосами блестящими, слепящими, как снег. — А Гейла ты где потерял? — подозрительно щурится Шедоухарт. — Раз уж вы знаете о природе моих вкусовых предпочтений, я бы пошутил, что высосал его дочиста и бросил в этот же колодец, но… — Астарион разочарованно закатывает глаза. — Вот он. — О чем разговариваете? — вежливо интересуется Гейл, потирая грязные от земли и потертые от камней руки — в отличие от совершенно чистых тонких рук Астариона — как будто рыл он эту землю без магии или какой-нибудь захудалой лопаты, они же в заброшенной деревне, наверняка, здесь такая бы нашлась. — О погоде, — они отвечают практически хором, а потом также синхронно переглядываются. Гейл ошалело моргает. — Хорошо, ладно. Хорошая погода. Чтобы быть похороненным. — Не начинай заново… — стонет Шэдоухарт. — Я просто уточняю, ну знаешь, как синоптик — переменная облачность, преимущественно с похоронами, — Гейл плещет себе в ладони воду из стеклянной бутылки, — а у тебя как дела? Я тебя с утра трогал, но жар едва спал, как ты? — Ты меня что?.. — Анселма хихикает, и тут же получает локтем под ребра от Шэдоухарт, не специально, но ощутимо. Шэдоухарт не извиняется. — Не, я уже в порядке. — Славно, — Гейл по-доброму щурится на нее, отряхивая воду с рук в сторону. — Хотя похоронные ритуалы у друидов мне знакомы больше, ту пару я всё-таки не проспал. — Я даже не очень уверена, что я друидка, может, я выросла среди них или обучалась у кого-то из круга, но это как будто было совсем давно. Я помню то, что можно запомнить телесно, магию и движения, но что-то совсем элементарное. — Этого вполне хватило на эту одержимую метафорами о змеях уморительную тётку из рощи, так что не переживай сильно, дружочек. Починим мы твою хорошенькую голову как-нибудь, — Астарион говорит нарочито заботливо, и Анселма понятия не имеет, что у него на уме. Он как будто ее жалеет, мало того что калеченная, так ещё и странно одержимая — по его же логике, лучше бы было бросить ее мертвой среди железных обручей, досок и обвалившейся глины с камнями в зентаримском логове, как жалкий довесок, с которым не стоит возиться. — Хорошо бы. Хотя девочку все равно убили, что остановили мы этот ритуал, что нет, толку то в итоге, — Анселма вздыхает, потирая липкую шею, — мыло у нас осталось? — Астарион благородно обчистил в горящем приюте Вокин все, что только смог увидеть одним глазом, так что — да. И даже мочалки есть, — Гейл забирает у Шедоухарт инициативу на приготовление пищи, и она с радостью отходит заняться оружием, с едой она все равно не дружит, еда получается у нее всегда по-монастырски пресная. — Если бы не я, вы бы сейчас на одном волшебном боярышнике да воде сидели, — хмыкает Астарион, машинально дотронувшись до лица, — и глаз у меня на месте, к твоему сведению. Воло, конечно, очень старался, так что теперь у меня синяк на весь белок, но в целом… Вижу твое вечно недовольное лицо, так что не думаю, что операция прошла успешно. Вот бы не видеть. Анселма спешно ретируется в компании мыла и тряпки к реке, не потому что не хочется послушать, как они грызутся — очень хочется, но голова снова начинает трещать, заглушая болью все вокруг. Сваленные в кучу с дороги трупы гоблинов и приключенцев в туче довольно жжужащих мух уже начинают раздуваться и источать сладкий запах гнили — их Гейл хоронить не спешит. И себя хоронить не спешит, хотя от него тоже пахнет так, волнительно нежно, миндально-молочно и кисло, в горле начинает скрести тошнота — он будто гниёт заживо. И ей очень хочется сжать чужую шею руками до сдавленного умоляющего о пощаде хрипа и вдохнуть где-нибудь у его уха, где кожа гладкая и мягкая, где этот запах интимно собирается лучше всего. Эта магия в его груди темная