Нравится

Ваня Рубайло думает, что уже насквозь пропах «Золотой Явой» и скрипучей кроватью из общежития. По крайней мере, запах вышеупомянутых вещей он слышит чаще, чем собственный парфюм. Не стоит говорить о том, что его всё устраивает, но ради лёгкой драмы можно и чуть-чуть повозмущаться на Андрея Каверина, который и стал виновником. Андрей же шутки ради пару раз «случайно» роняет сигаретный пепел на чужую растянутую футболку, готовясь к новой порции негодования от Вани. Больше, чем прогуливать гражданское право в общежитии, Андрею нравился только запах Вани. От него пахло дешёвым хозяйственным мылом, учебниками, чуть затёртыми от постоянного использования, и чем-то своим, бесконечно родным. Андрей бы всю жизнь посвятил лишь на то, чтобы утыкаться носом в волосы Ивана и вдыхать аромат. Каверин пару раз задумывался о том, что это больше похоже на какую-то зависимость или манию, но Ваня сразу же откидывал подобные чужие мысли, когда оставлял невесомый поцелуй на подбородке. Больше, чем открывать новую пачку «Золотой Явы», Андрею нравились Рубайловские губы, которые так идеально совпадали рельефом с его собственными. Они могли уничтожить все переживания и проблемы, только лишь прикоснувшись к холодной коже и пустив по ней табун мурашек. Губы у Вани всегда были сухими, потресканными, потому что тот пренебрегал вазелином, считая это слишком «пидорским». Они не были похожи на пухлые и ярко-вишневые губы, какие обычно были у звёзд порно-карточек. И, возможно, именно это и манило Андрея вновь и вновь прикасаться к ним. В этом было что-то слишком особенное, слишком секретное, и такое, что могли позволить только лишь одни. Больше, чем практика в следственном комитете, Андрею нравились ладони Вани. Они всегда были теплыми, почти горячими, в отличии от Каверинских. Слегка шершавыми и сухими от хозяйственного мыла, но бесконечно мягкими при прикосновениях. Его ладони согревали в самые холодные дни, а затем обжигали в особенно горячие ночи. Они слишком ласково прикасались к Андрею, ласковее, чем следовало. Каверин от этого не плыл, а по самые уши тонул, не пытаясь всплыть. На этом самом дне они были вдвоём, бесконечно прикасались друг к другу без необходимости прятаться от чужих глаз. Любить Ваню было на грани с законом. Это было что-то похожее на запретный плод, который невозможно сладок. Любить Ваню — было чем-то теплым, что оседало на кончиках пальцев и растекалось по венам, стоило лишь посмотреть на того чуть дольше положенного. Андрею нравилось любить Ваню, потому что тот всегда отвечал взаимностью. Он подобно коту ластился поближе, прижимался всем телом и душой к Андрею, давая себя на растерзание. И Ваня всегда знал, что вместо растерзания его ждет бесконечное зализывание ран. Однажды он позволил себе показать, где болит сильнее всего, ожидая удара. Андрей же в ответ поглаживал это самое место, залечивая каждую царапину. Им двоим так нравилось лежать на постели, перед этим нагло выгнав остальных сожителей из комнаты. Им двоим так нравилось касаться друг друга, залазить пальцами в самую душу и исследовать так всё. Так нравилось целоватьцеловатьцеловать и любитьлюбитьлюбить. Не нравилось оправдываться перед комендантом за следы пепла на постельном белье, потому что Каверин не соизволил покурить в форточку. Не нравилось прятаться от всех, чтобы провести лишнюю минуту вместе. Не нравились слухи в СПбГПУ про них. Слухи были отвратительными, пошлыми и совсем не гласили правды. Они не говорили о бесконечной любви между Андреем и Ваней. Они говорили ужасные пошлости и другие омерзительные подробности, которых никогда не было в их отношениях. Это всё неправда, и Каверин с Рубайло это знали. Они не пытались доказывать другим, что это не так. Им достаточно было вновь нежно коснуться друг друга, чтобы все остальное оставалось неважным. Им нравилось касаться, целовать и любить.