и убийственная, запертая в клетушке бренной человеческой плоти, может отравлять медленно и вальяжно каждого, кто приблизится слишком сильно. Эта тьма притягивает ее необъяснимо, но верно, в ней есть что-то знакомое и такое родное, но что? Ах, пустая лопоухая голова, ни одного вразумительного ответа. — Будешь так долго смотреть на меня, а не себе под ноги, то в конце концов споткнешься, и моей вины в этом точно не будет. — Ты случайно не знаешь меня? — спрашивает рассеянно Анселма, остановившись, чтобы не споткнуться. — Знаю, немного, — Гейл говорит снисходительно, а заметив, что она хмурится от непонимания, продолжает, — мы где-то полчаса назад познакомились. — Нет, я не… Мне кажется, будто я тебя помню, как будто мы знакомы, нет? Я ошибаюсь? — Боюсь, ошибаешься, такую как ты я бы точно запомнил, — Астарион хмыкает его словам, и Гейл слегка запинается, понимая, что только что чуть не сболтнул неуместную глупость. — В общем, ты выглядишь как та, кого можно запомнить с первого раза. И раз уж я тебя не помню, значит, лицом к лицу мы никогда ещё не встречались. — У тебя такая хорошая память на лица? — Шэдоухарт сравнивается с Гейлом, заинтересовавшись пространным разговором. — На самом деле нет, — Гейл несчастно вздыхает, — но кажется, у большинства из нас проблемы с памятью, так что и мне в этом случае лучше не выделяться. Прости, что ничем не могу помочь. Вода освежающе ледяная, камни под ногами гладкие и скользкие, вот бы и голову помыть, но от этого мыла точно волосы слепит в ком сильнее прежнего, можно и не пытаться. Вдалеке все ещё бродит пёс, так и не решаясь оставить мертвого курьера. Анселме его жаль, отправить его преданную душу прямо к хозяину, что ли. Она растоптала белку, вырвала больной сойке крылья, свернула новорожденному теленку шею — и каждый раз смотрела в искаженное в отвращении лицо Гейла или Шэдоухарт, не понимая, что произошло, ведь это всего лишь мысль. Мелькает, раз! Кровавая поволока, колющая боль в затылке, вызывающий только жалость маленький трупик в дрогнувших руках. Астарион томно вздыхает, его это все веселит, ему это что-то напоминает. — Он умер, вы были правы, — пёс наклоняет голову к земле, складывая уши. — Это ничего, малыш, — она протягивает руку из воды, чтобы ободряюще погладить, — но тебе придется его оставить, ты же не будешь сторожить его вечно. — Можно мне остаться при вас? — осторожно интересуется пёс, позволив дотронуться, но тут уже выныривая из-под руки. — Как хочешь, — Анселма опускает руку обратно в воду и сквозь темнеющие от прохлады пальцы проскальзывает водоросль. — Но здесь недалеко в роще есть семьи тифлингов с ребятишками, ты бы очень им пригодился. Пёс недолго топчется у берега, но все же решившись убегает вслед запахам живых через мостик, и Анселма больше не слышит, не чует его поблизости. Вот бы кто-нибудь и ей сказал, куда ей пойти, где она станет нужна. *** Селунитский храм прекрасен и в своей разрухе прекрасен ещё больше. Накрапывает дождь, едва попадая в костры, заставляя их раздражённо шипеть. Никого не осталось в живых — но ноющее чувство в груди сворачивается уютно, как маленькая ласка, наблюдая сделанное с лёгким разочарованием. Анселма зачерпывает ладонью пойло из лохани и, попробовав на язык, выливает желчно-желтую отраву обратно — когда целительница Нетти отравила ее, первыми отказали ноги, и всё поплыло, как она и обещала. Сердце всколыхнулось и забилось так быстро, так живо, боясь умереть больше её туманом окутанной головы. А когда Анселма сумела встать на ноги снова, целительница уже была мертва. — Дурное дитя, — тяжеленная рука приземляется Анселме на голову, и она ойкает, присев под ее весом. Хальсин легко исцеляет её пока не сильное отравление и с пару сильно глубоких кислотных царапин, виднеющихся в прорезях одежды. — Думаю, я все же сумею нагнать вас по дороге к Лунным башням, даже если сейчас вернусь в рощу. — У меня есть подозрения, что все это, — Анселма обводит рукой картину вокруг — битый мрамор, оскверненные статуи, костры и отравленные-убитые гоблинские тушки, которые ещё придется сердобольно обшаривать, — надолго. Можешь не сильно спешить. В твоём круге забыли о ценности жизни, как только ты ушёл. — Горько это слышать, сестра, — Хальсин наконец убирает руку, и Анселма отшагивает от горячей близости — кровь в нем так и кипит, почти пенится, даром что ли порвал хобгоблина Рагзлина пополам. Сравнить его не с кем, до него ей даже плотно сбитый, широкоплечий Гейл казался крупным, особенно в сравнении с лесными эльфами из рощи и постоянно недоедающими тифлингами-беженцами. Хальсин возвышается над ней массивом векового дерева, от него пахнет потрясающе притягательно — чужие желчные внутренности, собственный терпкий мускус, паленая шерсть, сворачивающаяся оплавленными твёрдыми клоками в обожжённых местах. Вспороть брюхо спящему зверю до того, как он успеет напасть. Анселма прижимает клейменную Абсолют ладонь к прохладной щеке в баюкающем жесте, спи, моя маленькая грешная радость. Перед тем как уйти Хальсин помогает Астариону и Шэдоухарт выйти на воздух, и они оба падают на вовремя подставленную скамью, как мешки с крупой. — Как же больно, — Астарион опрокидывает полсклянки найденного исцеляющего зелья себе в рот и жмурится. Шэдоухарт вздыхает и лениво потягивается, как отлежавшая бочок кошка, неохотно отпустив толстую шею Хальсина. — А где Гейл? — спрашивает Анселма, одновременно махая уходящему Хальсину на прощание, ему кажется это умилительно трогательным — он посмеивается и машет в ответ, после перекидываясь в медведя. — Кажется, нашел в закутке сдохшей дроу книжки и не может от них оторваться. Я даже завидую. Ноги бы моей здесь не было, все было зря, — Шэдоухарт жалеет обо всех решениях, которые их сюда привели. Она замечает, что клеймо на ладони Анселмы вспухает, как от инфекции. — Ты, кажется, и дня не можешь прожить, не заболев, совсем не работающий у тебя иммунитет. — Да? — Анселма рассеянно на нее оглядывается. Астарион протягивает ей склянку с остатком зелья, как будто оно может помочь, откидывается слегка назад и подставляет грязное лицо под мелкую дождевую морось. — Дварф уже порядком закоптился, может, попробуем, — мечтательно вздыхает Астарион, поглядев приоткрытым глазом в сторону согласно хмыкнувшей Анселмы. — Нет, вы это есть не будете, — Гейл встревает между ними, награждая Шэдоухарт пыльной непочатой бутылкой вина. Шэдоухарт едва радостно не подпрыгивает. — Только посмотрите, кто о нас вспомнил, — Астарион цокает языком. — Надо тебя подлатать? — Шэдоухарт поглаживает гладкий бок бутылки и отставляет ее на землю. — Не стоит, я в порядке, только весь в пыли, — Гейл отмахивается, тут же задумчиво почесав колючий подбородок, — боги, а можно ли будет нормально помыться в Андердарке… Он оглядывает бегло их компанию — окровавленные, потные, наспех вытащенные из мертвых и местами обугленные — тут по хорошему стирки руками на целый день, даже если руки будут магические. Анселма хихикает, проследив, кажется, весь задействованный мыслительный процесс в его голове. — Подумай об этом позже, можешь пока куснуть дварфа на пробу. — Фу, не буду, не уговаривайте, — Гейл снова отмахивается, но уже обеими руками. Магическое пламя взлетает выше всех руин, почти касаясь туч — темных, как глубоко больные синяки. Селуне покинула это место, и Абсолют теперь выжженна отсюда, кому теперь все это достанется, зловонное, рассыпавшееся и гниющее — мне, мне. Анселма расставляет руки, наслаждаясь теплом, совсем скоро они спустятся в Андердарк и продолжат идти к башням, искать ответы на вопросы, которые ещё даже не получается сформулировать. — Выглядишь угрожающе, — Шэдоухарт толкает ее бедром, — о чем думаешь? Анселма моргает, разглядывая сначала обугленные деревянные щиты, а потом розовую полоску обгоревшей от солнца кожи у Шэдоухарт в резных ключицах. Они ведь такие хрупкие, достаточно сильно сжать зубами, и они лопнут. Анселма вздыхает, как же голодно жить с такой головой. — Я? Стараюсь таким не заниматься, это больно, — Анселма морщит нос, заставив Шэдоухарт легко посмеяться. — Астарион выпил кого-то сегодня, но все равно ушел охотиться, скажи, — Шэдоухарт вздыхает, наклонившись поближе, — он ведь кусал тебя? Я видела рану от зубов на руке, когда ты умерла и одежда обгорела. Почему ты тогда ничего не сказала? — А, это? Пустяк, — Анселма берет ее за локоть, разворачивая, как для танца, — мы же друзья, почему бы не помочь друг другу. — А Уилл? Как думаешь, почему он ушел от нас? Не захотел помочь по-дружески? — немного язвит Шэдоухарт, подхватив движение, закружив партнёршу в хмельном неловком танце. Уилл нашел растерзанную драконицу под грудой перебитых ими накануне гарпий, и кажется, поняв достаточно о произошедшем, решил уйти. Эти руки, которыми она сжимает плечо и терзаемую тьмой Шар ладонь, были по всему телу невинной наивной девочки, раздирая серебряную твердую кожу. Чешуя осыпалась вокруг перламутровым блеском, ее скользкие внутренности, пахнущие кислотой и прелой листвой, смешались и перепутались. Анселма лихорадочно осматривала труп перед собой — что она съела, что именно она съела? Почему оно ощущается так тяжело в желудке, словно бы она сожрала острый по краям камень, почему она вообще всё это сделала? Она помнит, что закричала, тогда Астарион и пришел. — Наверное, ему не понравилась атмосфера вокруг нас. Шэдоухарт смеётся слегка маньячно. — О да, слишком много тайн, слишком много грехов. Я удивляюсь, почему Гейл от нас никак не уйдет. Анселма наклоняет голову к ее плечу. — Он понимает, что у него нет выбора. — И то правда, — кивает Шэдоухарт, отпустив ее талию, чтобы она сделала оборот вокруг себя, но Анселма запинается и тянет ее за собой, заставляя упасть. — И что ты хочешь сделать, неуклюжее создание? В ядовито-зеленых глазах интерес, смешанный с винным забвением — Анселма целует Шэдоухарт без задней мысли, пробуя ее терпкий рот на вкус, мягкий язык, толкнувшийся навстречу, обречённый вздох, утонувший в поцелуйной неге. Но Шэдоухарт болезненно зажмуривается и отворачивается. — Прости, — Анселма трогает росчерк тонкого шрама на ее щеке. — Это терпимо, — Шэдоухарт коротко вздыхает, отмахиваясь от ее руки, и поднимается, — я переживу. — А я? — Анселма хихикает, пламя вокруг вскипает и, кажется, становится только злее — и как только Гейл его сотворил, чудеса. — Кто тебя знает, — пожимает плечами Шэдоухарт, запрокидывая голову, — не отведешь меня спать? А то я сейчас снова упаду на тебя, и в этот раз окончательно. — Не то чтобы я была сильно против, — Анселма встаёт следом, колени позорно скрипят. В покоях по счастливой случайности сожжённой изнутри гоблинской жрицы светло и немного душно, Гейл полистывает очередной пыльный фолиант без большого интереса — он собрал себе уже маленькую коллекцию, которую заколдовывает, чтобы не оттягивала руку, когда он тащит эту очень нужную кипу бумаги за собой повсюду. Анселма проводит Шэдоухарт до кровати, жалобно скрипнувшей под ее весом. — Я думала, ты уже спишь. — Нет, я не… Не получается. Вы ложитесь, я посторожу. Навряд ли в ближайшем будущем на нашем пути нам ещё раз светит повстречать кровать. Анселма хмыкает, слезая с края кровати в сторону рюкзаков, чтобы пошарить в своем — себе она завела коллекцию из найденных камешков и косточек, ей нравится их перебирать и думать, чьи они и откуда. Она находит кольцо с блескучим розовым опалом, которое хотела спихнуть Гейлу ещё раньше, но он тогда поглотил целый двуручный меч и голодал не сильно, а она успела неаккуратно сдохнуть. — Дай руку, у меня сюрприз для тебя. Гейл удивлённо отвлекается от книги на подозрительно надвинувшуюся на него спутницу. Анселма жестом указывает подчиниться, и Гейл протягивает ей руку — кольцо налезает только на мизинец. — Мы разве настолько хорошо знакомы, не сильно ли рано? — Гейл отставляет руку подальше манерно полюбоваться кольцом, завиток плетения окутывает пальцы, и он почти смущённо хмыкает. — Спасибо, дорогая. Ничего не болит? — Только то, что уже не вылечить, — она наклоняет голову, чтобы заглянуть ему в лицо снизу. — Послушай, а вдруг ты будешь обречён на магический голод настолько, что тебе придется поглотить плетение из живого существа, ты это сделаешь? — Не думаю, что это возможно. Но даже если такая возможность появится и будет единственным выходом из ситуации, я не думаю, что смогу этого сделать. — Ты уверен? Сфера наливается предвкушением, это чувствуется в ее обжигающем холоде, сжимающем его горло — Гейл качает головой, прикрыв потемневшие глаза. — Ты шарилась в моей памяти, не так ли? Нет своей — залезу в чужую? И много ты увидела? — Достаточно. Было страшно. — Ещё бы. А мне как было страшно, я думал, что меня разорвет на части, и я умру прямо на том месте, — Гейл оглядывается на Шэдоухарт, которая перевернулась на другой бок, и понижает голос. — Будь добра больше никогда так не делать, поняла? — Расскажешь, что с тобой произошло? — Нет, — хмыкает Гейл, растирая кончик жёлтой страницы меж пальцев. Анселма не сдерживается и коротко смеётся — он забавный, когда злится. Гейл возвращает свое внимание к книге, гневно переворачивая страницу, едва ее не оторвав, а Анселма к Шэдоухарт — ложится рядом и даёт ей перекинуть через себя ногу. Волосы у нее гладкие и рассыпающиеся пахнут лавандой и костром, хочется их потрогать. Анселма берет ее больную руку в свою с клеймом — и кажется, даже Шар разочарованно отворачивается, раз предсказуемой вспышки за жестом не следует. — Смотрит ли мой бог на меня также, как твой, также ему противно все, что я делаю? — Анселма не ждёт ответа, его не будет, пока она не вспомнит — но вспомнит ли, она теперь больна и больна перманентно. При большом желании и наличии опытного жреца можно приделать обратно и руку, и ногу, но калеченную намеренно голову спасет только острие топора. — Может, я была ему так омерзительна, что он решил оставить меня? Шэдоухарт бубнит что-то вроде просьбы заткнуться уже наконец, и Анселма едко хихикает, ероша ей волосы. Это ей знакомо, будто она так уже делала — эдакий позабытый привет из прошлого. Она целовала в мягкие щеки тифлингских детишек и щекотала противных сорванцов до икоты, особенно досталось спасенному от гарпий Миркону, с его фиалковыми глазами и блестящими кудряшками. Анселма бы с удовольствием забрала мальчугана себе, хоть живого, хоть мертвого, такой он хорошенький пищалка, а как он бесил Лаэзель одним своим присутствием — загляденье. И все эти нежности кажутся ей знакомыми и уже прожитыми, значит, где-то у нее остались дети, младшие братья или сестры, кто-то кого она готова была удавить от всей своей любви. Этой ночью она узнает, среди текущих от жара тел и неизбежного запаха разложения, что у нее есть отец, но не обещанный ей отец деревьев, Сильванус — он есть, и он все ещё любит ее, он обязан. Она есть у него, и он есть.